— Да, взъелся, и все из-за вас. Миссис Холлман сказала, что вы требовали у нее денег, приставали к ней.

— А она не разорвала на груди платье? Обычно они рвут платье на груди.

— Это не шутка. Я мог бы засадить вас за решетку.

— Так чего же вы ждете? Иск за ложный арест сделает меня богатым.

— Нечего зарываться. — И хотя он был взбешен, я увидел, что мои слова произвели на него сильное впечатление. Его маленькие глазки беспокойно забегали от испуга. Он даже вынул револьвер, чтобы прибавить себе уверенности.

— Уберите, — сказал я. — Одного «кольта» мало, чтобы превратить копа в офицера.

Остервельт замахнулся «кольтом» и нанес мне сильнейший удар сбоку по голове. Потолок накренился, затем унесся ввысь, а я упал. Когда я поднялся, на пороге стоял худощавый молодой человек в коричневом вельветовом пиджаке. Остервельт начал заносить револьвер для нового удара. Худощавый мужчина схватил его за руку и едва не поднялся в воздух вместе с ней.

Остервельт закричал: — Я разорву его на куски. Прочь от меня, Славкин.

Славкин не отпускал его руки. Меня же не отпускало желание ударить Остервельта. Славкин сказал:

— Погодите минутку, шериф. Что это вообще за человек?

— Частный сыщик из Голливуда, темная лошадка.

— Собираетесь арестовать его?

— Ваша правда, черт возьми, собираюсь.

— Из-за чего? Он связан с расследованием?

Остервельт стряхнул его со своей руки. — А это уже наше с ним дело. Не ввязывайтесь, Славкин.

— Не могу, раз мне поручено. Я лишь выполняю свои обязанности, как и вы, шериф. — На смышленом молодом лице Славкина иронически заблестели черные глаза. — Не могу же я делать свою работу, если вы не даете информации. В своем рапорте мне придется изложить то, что я вижу. А вижу я, как официальное лицо избивает человека револьвером. Естественно, я заинтересован.

— Нечего меня шантажировать, молод еще хамить.

Славкин невозмутимо заулыбался. — Хотите, чтобы я передал это сообщение м-ру Сполдингу? М-р Сполдинг всегда ищет хорошую местную тему для передовой статьи. Возможно, он как раз за нее и уцепится обеими руками.

— Наклал я на Сполдинга. А тот селедочный листок, на который вы работаете, сгодится сами знаете для чего.

— Прекрасный язык для главного стража порядка и блюстителя законов округа. К тому же, выборного должностного лица. Полагаю, вы не будете возражать, если я вас процитирую. — Славкин достал из бокового кармана блокнот.

Лицо Остервельта отразило целую гамму различных оттенков и остановилось на пятнисто-багровом. Он убрал оружие. — О\'кей, Славкин. Что еще вы хотите узнать?

— Этот человек подозреваемый? Я думал, Карл Холлман единственный.

— Так оно и есть, и мы задержим его в ближайшие двадцать четыре часа. Живого или мертвого. Здесь можете меня процитировать.

Я сказал Славкину: — Вы газетчик?

— Пытаюсь им стать. — Он посмотрел на меня испытующе, словно хотел определить, кем пытаюсь стать я.

— Я бы хотел поговорить с вами об этом убийстве. Шериф уже вынес приговор Холлману, однако имеются некоторые противоречия...

— Никаких противоречий, черт побери! — сказал Остервельт.

Славкин выхватил карандаш и открыл блокнот. — Вводите меня в курс дела.

— Не сейчас. Мне потребуется некоторое время, чтобы говорить с полной уверенностью.

— Он блефует, — сказал Остервельт. — Он просто старается выставить меня в невыгодном свете. Он из тех парней, которые хотят выглядеть героями.

Не обращая на него внимания, я сказал Славкину: — Где я могу связаться с вами, скажем, завтра?

— Завтра вас здесь не будет, — вмешался Остервельт. — Чтобы через час вашего духу в округе не было, иначе пеняйте на себя.

Славкин сказал кротко: — Я думал, вы собираетесь арестовать его.

Остервельт взбеленился. Он перешел на крик: — Не зарывайтесь, м-р Славкин. Люди, поважнее вас, думали, что смогут потягаться со мной, и потеряли работу.

— Да ладно вам, шериф. Часто бываете в кино? — Славкин развернул жевательную резинку и заработал челюстями. Он сказал мне: — Можете связаться со мной в любое время через газету «Рекорд» в Пуриссиме.

— Это вы так считаете, — сказал Остервельт. — С завтрашнего дня вы там уже не будете работать.

— Позвоните по номеру 6328, — сказал Славкин. — Если меня там не будет, поговорите со Сполдингом. Он — редактор.

— Я могу выйти на инстанции повыше, чем Сполдинг, если понадобится.

— Обратитесь в Верховный Суд, шериф. — Жующее лицо Славкина выражало усталое превосходство, что делало его похожим на интеллектуального верблюда. — Мне бы, конечно, хотелось получить от вас сведения, которыми вы располагаете. Сполдинг отвел место на первой полосе для этой истории.

— Я не прочь передать их вам, но они не выкристаллизовались.

— Вот видите? — сказал Остервельт. — У него ничего нет. Он всего лишь хочет нагадить. Вы ненормальный, если верите ему, а не мне. О Боже, он может даже быть сообщником этого шизика. Он предоставил Холлману свою машину, не забывайте.

— Здесь становится довольно шумно, — сказал я Славкину и двинулся к двери.

