Лейла злорадно усмехнулась. Именно это они и собирались сотворить. Она обернулась назад и тронула Соад за плечо. Сказала, почти беззвучно шевеля губами:

— Слыхала?

Соад кивнула, остальные девушки жестом дали понять, что они все слышали.

Лейла молча сделала в воздухе округлое движение рукой. Они поняли. Поползут широкой дугой, охватывая огневую точку с тыла. Медленно, затаив дыхание, они начали продвигаться.

Маневр занял почти час времени; когда они оказались далеко за рубежом, отмеченным белыми колышками, и точно позади пулемета, Лейла подала сигнал атаки.

С боевым кличем женщины вскочили на ноги и напали на пост. Ругаясь, солдаты повернулись к ним и оказались перед дулами наведенных на них винтовок.

— Вы у нас в плену! — крикнула Лейла.

Капрал заулыбался.

— Похоже, да, — признался он.

Лейла узнала в нем солдата, который курил. Она не смогла скрыть торжествующую нотку в голосе:

— Может, вы теперь перемените свое мнение о женщинах-бойцах?

Капрал кивнул:

— Все может быть.

— Теперь что делать? — спросила Соад.

— Не знаю, — сказала Лейла. — Я думаю, нам надо доложить о том, что мы их взяли. — Она повернулась к капралу. — Дайте-ка мне вашу рацию!

Он протянул ей радиотелефон, продолжая улыбаться.

— Можно вопросик?

— Пожалуйста… — Тон у Лейлы был вполне деловой.

— Мы ваши пленники, верно? — Лейла кивнула. — Почему бы вам не изнасиловать нас, прежде чем докладывать начальству? Мы обещаем не жаловаться.

Женщины захихикали. Лейла разозлилась. Арабы среди мужчин были распоследними шовинистами. Она нажала на рации кнопку вызова. Но прежде чем ей ответили, к ним неторопливо подошли Хамид с Джамилой. Этак невзначай, как если бы встретились на прогулке в парке.

— Где вас, чертей, носило? — закричала она на Хамида.

— Мы ползли сразу за вами.

— Отчего вы не помогли нам?

Он пожал плечами:

— А зачем? Вы все делали правильно.

Она посмотрела на Джамилу. На лице толстушки-палестинки было полное довольство, и Лейла знала, по какой причине. Она повернулась к Хамиду.

— А как вы прошли через проволочные заграждения?

— Запросто. — Физиономия его расплылась в широкой улыбке. — Мы вырыли небольшую траншейку и профакали себе дорогу под проволокой.

Лейла сколько могла выдерживала строгую мину на лице, потом расхохоталась. У наемника-сирийца была странная манера острить, но он был забавный тип. Она вернула ему рацию.

— На, докладывай о нас, — сказала она. — Может, выпросишь для нас грузовик. Думаю, нам всем пора помыться горячей водой.



Пар подымался над душевыми при казармах. Плеск воды мешался с голосами моющихся женщин.

Душевые имели каждая по три рожка и были рассчитаны на совместное использование — четыре человека на кабину. Поскольку было всего две кабины, то там всегда была очередь из ожидающих душ женщин. Лейла любила пропустить всех и остаться последней, чтобы мыться не торопясь. Она прислонилась к окну, курила и слушала женскую болтовню.

Прошло почти три месяца, как она прибыла в лагерь, и все это время ее муштровали от зари и до темна. Если на ее теле где и был жирок, то давно его и след простыл. Теперь она стала поджарая, мышцы на животе и боках окрепли, груди словно два яблока. Ее блестящие волосы, которые по приезде коротко подстригли для удобства, теперь падали ей на плечи.

Каждое утро у них было два часа занятий культуризмом и еще строевая подготовка перед завтраком. После завтрака занятия по изучению оружия и уходу за ним. Также они овладевали техникой изготовления гранат, пластиковых бомб и взрывающихся писем, практикой применения транзисторных таймер-детонаторов. После обеда — техника и тактика рукопашного боя без оружия и с оружием. К концу дня время отводилось на политические занятия. Натаскивание на идеологические догматы было важной частью их подготовки, потому что предполагалось: каждая из них станет проводником идей нового порядка в арабском мире.

Позднее политические лекции уступили место занятиям по военной тактике, технике инфильтрации и саботажу, партизанским методам ведения войны и подрывной деятельности.

