С портиком, поддерживаемым колоннами, дом, где была квартира Сюзанны Дрю, представлял собой нечто среднее между греческими храмами и особняками на плантациях в южных штатах и выкрашен был вместо белого в голубой цвет. Чувствуя себя совсем затерянным среди колонн, проходным коридором, отделанным под мрамор, я прошел к знакомой квартире. Мисс Дрю не было.

Я взглянул на часы: было около пяти. Вполне вероятно, что после завтрака с Хиллманом она пошла на работу. Я вышел и уселся в машину, наблюдая за бурным движением транспорта в часы пик.

Почти сразу же после пяти из потока машин вынырнуло желтое такси и встало позади меня. Вышла Сюзанна. Я подошел к ней, когда она расплачивалась с шофером. Увидев меня, она выронила пятидолларовую бумажку. Шофер поднял ее.

— Я знала, что ты навестишь меня, Лью, — сказала она не очень уверенно. — Зайдешь?

Она долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Ее красивая комната на этот раз показалась мне убогой и жалкой, подобно сцене, на которой было дано слишком много спектаклей. В свете заканчивающегося дня она казалась какой-то захудалой, далеко не новой.

Сюзанна бросилась на софу, вытянув свои прекрасные длинные ноги.

— Я совершенно разбита, приготовь себе что-нибудь выпить.

— Я бы не хотел пить, у меня впереди еще длинная ночь.

— Это звучит зловеще. Тогда приготовь мне. Сделай коктейль «Путешествие на край ночи» и добавь туда немного белены. Или зачерпни чашечку из Леты.

— Ты устала.

— Я работала весь день.

— Было бы неплохо, если бы ты немного успокоилась. Я хотел серьезно поговорить с тобой.

— Какая милая шутка!

— Замолчи.

Я приготовил ей выпить, и когда принес бокал, она сразу немного отпила.

— Спасибо, Лью. Ты действительно славный.

— Прекрати эту фальшивую болтовню.

Она взглянула на меня, и я увидел в ее глазах боль.

— Я не сказала ничего особенного. Ты что, рассердился? Может быть, мне не стоило оставлять Стеллу одну, но она еще спала, а мне нужно было идти на работу. Во всяком случае, она дома и с ней ничего не случилось. Как раз перед тем, как уйти из офиса, я разговаривала с ее отцом, он позвонил мне, чтобы поблагодарить.

— Поблагодарить?

— Да, и устроить форменный допрос о тебе и еще кое о чем. По-видимому, Стелла опять ушла из дома. Мистер Карлсон просил меня сразу же сообщить, если она появится здесь. Мне сообщить?

— Это неважно. Дело сейчас не в Стелле.

— Во мне?

— Дело в твоем участии в этом. Ты оставила Стеллу утром не потому, что тебе надо было ехать на работу. Ты завтракала с Ралфом Хиллманом, и я хочу, чтобы ты знала, что мне это известно.

— Но это же было на людях, — сказала она совсем некстати.

— Какое это имеет значение? Я ничего не имел бы против, если бы это был завтрак в постели. Но суть в том, что ты пыталась скрыть это от меня, а это чертовски важный факт.

Боль в ее глазах исчезла, и возник было гнев, но наружу так и не вышел. Гнев был еще одной уловкой, и она, наверное, поняла, что им пришел конец. Закончив пить, она сказала по-женски очень горько:

— Это важно для тебя лично или по другим причинам?

— И то, и другое. Я сегодня разговаривал с миссис Хиллман, вернее, большей частью говорила она.

— Обо мне и о Ралфе?

— Да. Это был очень приятный разговор для каждого из нас. А теперь я хотел бы послушать тебя.

Она отвернулась. Ее черные волосы поглощали почти весь свет, падавший ей на голову. Все это выглядело так, словно образовалась зона полной черноты в форме ее головы.

— Это не то событие в моей жизни, которым я могла бы гордиться.

— Потому что он много старше тебя?

— Это только одна причина. Теперь, когда я сама стала старше, я узнала, как это ужасно — пытаться увести мужа у другой женщины.

— Тогда зачем же ты продолжаешь это?