Он последовал за мной, проводив меня до машины. — Когда вы говорили об уликах, вы не шутили?

— Нисколько. Думаю, Холлман основательно влип и ему будет трудно выпутаться.

— Пожалуй, вы правы. Этот парень мне симпатичен, вернее, был симпатичен до того, как заболел.

— Так вы знакомы с Карлом?

— Еще со средней школы. Остервельта я тоже знаю достаточно давно. Но сейчас не время о нем говорить. — Он прислонился к окну автомобиля и от него пахнуло жевательной резинкой фирмы «Дентайн». — Вы кого-нибудь еще подозреваете?

— Да, и не одного.

— Ах значит так?

— Значит так. Спасибо за помощь.

— Не за что. — Его черные глаза скользнули по моей голове. — А вы знаете, что у вас порвано ухо? Вам следует обратиться к врачу.

— Так я и сделаю.

Глава 17

Я приехал в Пуриссиму и остановился в мотеле с названием «Гасьенда», что в районе порта. Не располагая банковским счетом и имея в бумажнике долларов сорок с небольшим, которые надлежало растянуть до пенсии по старости, я выбрал самый дешевый номер из тех, где стоял телефон. В комнате, за которую я уплатил вперед восемь долларов, находились кровать, стул, комод, обклеенный шпоном под дуб, а также телефон. Окно выходило на автомобильную стоянку.

Неожиданно при виде комнаты у меня защемило сердце от ощущения боли и утраты. Боли не по Карлу Холлману, хотя образ беглеца постоянно всплывал в сознании. Вероятно, то была боль по самому себе; а утрата — утрата несбывшихся планов.

Выглядывая из-за пыльных жалюзи, я чувствовал себя, будто преступник, скрывающийся от закона. Ощущение мне не понравилось, и я стряхнул его. Все, что мне требовалось, был чемодан, набитый украденными деньгами, и пепельно-белокурая подружка, хнычущая по норковому манто и бриллиантам. Из всех моих знакомых на роль пепельно-белокурой подружки больше всего подходила Зинни, а Зинни, как оказалось, уже была подружкой другого.

В каком-то смысле я был рад, что Зинни — не моя подружка. Комната оказалась маленькой, и напечатанное объявление под стеклом на крышке комода гласило, что на двоих она сдается за четырнадцать долларов. Номер полагалось освободить к двенадцати часам дня. Закурив пепельно-белокурую сигарету, я высчитал, что для завершения дела в моем распоряжении около двадцати четырех часов. Я не собирался платить за вторые сутки из собственного кармана. Это было бы преступлением.

Попробуйте когда-нибудь прислушаться к самому себе, когда вы одни в случайной комнате в чужом городе. Хуже всего, когда ты потерпел неудачу, и пепельно-белокурые призраки из прошлого ведут с тобой междугородние телефонные разговоры, и ты никак не можешь положить трубку.

Перед тем как заказать реальный междугородний разговор, я прошел в ванную и в зеркале над умывальником осмотрел голову. Она выглядела хуже, чем я ее ощущал. Ухо было порвано и наполовину заполнено подсыхающей кровью. На виске и щеке виднелись ссадины. Над глазом намечался синяк, от чего я выглядел более беспутным, чем был на самом деле. Когда я улыбнулся пришедшей в голову мысли, то эффект получился весьма мрачный.

Мысль, пришедшая в голову, заставила меня вернуться в спальню. Я сел на край кровати и в местном телефонном справочнике отыскал номер доктора — дружка Зинни. Грантленд имел кабинет на респектабельной Мейн-стрит и дом на Сивью-роуд. Я выписал адреса и номера телефонов и позвонил ему на работу. Девушка, взявшая трубку, после уговоров назначила мне время для внеочередного приема в полшестого, на конец рабочего дня.

Если я поспешу, и если Гленн Скотт окажется дома, то у меня хватит времени повидаться с ним и успеть на прием к Грантленду. Выйдя на пенсию, Гленн обосновался на ранчо в глубинке Малибу, где выращивал авокадо. В последние два года я раза два или три наведывался к нему, чтобы сыграть в шахматы. Он всегда обыгрывал меня, но выпивка у него была отменная. К тому же, Скотт мне нравился. Он был одним из немногих, которых я знал по службе в Голливуде, умевших наслаждаться своими небольшими деньгами и при этом не пускать людям пыль в глаза.

Набирая номер, я подумал, что Гленн оказался при деньгах так же, как многие другие оказывались в нищете. Всю свою жизнь он, конечно, работал в поте лица, но из-за денег никогда не доводил себя до изнурения. Он любил приговаривать, что никогда не пытался продаться из-за боязни, что кто-нибудь захочет его купить.

На другом конце провода раздался голос служанки, которая проработала у Скоттов двадцать лет. М-р Скотт находился на участке, где поливал деревья. Насколько она могла судить, он пребывал там с утра и будет рад повидать меня.

Я отыскал его спустя полчаса, поливающим из шланга склон выгоревшего на солнце пригорка. Хилые молодые деревья авокадо, посаженные рядами, лишь подчеркивали бесплодие каменистой почвы. «Джип» Гленна стоял на обочине дороги. Разворачиваясь и припарковываясь за ним, я мог видеть покрытую черепицей крышу его плоского дома, построенного из красноватого дерева, а за ней длинную белую дугу пляжа, примыкавшую к морю. Я направился к Скотту через луг, ощутив внезапный укол зависти. Мне казалось, что у Скотта есть все, что стоит иметь человеку: место под солнцем, жена и семья, достаточно денег для жизни.