Последний месяц у них были военно-полевые занятия. Все, чему они обучались, должно было найти применение на этих занятиях. Постепенно Лейла почувствовала, как она грубеет. Все меньше и меньше думала она о себе как о женщине. Цель, к которой она себя готовила, полностью завладела ею и превратилась в образ ее жизни. Это через нее и таких, как она, придет новый мир. Ей вспомнилась ее прошлая жизнь, ее мать и сестра. Они жили в Бейруте, все еще в том, старом мире — ее сестра с никудышной семейкой и социальными проблемами; ее мать, до сих пор страдающая и безутешная, негодующая и обиженная на то, как она была отброшена их отцом на обочину жизни, но и ничего не предпринимающая, чтобы что-то изменить в своем положении. Она зажмурилась, восстанавливая в памяти тот день на юге Франции, перед тем как ее привезли сюда. Она думала о своем отце и его сыновьях, гоняющих на водных лыжах перед отелем «Карлтон». Ее отец нисколько не изменился с тех пор, как она видела его последний раз почти девять лет тому назад. Он был все так же высок и красив, преисполнен жизнелюбия и физической силы. Если б он только мог понять, если б только знал, как много он может сделать для освобождения арабов от империализма Израиля и Америки. Если б он только знал про нужду, про страдания, про гнет, под которыми томятся его братья, он бы не стоял в стороне и не потворствовал империалистам. Но это все лишь мечтания… Конечно же все он знал. Обязан был знать.

Просто ему все это было безразлично. Богат он был от рождения, и единственным его интересом было умножение этого богатства. Он любил роскошь и власть. И самое страшное было в том, что он такой был не один. Шейхи, принцы и короли, банкиры и богачи были все одинаковы. Арабы и не арабы. Они заботились только о себе. Если от них что-то и перепадало в виде благ для страны, то это происходило лишь от случая к случаю, как побочный эффект их усилий. В каждой арабской стране были миллионы крестьян, живших на грани голода, в то время как их правители разъезжали в шикарных «кадиллаках» с кондиционерами, летали в личных реактивных самолетах, владели домами и дворцами, раскиданными по всеми миру, и при этом они произносили помпезные речи о свободе собственного народа.

В конце концов это должно было прийти. Война была не только против иноземцев — это был лишь первый шаг. Вторым шагом и, по-видимому, более тяжелым будет война против их доморощенных угнетателей — людей, подобных ее отцу, людей, которые отбирали все и не делились ничем.

Душ освободился, и Лейла перебросила через перегородку свое большое махровое полотенце и ступила под струи душа. Горячая вода облила ее словно успокоительный бальзам. Она чувствовала, как расслабляется мускулатура. Неспешно принялась намыливать себя, прикосновения пальцев к коже доставляли ей чувственное удовольствие. В этом смысле она была похожа на своего отца. Снова она представила его на водных лыжах, мускулы напряжены усилием буксировки, все его существо наслаждается физической силой и мастерством равновесия.

Она взбивала мыльную пену на мягком лобке, покуда черные кудряшки не оказались сплошь покрыты белым кружевом. Затем она выпятила вперед бедра, и душ отвесно падал ей прямо туда. Истома и тепло наполнили ее изнутри. Нежно, почти машинально она поглаживала себя. Оргазм и видение отца на лыжах с выпяченными вперед бедрами возникли почти одновременно — к ее удивлению. Прежде чем она осознала это, еще один оргазм сотряс ее тело. Это был для нее шок… сменили его гнев и отвращение к себе. Ей была тошнотворна даже мысль об этом… Она резко закрутила горячую воду и подставила себя под ледяную струю, покуда не посинела вся от холода. Затем вышла из кабины завернувшись в полотенце.

Это была какая-то жуть… Ничего подобного ей раньше не приходило в голову. Видимо, это у нее в крови… Столько раз ей говорила об этом мать. Она была, как ее отец. Им управляло его тело: его похоть и аппетиты были вечно ненасытны. Мать рассказывала им кое-что про его похождения. Он не был тем человеком, который может довольствоваться одной добропорядочной женщиной. Дурная кровь, сказала мать, как бы предупреждая ее.

Она насухо вытерлась и, завернувшись в полотенце, пошла в казарму.

Соад — ее койка стояла рядом — была почти одета.

— Ты что делаешь вечером?

Лейла взяла халат.

— Ничего не делаю. Хотела полежать с книгой.

Соад принялась красить губы.

— У меня свидание с Абдуллой и с его дружком. Почему бы тебе не пойти с нами?

— Я что-то не в настроении.

Соад поглядела на нее.

— Пойдем. Тебе надо немного развлечься.