— Я не продолжаю! — воскликнула она с возмущением. — Все это закончилось почти сразу же после того, как началось. Если миссис Хиллман думает по-другому, она просто поддается своему воображению.

— Я тоже думаю по-другому. Сегодня утром ты с ним завтракала. На днях он звонил тебе по телефону. Тот самый звонок, который ты отказалась объяснить.

Она медленно повернула ко мне лицо.

— Но это же еще ничего не значит. Я не просила его звонить мне. И я встретилась с ним сегодня только потому, что он был в полном отчаянии, ему было необходимо поговорить с кем-нибудь, а я не хотела, чтобы это слышала Стелла. Если уж тебе так нужна правда, он даже и не пытался приставать ко мне.

— Ему действительно было очень тяжело?

— Не знаю. Я не видела его около семнадцати лет и была поражена тем, как он изменился. А этим утром он совсем сдал: был выпивши и сказал, что не спал всю ночь, бродил по Лос-Анджелесу в поисках сына.

— Я тоже провел кое-какие поиски, и никто не пошел со мной под руку завтракать.

— Ты действительно ревнуешь меня к нему, Лью? Но он же старик, разбитый жизнью старик!

— Ты слишком усердно протестуешь.

— Я и сама понимаю. Сегодня утром у меня было жуткое предчувствие каких-то крупных событий в моей жизни. Не только в связи с Ралфом Хиллманом...

Она оглядела свою комнату так, словно осознала ее убогость, которую вдруг почувствовал я часом раньше.

— Но ничего нельзя выбросить из своей жизни.

— Как ты встретилась с ним?

— Сделай мне еще выпить.

Я приготовил смесь и принес ей.

— Когда и как ты с ним встретилась?

— Это было в марте сорок пятого, когда я работала у «Уорнеров». Группа морских офицеров пришла на студию для просмотра нового военного фильма. После просмотра они организовали вечеринку, тут все и началось. Ралф напоил меня, привез в отель «Барселона», где и посвятил в украденное наслаждение незаконной любви. Все было для меня в первый раз: в первый раз выпила, в первый раз оказалась в постели.

Она помолчала и осевшим голосом добавила:

— Если бы ты остался со мной, Лью, все было бы намного легче.

Я подложил ей под ноги подушку.

— Но ты говоришь, это не продолжается?

— Все это было только несколько недель. Я буду с тобой честна: я любила Ралфа. Он был красивый, смелый и все такое.

— И женатый.

— Именно поэтому я и ушла от него. Миссис Хиллман, его жена, знала о нашей связи, пришла ко мне, между нами произошла сцена. Я не знаю, чем бы все это кончилось, если бы там не было Кэрол. Она успокоила нас обеих, участливо поговорила с каждой. У Кэрол хватало своих неприятностей, но она умела смягчать тяжелые ситуации.

— А что там делала Кэрол в этот момент?

— Она жила у меня, разве я тебе не говорила? И при ней Эллен Хиллман подробно объяснила мне, что я сделала с ней и ее замужеством. Все уродство моего поступка. Я ответила, что теперь мне не по силам будет продолжать эту связь, и она этим удовлетворилась. Она очень чувствительная женщина, по крайней мере, была такой. Ты ведь ее знаешь.

— Она всегда была такой, да ведь и Ралф очень чувствительный мужчина.

— И тогда он был таким же.

Чтобы проверить ее честность, я задал ей вопрос:

— Кроме визита Эллен Хиллман, у тебя были еще причины уйти от Ралфа?

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала она, не выдержав проверки на честность, хотя, возможно, ей изменила память.

— Откуда Эллен Хиллман узнала о тебе?

— Ах, это! — Стыд выплеснулся из глубины ее души наружу. Это было видно по ее лицу. — Полагаю, Эллен Хиллман рассказала тебе? — почти пролепетала она.

— Она упомянула о фотографии.

— Она показала ее тебе?

— Для этого она слишком хорошо воспитана.

— Это мерзкая острота!

— Я другое имел в виду. Ты становишься параноиком.

— Да, доктор. Не использовать ли мне этот удачный случай и не рассказать ли тебе о своих миражах?

— Думаю, этот случай может найти лучшее применение.