Гленн встретил меня улыбкой, и я устыдился своих мыслей. Его проницательные серые глаза почти потерялись среди морщин, не тронутых загаром. Широкополая шляпа и пятнистый комбинезон цвета хаки делали его похожим на фермера с многолетним стажем. Я сказал:

— Привет, фермер.

— Как вам нравится моя защитная окраска? — Он выключил воду и стал скручивать шланг. — Как дела, Лу? Продолжаете буянить, как я погляжу?

— Да нет, налетел на дверь. А вы хорошо выглядите.

— Ага, такая жизнь по мне. Когда начинает приедаться, Белл и я идем в «Стрип» пообедать, а, оказавшись на людях, удираем к черту обратно домой.

— А как поживает Белл?

— О, замечательно. Сейчас она в Санта Моника, гостит у детей. На прошлой неделе у Белл родился первый внук не без некоторой помощи со стороны невестки. Семь с половиной фунтов, вылитый боксер среднего веса, собираются назвать его Гленном. Но вы сюда приехали не для того, чтобы расспрашивать меня о семье.

— О семье, но не вашей. Года три тому назад вы принимали участие в расследовании дела в Пуриссиме. Утопилась пожилая женщина. Муж заподозрил убийство и пригласил вас для проверки.

— Угу. Я бы не назвал миссис Холлман пожилой. Ей, кажется, было пятьдесят с небольшим. Черт, я уже миновал этот возраст, но я не пожилой.

— О\'кей, дедуля, — сказал я с тонкой лестью. — Вы не против того, чтобы ответить на парочку вопросов о деле миссис Холлман?

— А почему вы интересуетесь?

— Похоже, оно вновь открывается.

— Иными словами, это было убийство?

— Не могу утверждать. Пока не могу. Но сегодня днем убили сына этой женщины.

— Которого? У нее было двое.

— Старшего. Его младший брат вчера ночью бежал из больницы для душевнобольных и является главным подозреваемым. Незадолго до выстрелов он появился на ранчо...

— О Боже, — выдохнул Гленн. — Старик был прав.

Я ждал продолжения, но не дождался и наконец спросил: — Прав насчет чего?

— Давайте не будем об этом, Лу. Я понимаю, что его уже нет в живых, но все же это дело конфиденциальное.

— Значит, ответов не будет, а?

— Можете задавать ваши вопросы, а я уж решу, буду отвечать или нет. Для начала, однако, вы кого представляете в Пуриссиме?

— Младшего брата, — Карла.

— Шизика?

— Я что, обязан сперва подвергать своих клиентов тесту по Роршаху?

— Я вовсе не это имел в виду. Он нанял вас, чтобы вы сняли с него подозрения?

— Нет, тут уже моя собственная инициатива.

— Эй, это что же — очередной порыв благородства?

— Вряд ли, — произнес я, вложив в ответ больше надежды, чем испытывал в душе. — Если мои предчувствия оправдаются, мне заплатят за потраченное время. У семьи миллион или два.

— Скорее пять миллионов. Насколько я в этом разбираюсь. Можете сорвать куш.

— Называйте, как хотите. Может, позволите задавать вопросы?

— Валяйте. Задавайте. — Он привалился к валуну и придал лицу непроницаемое выражение.

— На главный вы уже ответили. Смерть миссис Холлман могла наступить в результате убийства.

— Да-а. В итоге я исключил его за отсутствием улик. В суде, как вы понимаете, без них делать нечего. А также ввиду душевного состояния леди. Она была неустойчива, много лет прожила на снотворном. Ее врач решительно отрицал, что она пристрастилась к снотворному, однако у меня создалось именно такое впечатление. Вдобавок ко всему, она и раньше покушалась на свою жизнь. Хотела застрелиться прямо в кабинете врача. Произошло это за несколько дней до того, как она утонула.

— Кто вам рассказал?

— Сам врач, и он не лгал. Она потребовала от него рецепт с большей дозой. А когда он отказался, выхватила из сумочки револьвер с перламутровой рукояткой и приставила к своей голове. Врач вовремя успел выбить его, и пуля попала в потолок. Он показывал мне отверстие, проделанное пулей.

— Что стало с револьвером?

— Естественно, врач отобрал его. Кажется, он говорил, что выкинул револьвер в море.

— Странный способ обращения с оружием.

— Не такой уж странный, учитывая обстоятельства. Она умоляла его не рассказывать мужу об этой истории. Старик постоянно грозился засадить жену в психушку. Доктор не стал выдавать ее.

— Вы имели какое-либо подтверждение?

— Какое у меня могло быть подтверждение? Это произошло с глазу на глаз. — Он добавил с некоторым раздражением: — Его никто не заставлял говорить мне об этом. Он и так ставил себя под удар, рассказывая, что он делал. Говоря о риске, я тоже сейчас здорово рискую.

— В таком случае могли бы рискнуть еще немножко. Что вы думаете о местных блюстителях закона?

— В Пуриссиме? У них хорошая полиция. Не хватает кадров, как и везде, но это один из лучших департаментов среди маленьких городов, я бы сказал.

— Вообще-то я имел в виду скорее департамент округа.

— То есть Остервельта? Мы с ним ладили. Он не мешал работать. — Гленн мимолетно улыбнулся. — Естественно, не мешал. Сенатор Холлман здорово помог ему на выборах.

— Остервельт честный человек?