Лейла не ответила. Она помнила Соад в первый день здесь. Она сюда пришла, чтобы быть рядом со своим парнем, и говорила всем и каждому о том, как ей не терпится поскорей с ним встретиться. Но когда он здесь так и не появился, она не была огорчена. Она очень серьезно относилась к феминизму: женщины в армии пользовались равноправием с мужчинами, и к настоящему моменту она перетрахалась со всем лагерем — и нимало не переживала сей факт. «Здесь не то, что в Каире», — сказала она, вульгарно расхохотавшись.

— Послушай, — серьезно повторила Соад. — Если пойдешь с нами, я тебе отдам Абдуллу. Он самый лучший мужик в лагере. Для подруги не пожалею.

Лейла посмотрела на нее.

— У меня на это свой взгляд.

— Для кого ты ее бережешь? — спросила Соад. — Если тебе самой неохота, то не забывай, что это входит в наши обязанности. Помнишь, командир нам так и сказала: мы обязаны ублажать наших мужчин. Вот я, например, даже не знаю лучшего сочетания долга и удовольствия одновременно.

Лейла засмеялась. У Соад одно на уме.

— Ты меня поражаешь, — сказала она. — Но ни один из этих мужчин не вызывает во мне симпатии.

— В этом никогда не разберешься, пока не попробуешь, — возразила Соад. — Мужчины просто удивляют. Самые сильные любовники иной раз выглядят замухрышками.

Лейла покачала головой.

На лице Соад появилось недоумение:

— Ты невинная?

Лейла улыбнулась.

— Нет.

— Тогда ты влюблена!

— Нет.

Соад сдалась.

— Тогда просто не понимаю тебя.

Соад никогда не была ближе к истине, чем сказав это. Но как было заставить эту легкомысленную женщину понять, что для нее, для Лейлы, существуют более важные вещи, чем секс?

Глава 8

Через десять минут после побудки дверь в казарму неожиданно распахнулась, и Хамид проорал с порога:

— Внимание!

Мгновенный переполох, и все женщины, кто в чем был, заняли, как положено, места перед своими койками.

Хамид сделал шаг назад и пропустил вперед военачальницу. Ее зоркие темные глаза мгновенно обозрели все помещение, затем она прошла в середину его. Разумеется, не все женщины были одеты, но это нисколько не смущало.

Она собралась с мыслями и заговорила. Голос был четкий и лишен эмоций:

— Сегодня настал ваш последний день. Ваше обучение завершено. Мы свое дело сделали. Лагерь закрывается, и все вы получите назначения на дальнейшую службу.

Она сделала небольшую паузу. Новость женщин не взволновала, и они продолжали смотреть на своего командира.

— Я горжусь вами, — продолжала она. — Всеми. Кое-кто смотрел на нас с недоверием и скептически. Они говорили, что из женщин, в особенности из арабских женщин, хорошие солдаты не получатся, что они годны лишь для того, чтобы готовить пищу, наводить в доме порядок и ухаживать за детьми. Мы доказали, что эти люди ошибались. Вы члены «Аль-Ихва». Вы равноправны со всеми мужчинами в нашей армии. Вы прошли то же обучение, что и они, и все умеете делать не хуже любого из них.

Женщины по-прежнему слушали молча. Она высокопарно продолжала:

— У вас будет ровно один час упаковать личные вещи и приготовиться к отъезду. С каждой из вас я поговорю лично и вручу назначение. Это назначение, повторю еще раз, не может вами обсуждаться между собой. Оно только ваше и является в высшей степени секретным. Всякое обсуждение вашего индивидуального назначения будет считаться изменой и караться смертью — потому что малейшая ошибка в оценке человека, которому вы доверились, может стоить жизни многим вашим товарищам.

Она направилась к двери, затем снова повернулась к ним лицом:

— Ан-наср! Я приветствую вас. Да хранит вас Аллах! — ее рука вздернулась в приветствии.

— Ан-наср! — прокричали они в ответ, и ответили таким же салютом. — Идбах ал-аду!

Сразу в казарме стало шумно, как только дверь закрылась за ней.

— Это неспроста. Должно случиться что-то важное.

— На целый месяц раньше срока, про который говорили.

— Что-то случилось.

Лейла не принимала участия в пересудах. Она открыла свой шкафчик и выложила из него одежду, в которой приехала в лагерь. Молча сложила свою форму и прочие вещи в стопку на койке. Даже лифчики, трусики, туфли, ботинки и чулки — все было аккуратно сложено.