— Не сейчас, — сказала она быстро.

— Не сейчас.

Прояснив темные события ее прошлого, мы ощутили какую-то близость, по крайней мере, взаимопонимание.

— Мне очень неприятно, что я был вынужден поднять весь этот мусор со дна памяти.

— Знаю. Я знаю о тебе очень много. Даже знаю, что у тебя есть еще вопросы.

— Кто сделал фотографию? Отто Сайп?

— Он присутствовал при этом. Я слышала его голос.

— Ты не видела его?

— Я спрятала лицо, — сказала она. — Когда сверкнула лампа вспышки, мне показалось, что весь мир рухнул. — Она закрыла лицо руками. — Я думаю, что в дверях стоял еще один человек, который и сделал снимок.

— Гарольд Харлей?

— Должно быть. Я не видела его.

— Когда это точно было?

— Этот день я помню всегда. 1 апреля 1945 года. Какое это имеет значение?

— Мир не может рухнуть. Все наши жизни связаны воедино. Все связано. Главное, обнаружить связь.

— И в этом твоя жизненная миссия, да? — проговорила она с иронией в голосе. — Люди тебя не интересуют, интересуют только их связи?

Я засмеялся. Она тоже слегка улыбнулась, но глаза ее оставались грустными.

— Есть еще одна связь, в которой нам предстоит разобраться. Но она касается уже не людей, а телефона.

— Ты имеешь в виду этот звонок Ралфа?

— Он хотел, чтобы ты сохранила его в полной тайне. Почему?

Она смутилась и, чтобы скрыть это, переменила позу, подобрав под себя ноги.

— Я не хотела оставлять его одного в трудную минуту. Я многим ему обязана.

— Пожалуйста, оставь эти сентиментальные рассуждения, ближе к делу.

— Зачем ты оскорбляешь меня?

— Прошу прощения. Не обращай внимания.

— Хорошо. Он узнал, что ты виделся со мной, и заявил, что нам необходимо договориться и отвечать на твои вопросы одно и то же. Он сказал тебе, что никогда не встречался с Кэрол, но он знал ее. Когда был арестован Майкл Харлей, она обратилась к нему за помощью. Тогда он сделал для нее все, что мог. Я не должна была говорить тебе, что Кэрол его очень заинтересовала.

— Он заинтересовался Кэрол?

— Не так, как ты предполагаешь, — сказала она, подняв голову. — Я была его девушкой. Ему просто не понравилось, что такая очаровательная девочка, как Кэрол, живет совсем одна в «Барселоне», и он просил меня взять ее себе под крыло. Под мое надломленное крыло, что я и сделала.

— Все это звучит очень наивно.

— Но так и было. Клянусь тебе. Кроме того, Кэрол очень нравилась мне. В то лето в Бербанке у меня было ощущение, что ребенок, которого она ждала, принадлежит нам обеим.

— У тебя был когда-нибудь ребенок?

Она горько покачала головой.

— И теперь уже никогда не будет. Однажды мне показалось, что я забеременела, той самой весной, о которой я говорила, но врач сказал, что ничего нет, просто мое ощущение вызвано слишком большим желанием иметь ребенка.

— Когда Кэрол жила у тебя, врач осматривал ее?

— Да, я сама водила ее. Естественно, она ходила к тому же врачу. Его фамилия была Вайнтрауб.

— Он принимал ее ребенка?

— Не знаю. Помню, что в то время она ушла от меня и вернулась к Майклу. А с доктором Вайнтраубом я больше не встречалась, слишком это неприятные воспоминания.

— Он сам показался тебе неприятным?

— Нет, я имею в виду воспоминания о Хиллмане. Это он послал меня к нему. Думаю, на флоте они были приятелями.

Лицо Вайнтрауба снова возникло у меня в памяти, и я тут же вспомнил, где видел его, более молодого, и тоже сегодня. Вайнтрауб был среди группы летчиков, снятых на палубе авианосца, и снимок этот висит сейчас на стене в библиотеке Хиллмана.

— Смешно, — сказала Сюзанна, — как имя человека, о котором ты не вспоминала 17 или 18 лет, вдруг за какие-нибудь два часа всплывает снова и снова. Так это произошло с Вайнтраубом.