— Своими глазами я не видел ничего, чтобы утверждать обратное. Может, он иногда и брал взятки. Он уже не так молод, как раньше, и до меня доносились кое-какие слухи. Но ничего существенного, как вы понимаете. Сенатор Холлман не допустил бы. А почему вы спросили?

— Просто поинтересовался. — Я сказал очень осторожно, прощупывая почву: — Наверное, мне не удастся взглянуть на ваш рапорт по этому делу?

— Даже если бы он у меня был. Вам известен закон так же, как и мне.

— У вас не сохранилась копия?

— Я не составлял письменного отчета. Старик хотел, чтобы я доложил устно, что я и сделал. Могу сказать вам одним словом, что я ему сообщил. Самоубийство. — Он сделал паузу. — Но я мог и ошибаться, Лу.

— Вы считаете, что ошиблись?

— Возможно. Но если я и совершил ошибку, то тут комар носу не подточит. Я сознаю, что не следует признаваться в этом бывшему конкуренту. С другой стороны, вы никогда не были серьезным конкурентом. К вам обращались в тех случаях, когда я оказывался не по карману. — Скотт пытался придать разговору шутливый тон, но лицо его было мрачным. — Так или иначе, не хочу, чтобы вы оказались на тонком льду — можете сломать ногу.

— И что вы предлагаете?

— Предлагаю послушаться совета старого профессионала, который начал службу задолго до того, как вы научились спускать воду в уборной. Вы теряете время в данном случае.

— Я так не считаю. Вы сказали то, что требуется.

— Тогда я скажу кое-что, чего вам не требуется, чтобы умерить ваш восторг. — Сам Скотт казался весьма далеким от восторга. Он говорил все медленнее и медленнее. — Не начинайте тратить вашу долю из этих пяти миллионов, когда вам откроют банковский счет. Видите ли, в законе есть маленькое правило, которое гласит, что убийца не может быть наследником собственной жертвы.

— Вы хотите сказать, что Карл Холлман убил своего отца?

— Как я слышал, старик умер естественной смертью. Я не расследовал обстоятельств его смерти. Но, похоже, кому-нибудь следовало бы этим заняться.

— Я и собираюсь.

— Конечно, но не удивляйтесь, если получите ответ, который вам не понравится.

— Например?

— Вы сами сказали его минуту назад.

— У вас есть особая информация?

— Только то, что вы мне рассказали, и что говорил старик, когда адвокат прислал его ко мне. А знаете, почему он хотел, чтобы я проводил конфиденциальное расследование случая с утопшей?

— Он не доверял местной полиции.

— Может, и так. Главная же причина заключалась в следующем: он подозревал своего сына в том, что тот пристукнул собственную мать и сбросил ее в воду. И я начинаю думать, что так оно и произошло.

Я давно чувствовал, что он к этому подводит, однако его слова больно ударили меня, ибо я знал Гленна Скотта как честнейшего человека.

— Вам известно, на чем основывались подозрения сенатора?

— Мне он об этом почти не говорил. Я полагал, что он знает своего сына лучше, чем я. Мне даже не довелось повидаться с парнем. Я переговорил с остальными членами семьи и понял, что Карл был очень привязан к матери. Слишком привязан, отсюда, возможно, и его безутешность, когда ее не стало.

— Так же близок, как Эдип?

— Вероятно. Во всяком случае, его беда в том, что он, как говорится, держался за ее передник. Мать подняла вой, когда он уезжал на учебу в колледж. Не хотела отпускать его от себя ни на шаг, это точно. К тому же, как я уже сказал, она была не очень уравновешенной. А может, он думал, что если убьет ее, то получит свободу. Подобные случаи бывают. Как вы понимаете, я всего лишь размышляю вслух. Это не для цитирования.

— Не буду, даже про себя. Где находился Карл, когда она умерла?

— В том-то и дело, что не знаю. В то время он учился в Беркли, но примерно за неделю до того, как это случилось, он уехал оттуда. Исчез из поля зрения в общей сложности дней на десять.

— И как он объяснил, чем занимался?

— Не знаю. Сенатор не позволил даже расспросить его. Дело это было не из приятных. Как вы сами поймете.

— Уже понял.

Глава 18

Я припарковался на Мейн-стрит, перед зданием с плоской крышей, сделанным из стеклянных кирпичей и покрытым местами розовой штукатуркой. Дорожка, вымощенная плитняком, вела через аккуратно подстриженные кусты к двери, находившейся в углу здания. Рядом с дверью висела небольшая бронзовая табличка с немногословным текстом: Дж. Чарльз Грантленд, доктор медицины.

Приемная оказалась пустой, за исключением новой на вид мебели, которой здесь было в избытке. В дальнем углу за конторкой из отбеленного дуба рядом с внутренней дверью восседала весьма молодая женщина, также, как и мебель, новая на вид. Темные волосы, приятные тонкие черты лица, которые не мешало бы подкрасить.

— М-р Арчер?

— Да.

— Сожалею, но доктор занят. Сегодня мы отстаем от графика. Вы не против подождать несколько минут?

Я ответил, что не против. Она записала мой адрес.

— С вами произошел несчастный случай, м-р Арчер?

— Можете назвать это так.

Я сел на ближний к ней стул и из кармана пиджака достал свернутую газету. Я купил ее на улице несколько минут назад у продавца газет мальчишки-мексиканца, который выкрикивал: «Убийство!» Я развернул ее на коленях в надежде, что удастся найти общую тему для разговора.