Она открыла небольшой чемодан, что привезла с собой. Достала из него синие джинсы, купленные во Франции как раз перед отъездом сюда, и надела их. Вот когда она поняла, как изменилось ее тело. Джинсы, бывшие в обтяжку, теперь болтались на ней. Даже рубашка была просторна, и она закатала рукава — они вроде бы даже стали длинней. Завязала рубашку узлом на поясе и надела мягкие сандалии. Уложила расческу, щетку и косметику, затем тщательно проверила шкафчик. Он оказался пуст, и Лейла осторожно захлопнула его.

Села на койку и закурила. Другие женщины рассуждали, что взять с собой, что оставить. Соад посмотрела на нее:

— Ты надела свою одежду?

Лейла кивнула.

— Начальница сказала — личные вещи. Это все, что у меня есть личного.

— А как же форма? — спросил кто-то еще.

— Если они хотят, чтобы мы ее забрали, им надо было так и сказать.

— Я думаю, Лейла права, — сказала Соад. Она повернулась к своему шкафчику. — Я, пожалуй, с удовольствием надену свое ради перемены. — Через минуту она заахала: — Ничего же не годится! Все велико!

Лейла рассмеялась.

— Это не так уж плохо. — Она загасила сигарету. — Представь, зато какое удовольствие ты получишь от новых вещей, когда обзаведешься ими.

Когда она выходила из казармы, солнце как раз вставало из-за гор. Утренний воздух был чист и прозрачен. Она несколько раз глубоко вздохнула.

— Готова? — раздался позади нее голос Хамида.

Она обернулась. Он стоял прислонясь к стене, с неизменной сигаретой во рту.

— Готова, как была всегда готова, — ответила она.

Он пристально посмотрел на нее.

— Ты не такая, как другие, ты это знаешь.

На это она ничего не сказала.

— Тебе не надо было этим заниматься. Ты богатая. Ты могла иметь все, что тебе захочется. — В глазах сирийца было уважение.

— Ты так думаешь? Откуда тебе знать, что я хочу?

— Ты же не веришь всей этой пустопорожней болтовне? — усмехнулся он. — Я прошел три войны. Всякий раз бывало одно и то же. Лозунги, стрельба, угрозы, обещания отомстить. А когда начинали свистеть пули, все на этом кончалось. Они поворачивались и разбегались. Только политики без устали идут в наступление.

— Быть может, когда-нибудь будет по-другому, — сказала Лейла.

Он выудил еще одну сигарету из кармана и прикурил ее от предыдущей.

— Как по-твоему, что будет, если мы отвоюем обратно Палестину?

— Народ получит свободу, — сказала она.

— Будет свободен от чего? Свободен подыхать с голоду, как все мы? При всех деньгах, которые текут в арабские страны, народ по-прежнему голодает.

— И это тоже должно быть изменено.

— Ты думаешь, Гуссейн, нефтяной шейх, да тот же твой отец с его принцем — захотят добровольно поделиться с народом тем, что имеют? По крайней мере сейчас они должны что-то предпринять. А если мы победим и давление на них прекратится, что тогда? Кто заставит их делиться? Да никто! Они только будут богатеть все больше и больше.

— Это будет зависеть от народа, как их заставить перемениться.

Хамид горестно засмеялся:

— К сожалению, вижу, что на этом моя работа закончена. Здесь было не плохо. Теперь надо найти другую.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она. — Они тебе не дали другое назначение?

— Назначение? — он рассмеялся. — Я профессионал. Мне заплатили. Тысячу ливанских фунтов за эту работенку. Другого места я не знаю, где мог бы зашибить такую деньгу. За полтора фунта в месяц надо горбатиться до полного усеру… Я предпочитаю «Братство». Оно платит лучше. Похоже, у них всегда водятся денежки, чтобы сорить ими.

— Ты не веришь в наше Дело? — спросила она.

— Конечно, верю, — сказал он. — Я только не верю нашим предводителям. Слишком уж их много, и каждый занят набиванием собственного кармана, стараясь выбиться наверх в этой собачьей грызне.

— Не могут они все быть такими.

Он улыбнулся, глядя на нее.

— Ты еще молода. Потом узнаешь.

— Скажи, что произошло? Почему вдруг все планы переменились?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Приказ пришел ночью, и командир была удивлена не меньше нас с тобой. Она всю ночь не спала, готовила материалы.

— Она исключительная женщина, верно?

Хамид кивнул.

— Может, будь она мужчиной, у меня бы осталось больше веры в наших вождей. — Он взглянул на нее заговорщицки. — А ты знаешь, за тобой должок?

— За мной — тебе? — удивилась она. — Какой же?

Он жестом показал на казарму за его спиной.

— В этом взводе четырнадцать девочек. Ты единственная, кого я не трахнул.