— Его имя всплыло еще в каком-нибудь контексте?

— Да, сегодня днем в офисе. У меня был очень странный телефонный разговор, а потом и посетитель. Я хотела рассказать тебе о нем, но за всеми делами это совершенно вылетело из головы. Этот человек тоже интересовался доктором Вайнтраубом. Он не хотел называться, но, когда я поднажала, сказал, что фамилия его Джексон.

— Сэм Джексон?

— Имени он не назвал.

— Сэм Джексон, негр средних лет, с очень светлой кожей, который выглядит и разговаривает так, как джазовые музыканты, когда у них нет ни гроша.

— У этого юноши тоже, видимо, не было ни гроша, это точно, но это определенно не Сэм. Может быть, это сын Сэма? Ему не больше восемнадцати.

— Опиши его.

— Тонкое лицо, очень приятные черты, крайне возбужденные темные глаза, настолько возбужденные, что он даже испугал меня. Он мог бы показаться интеллигентным, если бы не был так напряжен.

— Чем он был возбужден? — спросил я, чувствуя, что и сам начал волноваться.

— Думаю, смертью Кэрол. Он не сказал об этом прямо, но спрашивал, не знала ли я Кэрол в сорок пятом году. Видимо, он прошел весь мой путь, начиная от Бербанка, пытаясь разыскать меня. Он был даже у старого секретаря «Уорнеров», с которым я до сих пор поддерживаю связь, и использовал имя Кэрол. Он хотел узнать все о ребенке Харлея и, когда я ничего не смогла ему рассказать, спросил, к какому врачу обращалась Кэрол. Я назвала ему доктора Вайнтрауба, и это его удовлетворило. Я успокоилась только тогда, когда отделалась от него.

— Очень жаль, что ты отделалась.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Ты предполагаешь, что это мог быть сын Харлея?

Я не ответил, достал свою коллекцию фотографий и развернул ее веером. Руки мои мелко дрожали.

— Разве он не умер, Лью? — испуганно спросила Сюзанна.

Я протянул ей одну фотографию.

— Лью, я не хочу больше смотреть на фотографии мертвецов.

— Здесь живой человек. По крайней мере, я надеюсь, что живой. — Я показал ей фотографию Тома Хиллмана.

— Да, именно он разговаривал со мной, только одет был намного хуже, чем здесь. Это ребенок Харлея?

— Думаю, что да. Он также тот самый ребенок, которого усыновили Ралф и Эллен Хиллманы. Не создалось ли у тебя впечатление, что прямо от тебя он отправился к Вайнтраубу?

— Да. — Она тоже была взволнована. — Все это похоже на древний миф. Он разыскивает своих настоящих родителей.

— Черт побери! Оба его родителя мертвы. В котором часу ты видела его?

— Около четырех часов.

— Сейчас почти шесть. — Я подошел к телефону и позвонил в офис к Вайнтраубу. Дежурная ответила, что офис уже закрыт, а девушка на коммутаторе не решилась дать мне ни домашнего адреса Вайнтрауба, ни его телефона, ни телефона старшего дежурного в здании. Я попросил ее записать мое имя и номер телефона Сюзанны. Теперь оставалось ждать, когда Вайнтрауб сам позвонит мне, если, конечно, позвонит.

Прошел час. Сюзанна поджарила мне мяса и сама поела без всякого аппетита. Мы сидели за мраморным столиком в патио, и она рассказывала мне все о мифах и о том, как они видоизменялись. Ее отец читал по этому предмету курс лекций. Время шло, и я беспокоился о мальчике все больше и больше. Гамлет пришел к кровавому концу, Эдип убил своего отца, женился на матери, а затем ослепил себя.

— Том Харлей, — сказал я негромко. — Том Харлей, Хиллман, Джексон. Он знал, что он не настоящий сын Хиллманов, думал, что его подбросили эльфы.

— Это тоже миф.

— Я говорю о реальной жизни. Он бросил своих приемных родителей и пошел искать настоящих. Как странно, что они оказались именно Харлеями.

— Ты совершенно уверен, что он ребенок Харлея?