Холлмановский случай освещался в статье за подписью Юджина Славкина. На всю полосу шел заголовок: «Разыскивается брат-убийца». В середине страницы на трех полосах помещалась фотография братьев Холлманов. Статья начиналась в весьма высокопарном стиле, и я подумал, не из-за того ли, что Славкин испытывал замешательство при ее написании:

\"В разыгравшейся сегодня трагедии, которая может сравниться с древней трагедией Каина и Авеля, известную в округе семью крадучись посетила потрясшая всех смерть. Жертвой очевидного убийства стал Джерри Холлман, 34 лет, видный владелец ранчо в долине Буэна Виста. Его младший брат, Карл Холлман, 24 лет, разыскивается по подозрению в убийстве, совершенном с помощью огнестрельного оружия. М-р Холлман, сын недавно усопшего сенатора Холлмана, был найден мертвым д-ром Чарльзом Грантлендом, семейным врачом, приблизительно в час дня в оранжерее поместья Холлманов.

М-ра Холлмана застрелили двумя выстрелами в спину, и он скончался через несколько секунд. Рядом с телом был найден револьвер с перламутровой рукояткой и две стрелянные гильзы, что придает случаю оттенок фантастической тайны. Согласно показаниям прислуги, орудие убийства ранее принадлежало усопшей миссис Алисии Холлман, матери жертвы.

Шериф Дуэйн Остервельт, прибывший на место происшествия в считанные минуты, заявил, что орудие убийства, по свидетельствам очевидцев, побывало в руках Карла Холлмана. Молодого Холлмана видели на ранчо непосредственно перед тем, как были произведены выстрелы. Вчера ночью он бежал из психиатрической клиники, где содержался в течение нескольких месяцев. Согласно показаниям членов семьи, молодой Холлман долгое время страдал от душевного недуга. Проводится его повсеместный розыск, осуществляемый местным шерифским отделением, а также городской полицией и полицией штата.

В ходе междугороднего телефонного разговора д-р Брокли, сотрудник клиники, сообщил, что молодой Холлман страдал маниакально-депрессивным психозом, когда поступил в больницу шесть месяцев тому назад. По словам д-ра Брокли, Холлман не считался опасным и, по мнению врачей, «был близок к выздоровлению». Д-р Брокли выразил свое удивление и озабоченность в связи с трагическим последствием побега Холлмана. Он сказал, что местные власти были незамедлительно информированы о побеге, и выразил надежду, что население «отнесется к ситуации со спокойствием. В истории болезни Холлмана не зафиксировано склонности к насилию», — заявил д-р Брокли. — «Он — больной молодой человек, нуждающийся в медицинском лечении».

Аналогичная точка зрения была высказана шерифом Остервельтом, который сказал, что им организуется отряд вооруженных добровольцев из ста или более местных жителей для оказания помощи его департаменту в розысках. Население просят оказывать содействие в задержании Холлмана. Его рост шесть футов три дюйма, он атлетического телосложения, глаза голубые, волосы светлые, очень коротко стриженные. В последний раз, когда его видели, был одет в синюю рабочую рубашку и синие рабочие брюки. По словам шерифа Остервельта, Холлман может находиться в компании Томаса Рика, он же Рики, бежавшего вместе с ним из...\"

Статья продолжалась на второй странице. Перед тем, как перевернуть страницу, я внимательно рассмотрел фотографию обоих братьев. Снимок запечатлел их в напряженных позах, вроде тех, которые получаются на свадебных фотографиях. Накрахмаленные рубашки и застывшие улыбки усиливали сходство между братьями, а также то, что, когда делался снимок, Джерри еще не растолстел. Подпись под фотографией была простой: «Братья Холлманы (справа Карл)».

Темноволосая девушка кашлянула, чтобы привлечь мое внимание. Я поднял глаза и увидел, что она наклонилась далеко вперед над конторкой, слегка скашивая глаза от желания нарушить тишину.

— Ужасно, не правда ли? И, что еще хуже, я его знаю. — Она вздрогнула и повела худыми плечами. — Я разговаривала с ним не далее как сегодня утром.

— С кем?

— С убийцей. — Она растянула это слово, словно актриса в мелодраме.

— Он позвонил сюда?

— Он пришел сюда, собственной персоной. Он стоял вот здесь, прямо передо мной. — Она показала пальцем на пространство между нами, и перед моими глазами мелькнул ноготь с облупившимся красным лаком. — Я понятия не имела, кто он такой, впервые увидела, но меня не проведешь, я сразу заподозрила неладное. У него было такое дикое выражение глаз, ну, как у них у всех. — У нее самой было слегка диковатое выражение по-девически перепуганных глаз, и она позабыла про манеры, приличествующие секретарше в приемной врача: — Бог ты мой, он меня буквально просверлил взглядом.

— Он, должно быть, здорово вас напугал.

— Да уж, не скрою. Конечно, я не могла знать, что он собирается кого-то застрелить, но выглядел он именно так. «Где врач?» — спросил он, я повторяю слово в слово. Я еще подумала, что он считает себя Наполеоном или кем-то в этом роде. Вот только одет он был как самый настоящий бродяга. Никогда бы не подумала, что он — сын сенатора. Его брат иногда приходил сюда на прием, и он был настоящим джентльменом, всегда прекрасно одет по последней моде — кашемировые пиджаки и тому подобное. Да, не повезло ему. И жене его я тоже сочувствую.

— Вы знакомы с ней?