— Это следует из всего, что я знаю о нем. Кстати, это объясняет и то, почему Ралф Хиллман попытался скрыть факт своего знакомства с Кэрол. Он не хотел, чтобы всплыла наружу история с усыновлением.

— Почему?

— Он держал это в секрете от всех и на этой почве, по-видимому, немного свихнулся.

— У меня сложилось такое же впечатление сегодня утром. — Она прикоснулась к моей руке. — О Лью, ты не думаешь, что он мог совершенно сойти с ума и убить Кэрол собственными руками?

— Возможно, но маловероятно. Ты хочешь сказать, что именно это и мучило его утром?

— Больше того. У него было ощущение, что земля разверзлась у него под ногами. Он думал, что я пойму его состояние и помогу собрать осколки его жизни. Через семнадцать лет он нанес мне второй сокрушительный удар.

Она сказала это с презрением, которое в равной степени отнесла и к Хиллману, и к себе.

— Я не совсем понимаю.

— Он попросил меня выйти за него замуж, Лью. Это так соответствует современным нравам: прежде чем разорвать настоящий брак, вы пытаетесь подготовить почву для будущего.

— Не понимаю, что он имел в виду. Он говорил о своих намерениях в отношении Эллен?

— Нет. — Сюзанна побледнела, как призрак.

— Ну, надеюсь, он имел в виду только развод. Каков был твой ответ?

— Мой ответ?

— Твой ответ на его предложение?

— О! Я сказала ему, что жду более приятного варианта.

Ее темные глаза со значением посмотрели на меня. Я же сидел, мучительно подыскивая вразумительный ответ. Спас меня телефонный звонок. Я взял трубку.

— Арчер слушает.

— Это доктор Вайнтрауб. — В голосе его уже не было былого спокойствия. — Со мной только что произошел из ряда вон выходящий случай...

— Вы видели сына Хиллмана?

— Да. Он пришел ко мне как раз тогда, когда я собирался уходить, и задал тот же самый вопрос, что и вы.

— Что вы ответили ему, доктор?

— Я сказал ему правду. Но он уже ее знал: он хотел знать, действительно ли Майкл и Кэрол Харлей его родители. Это действительно так.

— Как он на это отреагировал?

— Боюсь, что очень бурно. Он ударил меня и разбил мне очки. Без них я практически слепой. И убежал от меня.

— Вы сообщили полиции?

— Нет.

— Сообщите немедленно и скажите, кто он!

— Но его отец, его приемный отец не разрешил бы мне...

— Я знаю, как это бывает, когда имеешь дело со своим старым командиром, доктор. Одно время он был вашим командиром, не так ли?

— Да, я был в его эскадрилье.

— Но это было уже давно, поэтому сейчас предоставьте Хиллману самому позаботиться о себе. Вы позвоните в полицию, или это сделать мне?

— Позвоню. Я понимаю, что вы не можете оставлять на свободе мальчика, учитывая его состояние.

— О каком состоянии вы говорите?

— Он чрезвычайно возбужден и, как я сказал, очень бурно на все реагирует.

«С его наследственностью, — подумал я, — едва ли это удивительно».

Глава 24

Поцеловав на прощанье Сюзанну, я поехал по направлению к автобусной станции в Санта-Монике. До девяти время еще было, и я решил предпринять очередную атаку на Бена Дали.

По Сан-Винсенте я спустился к побережью.

Солнце наполовину скрылось за горизонтом, окрасив небо и океан в кроваво-красные тона. Розовые отсветы коснулись даже фасада старой «Барселоны». Толпа зевак на шоссе поредела, но некоторые все еще стояли в ожидании, что произойдет нечто такое, чего им никогда не доводилось видеть. Вечер был теплый, большинство гуляющих оделись в светлые костюмы. Только один выделялся строгим темно-серым костюмом и темно-серой шляпой. Он показался мне знакомым.

Повинуясь какому-то импульсу, я остановил машину и вышел. Это был Гарольд Харлей. На нем был черный галстук, который, несомненно, выбрала Лилла. Мрачное выражение лица стало еще более резким, когда он увидел меня.

— Мистер Арчер?

— Так и не можете забыть меня, Гарольд?

— Нет, хотя все теперь изменилось, даже человеческие лица. Или вот этот отель. Сейчас он — только груда хлама, а когда-то казался таким приятным местом. Да и небо совсем не такое. — Он поднял глаза к багровым облакам. — Оно выглядит так, будто его раскрасили от руки, оно фальшиво, как жизнь на нем, о которой мечтают на земле.

Он говорил, как художник. Я подумал, что он, может быть, и стал бы художником, если бы у него было другое детство.

— Прекрасно понимаю вас. Ведь вы так любили своего брата.

— Не только я. Но дело не в этом. Я ненавижу Калифорнию. Я не нашел здесь счастья. Ни я, ни Майкл. — Он сделал неопределенный жест в сторону скопления полицейских машин. — Решил вернуться в Айдахо.

Я отвел его от толпы зевак.

— Что изменилось бы, если бы ваш брат вернулся в Айдахо?

— Вы думаете, я знаю что? Старик всегда говорил, что Майкл кончит на виселице. Но виселицу он все-таки обманул.

— Я вчера разговаривал с вашим отцом.

Гарольд резко обернулся и уставился на меня.

— Он здесь, в городе?

— Я вчера был в Покателло.

Он смутился, но успокоился.

— Как он?

— Думаю, все так же. Почти свихнулся. Вы не говорили мне об этом.

— Вы и не спрашивали. Во всяком случае, он не всегда был таким.

— Мне бы не хотелось встретиться с ним еще раз.

— Еще бы!

Он опустил голову, и в последних лучах уходящего солнца мне удалось рассмотреть старые следы нафталина на его шляпе и новый кожаный ремешок на ней.

— Вам не в чем упрекнуть себя. То, что я увидел, мне многое объяснило.

— Знаю. Старик буквально терроризировал Майкла еще в детстве. Когда-нибудь он ответит за то, что сделал Майклу и мне. Майкл уехал из дома и никогда не возвращался туда. Кто может упрекнуть его за это?

— Но вы остались?

— Только на время. Я был достаточно хитер и попытался заранее подыскать себе место. В конце концов я уехал оттуда в Калифорнию, поступил в школу фотографов, где выучился кое-чему.

Меня интересовал еще целый ряд вопросов, касающихся совместной жизни Майкла Харлея и Кэрол Браун — начиная с Айдахо и кончая Калифорнией. То, что было в начале, стало для меня уже достаточно ясным, несколько смущала середина, а самый конец и вовсе терялся во мраке.

— Я разговаривал с родителями Кэрол, — сказал я. — Она была у них в начале лета и оставила в своей комнате чемодан. Письмо, найденное в нем, открыло мне глаза на причину, по которой вы обвиняете себя в том, что способствовали преступлению Майкла.

— Вы видели мое письмо? Больше я никогда не буду писать таких писем, как это. Но я хотел как лучше. — Он снова опустил голову.

— Очень трудно предвидеть то, что ожидает впереди, и предугадать, к чему могут привести даже незначительные поступки. Вы ведь не собирались предлагать Майклу ничего плохого?

— Господи! Конечно, нет.

— Тем не менее ваше письмо помогло мне. Оно привело меня сюда, к Отто Сайпу, и я надеюсь, что в конце концов приведет к мальчику. Он находился здесь с утра понедельника до вечера в среду.

— Вот оно как!

— Вы хорошо знали Отто Сайпа?

Только не этого вопроса ждал Гарольд Харлей. Если бы он мог, то, наверное, провалился бы сквозь землю, оставив свой темно-серый выходной костюм, черный галстук и пыльную шляпу здесь, на кривых сучьях магнолии, вместе с ее высохшими листьями.

— Он был товарищем Майкла, — сказал он так тихо, что я едва расслышал. — От брата я узнал о Сайпе. Он тренировал Майкла, готовя его к карьере боксера.

— А к какой карьере готовил он вас, Гарольд?

— Меня?

— Вас. Разве не Сайп предложил вам работать фотографом здесь, в отеле?

— Ну, это не в счет... Я был братом Майкла.