— О да, миссис Холлман регулярно бывает здесь по поводу своих свищей. — Глаза ее приобрели выжидательное птичье выражение, как это бывает, когда женщина упоминает о другой женщине, которая ей не по душе.

— Вам удалось отделаться от него?

— От чокнутого? Я пыталась втолковать ему, что доктора нет, но он уперся. Тогда мне пришлось вызвать д-ра Грантленда, уж он-то умеет с ними обращаться. У д-ра Грантленда начисто отсутствуют нервы. — Птичье выражение мгновенно сменилось обожанием, которое очень молодые секретарши приберегают для своих врачей-начальников. — «Привет, старина, что привело вас сюда?» — сказал доктор, словно они с давних пор были накоротке. Он обнял его за плечо, как ни в чем не бывало, и они ушли в заднюю комнату. Думаю, что доктор спровадил его через заднюю дверь, поскольку больше я его не видела. По крайней мере, надеюсь, что не увижу. Ну а потом доктор сказал, чтобы я не волновалась из-за этого инцидента, будто подобные визиты случаются в приемной каждого врача.

— Вы давно здесь работаете?

— Всего три месяца. Это моя первая настоящая работа. Раньше я временно замещала секретарш во время их отпуска, но работу здесь я считаю началом своей карьеры. С д-ром Грантлендом превосходно работается. Большинство его пациентов — прекраснейшие люди, такие не часто встречаются.

Из внутренней двери, словно иллюстрируя эту рекламу, появилась толстая женщина в маленькой приплюснутой шляпке и норковой горжетке. Следом за ней вышел Грантленд в белом врачебном халате. У женщины были слегка перепуганные глаза ипохондрика, и в пухлой руке она сжимала рецепт. Грантленд проводил ее до выхода, отворил дверь и с поклоном выпроводил. На пороге она обернулась.

— Большое вам спасибо, доктор. Теперь я знаю, что смогу уснуть сегодня ночью.

Глава 19

Грантленд закрыл дверь и увидел меня. Улыбка с его лица сползла, не оставив и следа. Подстегиваемый гневом, он направился через комнату ко мне. Кулаки его сжались.

Я поднялся ему навстречу. — Здравствуйте, доктор.

— Что вы здесь делаете?

— Пришел к вам на прием.

— Ну уж нет. — Он разрывался между злобой и необходимостью быть обходительным с секретаршей. — Вы записали на прием этого... этого джентльмена?

— А почему бы и нет? — сказал я, так как она потеряла дар речи. — Разве вы прекратили врачебную практику?

— Только не вздумайте говорить мне, что вы здесь в качестве пациента.

— Вы — единственный врач в городе, которого я знаю.

— Мне вы не сказали, что знакомы с д-ром Грантлендом, — с упреком сказала секретарша.

— Значит, забыл сказать.

— Оно и понятно, — сказал Грантленд. — Можете быть свободны, мисс Каллен, если только вы не назначили подобный прием и другим пациентам.

— Он сказал, что нужна срочная помощь.

— Повторяю, вы свободны.

Она вышла, оглянувшись на пороге. Лицо Грантленда примеряло на себя различные выражения: оскорбление, высокомерное удивление, недоумевающее простодушие.

— Чего вы от меня добиваетесь?

— Ничего. Послушайте, если вы не хотите помочь мне, я могу найти другого врача.

Он взвесил все за и против и решил в мою пользу. — Вообще-то я не хирург, но думаю, что смогу вас подлатать. А что с вами случилось — снова столкнулись с Холлманом? — Очевидно, Зинни неплохо его проинформировала.

— Нет. А вы?

Он оставил мой вопрос без ответа. Мы пересекли кабинет, обставленный мебелью из красного дерева с синей кожаной обивкой. На стенах висели эстампы на морскую тематику, а над столом — медицинский диплом из колледжа Среднего Запада. Грантленд включил свет в следующей комнате и попросил меня снять пиджак. Умывая руки под краном в углу, он сказал через плечо:

— Если хотите, можете взобраться на стол для осмотра. Сожалею, что медсестра ушла домой. Я не знал, что она может еще понадобиться.

Я растянулся на покрытии из искусственной кожи на металлическом столе. Лежачее положение на спине было неплохой позицией для самозащиты, если уж на то пошло.

Грантленд пересек комнату энергичной походкой и склонился надо мной, включив хирургическую лампу, которая выдвигалась от стены на нужное расстояние. — Вас ударили рукояткой пистолета?

— Слегка. Не всякому доктору под силу распознать следы.

— Я был интерном в голливудской больнице скорой помощи. А в полицию вы заявили?

— Не было необходимости. Это дело рук Остервельта.

— Вы не в бегах, ради Бога?

— Нет, ради Бога.

— Оказывали сопротивление при аресте?

— Просто шериф потерял самообладание. Он вспыльчивый старый мальчишка.

Грантленд воздержался от комментариев. Он принялся за дело, очищая мои раны смоченным в спирте тампоном. Было больно.

— Видимо, придется наложить несколько швов на это ухо. Другая рана должна затянуться сама. Я просто наклею на нее лейкопластырь.

Грантленд занимался моим ухом и вел разговор: — Обычный хирург сделал бы это лучше, особенно пластический хирург. Вот почему я немного удивился, когда вы пришли. Боюсь, что у вас останется маленький шрам. По мне так сойдет, а вы как считаете?

Он засунул несколько тампонов в поврежденное ухо.

— Ну вот и все. Через день-другой покажитесь врачу. Вы долго еще собираетесь пробыть в городе?