— Я убежден, что вы должны были что-то делать за это. Не хотел ли Сайп, чтобы вы помогли ему в его побочной работе?

— Что за побочная работа?

— Шантаж.

Он так резко мотнул головой, что шляпа чуть не свалилась на землю.

— Честное слово, я не имел никакой доли в его доходах. Он установил мне стандартные цены за те фотографии, платил жалкие доллары за такой риск, а если бы я отказался, то потерял бы работу. Я ушел сразу же, как только появилась возможность. Это был грязный бизнес.

Он всматривался в постепенно исчезающий фасад отеля. Сейчас, в сумерках, фасад был совершенно белым.

— Я никогда не имел никакой выгоды от этого, никогда не знал, что это были за люди.

— Кроме одного раза.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Разве не вы сделали фотографию капитана Хиллмана и его девушки?

Он побледнел и покрылся потом.

— Не знаю. Я никогда не знал имен.

— Прошлой весной, в Ньюпорте, вы узнали Хиллмана.

— Конечно же, он был старшим помощником на судне Майкла. Я встретил его, когда в тот раз поднялся к нему на борт.

— А не в другой раз?

— Нет, сэр.

— Когда вы и Майкл были арестованы? Весной сорок пятого?

Он кивнул.

— Пятого марта. Никогда не забуду этот день. Это был единственный раз, когда меня арестовали. После того, как меня выпустили, я больше никогда туда не попадал. До сих пор.

Он вновь осмотрел это место, которое, казалось, предало его во второй раз.

— Если вы правильно назвали дату, то фотографию, которой я интересуюсь, делали не вы. Она выполнена первого апреля.

— Я не лгу. К тому времени у Отто Сайпа был другой парень.

— Почему он получил в отеле такую большую власть?

— Думаю, он сделал что-то для правления. Много лет назад он замял какое-то дело, касавшееся кинозвезд, останавливавшихся там.

— Когда Майкл сбежал с корабля, он скрывался здесь?

— Да. Я предоставил ему и Кэрол свою комнату, мне ее дали, потому что я работал в отеле. Сам я спал в служебном помещении. Думаю, Отто Сайп разрешил Кэрол остаться в той комнате и на время, пока мы были арестованы.

— Это та комната, что в конце коридора, следующая после его?

— Да.

— Там стояла медная кровать?

— Да. Ну и что?

— Ничего. Просто удивляюсь. Они не меняли обстановку еще с войны. Эта общая ванная, расположенная между обеими комнатами, была бы очень удобна для Сайпа, если бы он заинтересовался Кэрол.

Харлей покачал головой.

— Нет, для женщин он был бесполезен, и Кэрол для него ничего не значила. Она уехала отсюда сразу же, как только получила новое предложение: перебралась к подруге в Бербанк.

— К Сюзанне.

— Да, ее звали именно так. — Гарольд оживился. — Никогда не встречал ее, но, наверное, она хороший человек.

— А что за девушка была Кэрол?

— Кэрол? Она была красавицей. Когда у девушки такие глаза, тебе больше ни о чем не надо думать. Я всегда полагал, что она просто наивная девочка. Но Лилла говорит, что она может написать целую книгу о том, чего я не знаю о женщинах.

Я взглянул на часы: девятый час. Гарольд мог бы мне еще пригодиться, если только он способен на это. Отчасти для того, чтобы это проверить, я попросил его перейти шоссе, чтобы повидать старого знакомого, Бена Дали. Он не отказался.

Бен угрюмо взглянул на нас с порога своей конторки, залитой ярким светом.

Когда он признал Гарольда, настроение его явно улучшилось. Он вышел, намеренно не замечая меня, и пожал ему руку.

— Давно не виделись, Гар!

— И я тебя давно не видел, Бен.

Они заговорили друг с другом о прошедших годах.

Говорили тепло и искренне, не обнаруживая никаких признаков былых греховных связей. Конечно, это не было еще абсолютно точным, но меня порадовала мысль о том, что ни один из них не замешан в недавних преступлениях.

Я прервал их разговор:

— Не уделите ли вы мне минуту, Бен? Вы могли бы мне помочь распутать это убийство.

— Каким образом? Еще кого-нибудь убить?