— Не знаю. — Я слез на пол и посмотрел ему в лицо. — Это может зависеть от вас.

— Любой доктор справится с вашей болячкой, — сказал он нетерпеливо.

— Вы — единственный, кто может помочь мне.

Грантленд уловил подтекст и взглянул на свои часы. — У меня вызов на дом, уже опаздываю...

— Постараюсь как можно короче. Сегодня вы видели револьвер с перламутровой рукояткой. Вы не упомянули, что видели его раньше.

Он очень быстро выучил свою роль. Без малейшего колебания он сказал: — Я предпочитаю сначала удостовериться в фактах, которыми располагаю, а уж потом трезвонить по свету. В конце концов, я врач.

— И какие это факты?

— Спросите своего друга — шерифа. Они ему известны.

— Возможно. Но я спрашиваю вас. Могли бы и рассказать начистоту. Я связался с Гленном Скоттом.

— С Гленном... как его фамилия? — Однако он вспомнил. Глаза забегали по сторонам.

— С детективом, которого нанял сенатор Холлман для расследования убийства жены.

— Вы сказали убийства?

— Случайно выскочило.

— Ошибаетесь. Это было самоубийство. Если вы беседовали со Скоттом, то должны знать, что у нее была мания самоубийства.

— Люди с манией самоубийства могут быть убиты.

— Несомненно, но что это доказывает? — Он по-женски капризно надул губы, и его деланное спокойствие прорвало.

— Мне осточертело, что меня постоянно дергают из-за этого дела и только потому, что она была моей пациенткой. Но ведь я спас ей жизнь за неделю до того, как она утонула. Скотт, надеюсь, не забыл рассказать вам об этом.

— Он рассказал мне с ваших слов. Что она попыталась покончить с собой в этом кабинете.

— Не в этом, а в старом. Сюда я перебрался в прошлом году.

— Значит, вы не сможете показать мне пулевое отверстие в потолке.

— Боже правый, вы сомневаетесь в этом? Да я отобрал у нее револьвер, рискуя собственной жизнью.

— Не сомневаюсь. Мне хотелось услышать это из ваших уст, только и всего.

— Ну вот и услышали. Надеюсь, вы удовлетворены. — Он снял халат и повернулся ко мне спиной, вешая его на место.

— Почему она попыталась покончить с собой в вашем кабинете?

На секунду он застыл, и рука его, протянувшаяся к крючку, замерла в неподвижности. Серая рубашка потемнела от пота между лопаток и в подмышках. Это являлось единственным свидетельством того, что он нервничал. Он сказал:

— Она потребовала того, чего я не вправе был ей дать. Крупную дозу таблеток снотворного. Когда же я отказался, она достала из сумочки тот маленький револьвер. Ситуация приняла критический оборот — она решала, выстрелить ли в меня или застрелиться самой. Затем она поднесла револьвер к своей голове. К счастью, я успел подскочить к ней и отобрать оружие.

— Испытывала ли она зависимость от снотворного?

— Можете называть это так. Я делал все, что мог, чтобы она не выходила за рамки.

— Почему вы не поместили ее в надежное место?

— Я совершил оплошность, признаюсь. Ведь я не психиатр. Тогда я не осознавал всей серьезности ее состояния. Мы, врачи, совершаем ошибки, как и все, знаете ли.

Он наблюдал за мной, словно шахматист. Однако разыгранный им гамбит доверительности был дешевым трюком. Если бы он не пытался навести меня на ложный след, то давно вышвырнул бы меня из кабинета.

— И что стало с револьвером? — спросил я.

— Я оставил его у себя. Собирался выбросить, но как-то руки не дошли.

— Как тогда получилось, что он оказался у Карла Холлмана?

— Стащил из ящика моего письменного стола. — Он добавил с обезоруживающей прямотой: — Я оказался круглым дураком, храня его там.

Я ни словом не обмолвился о том, что знал о визите к нему Карла Холлмана. Получив от Грантленда подтверждение этому факту, я был разочарован. Грантленд слегка улыбнулся сардонической улыбкой и произнес:

— Разве шериф не говорил вам, что Карл был здесь сегодня утром? Я немедленно проинформировал его по телефону. А также связался с клиникой.

— Зачем он приходил?

Грантленд поднял руки ладонями вверх. — Кто его знает? Очевидно, на него накатило. Он высказал все, что думает о той роли, которую я сыграл при помещении его в больницу, однако пуще всего нападал на брата. Естественно, я пытался переубедить его.

— Естественно. Почему вы его не задержали?

— Не думайте, что я не пытался. На минуту я отлучился в аптеку, чтобы принести ему торазин. Думал, лекарство успокоит его. Когда же я вернулся в кабинет, Карла уже не было. Наверное, убежал через этот ход. — Грантленд указал на заднюю дверь комнаты для осмотра. — Я услышал шум заводимой машины, но не успел добежать до автомобиля, — он уже уехал.

Я подошел к наполовину зашторенному окну и выглянул наружу. «Ягуар» Грантленда стоял припаркованный на асфальтированной стоянке. За нею, параллельно улице, проходила грязная тропинка. Я обернулся к Грантленду: — Значит, говорите, он взял ваш револьвер?

— Да, но в тот момент я этого не знал. И потом это был вовсе не мой револьвер. Я практически позабыл о его существовании. Ни разу не вспоминал о нем, пока не нашел в оранжерее рядом с телом бедного Джерри. А найдя, не был уверен, что это — тот самый. Я не специалист по части оружия. Поэтому ждал, когда смогу вернуться к себе в кабинет и проверить его наличие в ящике. Обнаружив, что он исчез, я сразу же связался с департаментом шерифа, хотя мне это и претило.

— Почему претило?

— Потому что Карла я люблю. Он в свое время был моим пациентом. И вы не дождетесь, что я начну сладострастно доказывать, будто он — убийца.

— Но вы это доказали, не так ли?

— Вы считаетесь детективом. У вас разве только одна-единственная гипотеза?

Не одна, но об этом я докладывать не стал. Грантленд сказал:

— Мне понятно, каково приходится вашему самолюбию. Остервельт сказал, что вы защищаете интересы бедного Карла, однако не стоит расстраиваться, старина. Они учтут его душевное состояние. Я лично позабочусь, чтобы учли.

На самом деле я не грустил, хотя и выглядел грустным. Но и не радовался повороту событий. Куда бы я ни ступил, на каждом шагу мне попадалось очередное звено в цепочке улик против моего клиента. И так как происходило это с точностью часового механизма, я уже привык и перестал принимать в расчет. Помимо всего прочего, меня вдохновляла крепнущая с каждой минутой уверенность в нечестности д-ра Грантленда.

Глава 20

На улице сгущались сумерки. Белые стены домов, отражавшие последние лучи меркнувшего света, придавали зданиям волшебную красоту некоего африканского города или какого-нибудь другого места, где я никогда не бывал. Дождавшись небольшой паузы в транспорте, я выехал на полосу движения и на следующем же перекрестке свернул вправо, где остановился, не доезжая ста футов до входа на дорожку, что шла за домом, где находился кабинет Грантленда. Не прошло и пяти минут, как на дорожке появился его «ягуар», покачивающийся на рессорах. Автомобиль вывернул на улицу, визжа колесами.

Грантленд не знал мою машину. Я последовал за ним почти впритык, проехав два квартала в сторону юга, затем, повернув на запад, вдоль бульвара, что сворачивал к морю. Я чуть не потерял его, когда он повернул влево на шоссе на замигавший зеленый свет. Я двинулся за ним на желтый, тут же сменившийся на красный.

Теперь «ягуар» легко было держать в поле зрения. Он двигался по шоссе на юг, минуя окраины, где на обочинах дороги пристроились продавцы, предлагавшие порции жареной курицы, леденцы на соленой воде, мексиканские плетеные изделия и сувениры из красного дерева. Позади остались последние дома окраины с многочисленными неоновыми вывесками. Шоссе зазмеилось вверх и вдоль коричневых утесов, отвесно вздымавшихся над берегом. У их основания лежало море, отражая в себе небо, однако более темное, с красной полоской заходящего солнца на горизонте.

Когда мы отъехали от города на две мили, на что ушло столько же минут, на «ягуаре» вспыхнули тормозные огни. Машина затормозила, повернула и въехала на черную верхнюю площадку, с которой открывался вид на море. На выезде с площадки стояла еще одна машина, «кадиллак» красного цвета, упершийся капотом в ограду. Перед очередным поворотом, который заслонил бы от меня «кадиллак», я успел заметить, что машина Грантленда остановилась рядом с ним.

За мной следовало еще несколько машин. Через четверть мили я нашел другой въезд. К тому моменту, как я развернул машину и возвратился к первому въезду, «ягуар» уже уехал, а «кадиллак» трогался с места.

Я успел разглядеть лицо водителя, когда машина выворачивала на шоссе. Оно поразило меня так, как может поразить вид призрака, которого ты когда-то знал человеком. Лет десять назад я был знаком с ним, когда он учился в средней школе и занимался спортом — крупный парень приятной наружности, переполненный бурлящей энергией. За рулем «кадиллака» я увидел другое лицо: желтая кожа, натянутая на череп, туманный взор черных блуждающих глаз, словно это был не он, а его дедушка. Тем не менее я узнал его. Том Рика.

Я снова развернулся и последовал за ним в южном направлении. Машину он вел неуверенно, притормаживая на прямых участках дороги и ускоряя на поворотах, занимая две полосы из четырех. В какой-то миг, разогнавшись до семидесяти с лишним миль в час, он полностью съехал с дороги и врезался в поребрик. «Кадиллак» занесло на гравии, лучи передних фар пронзили серую тьму. Бампер чиркнул по стальной ограде, и «кадиллак» бешено развернуло в другую сторону. Он вырулил на дорогу и поехал дальше как ни в чем не бывало.

Я держался на близком расстоянии, пытаясь управлять сознанием Тома Рики, успокоить внушением его расстроенные нервы и вести вместо него машину. В свое время я принял участие в его судьбе. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, а он все не взрослел и начал буянить, я пытался сдержать его и даже несколько раз заступался. Когда я сам был мальчишкой, то со мной так же возился один старый полицейский. Но Тома я не сумел вытянуть.

Воспоминание о своем провале оказалось горьким и тусклым, к нему примешивалось пепельно-белокурое воспоминание о женщине, некогда бывшей моей женой. Я отогнал от себя оба воспоминания.

Ход машины Тома сделался ровнее. Перед ним оказался большой автомобиль, занявший полосу и не съезжавший с нее почти все время. Дорога выпрямилась и пошла на подъем. На самой вершине подъема, футах в ста или более того от уровня невидимого глазу моря, появились огни красной неоновой вывески, прикрепленной у входа в частную автостоянку: «Гостиница Буэнависта».