Она засмеялась.

— Ты уж извини.

— Вот именно, — сказал он полусерьезно. — Тринадцать — несчастливое число. Может случиться что-то очень плохое.

— Я не думаю… — Она улыбнулась. — Отнесись к этому иначе: надо же иметь что-то в перспективе.

Он ухмыльнулся.

— Давай пари. Если мы когда-нибудь встретимся снова — не важно где, — мы это сделаем.

Она протянула руку.

— Договорились.

Пожали друг другу руки. Он заглянул ей в глаза.

— Знаешь, а для девчонки ты не плохой солдат.

— Спасибо.

Он посмотрел на часы.

— Как по-твоему, они готовы?

— Должно быть, — сказала она. — Им особенно долго собирать нечего.

Он бросил сигарету и открыл дверь в казарму.

— Порядок, девочки! — рявкнул он зычным командирским голосом. — Выходи строиться!

Только через два часа без малого их вызвали в штаб. Пока они ожидали, лагерь демонтировался у них на глазах. Все имущество — от кроватей до вооружения и амуниции — выносили из помещений и грузили на машины. Лагерь приобретал вид города-призрака. Через раскрытые двери и окна ветер приносил песчаные вихри из пустыни, норовившие освоить эту территорию.

Женщины стояли у штаба, наблюдая, как нагруженные машины одна за другой покидали лагерь. Здание штаба было последним, подлежавшим демонтажу. Когда их вызвали, оттуда как раз выносили мебель.

По алфавиту Лейлу вызвали первой. Она закрыла за собой дверь, подошла к столу начальницы и лихо отдала честь.

— Докладывает Аль Фей! — Хотя в джинсах это выглядело не совсем так, как если бы она была в форме.

Военачальница устало ответила на ее приветствие.

— Вольно… Ан-наср… — сказала она. Взглянула на листок, лежавший перед ней. — Аль Фей, это ваше имя?

— Да, мадам. — Впервые Лейла подумала о ней, как о женщине. Начальница смертельно устала.

— Вам надлежит вернуться в дом своей матери в Бейрут, — сказала она. — Там с вами вступят в контакт и сообщат о новом назначении.

— И это все, ма’ам? Больше ничего?

— На этот раз все. Но вы не беспокойтесь. Мы вам дадим знать о себе.

— А как я об этом узнаю? Есть какой-нибудь пароль или кличка, чтобы я была уверена…

Военачальница перебила ее.

— Когда придет вызов, вы об этом узнаете, — сказала она. — На данный момент вашим заданием является прибытие домой и ожидание дальнейших распоряжений. Вы не должны вступать ни в какие политические группировки или даже приближаться к ним, независимо от того, симпатизируют они нашему Делу или нет. Вы будете вести свою обычную жизнь, поддерживать нормальные отношения в социальных рамках вашей семьи. Вам все понятно?

— Да, ма’ам.

Начальница коротко взглянула на нее. Кажется, она хотела добавить что-то еще, но передумала.

— Желаю успеха, — сказала она. — Свободны.

Лейла отдала честь, лихо крутанулась через левое плечо и вышла из кабинета. Она прошла через приемную. Другие женщины проводили ее любопытными взглядами, но она не проронила ни слова.

У входа стоял грузовик. Хамид жестом показал на машину.

— Ваш лимузин подан.

Лейла кивнула, молча залезла в кузов и села на скамью. Меньше чем за полчаса все места были заняты.

Они все были теперь по-особому молчаливы. Неожиданно все оказались чужими друг дружке, связанные приказом, опасаясь нечаянно сболтнуть лишнее.

Первой нарушила напряженное молчание Соад.

— А знаете, — начала она на своем грубоватом египетском говоре, — я уже начинаю скучать по этому месту. Здесь было не так уж плохо, и тут я потрахалась как никогда раньше.

Всем стало весело от ее признания, и завязалась обычная общая болтовня. Было столько всякой всячины, о которой сейчас вспоминалось, и можно было всласть позубоскалить — всякие происшествия, ошибки и даже немалые трудности. Прошло еще полчаса, а грузовик все не трогался.

— Чего мы дожидаемся? — спросил кто-то у Хамида.

— Начальницу, — ответил он. — Вот-вот должна выйти.

Он был прав. В следующий момент она появилась в двери барака. Все сразу замолкли и уставились на нее.

Они впервые увидели ее не в униформе. На ней был кургузый шерстяной костюмчик из Франции. Жакет был слишком короток, юбка чересчур длинна. Швы ее чулок шли винтом, и в туфлях на каблуках она передвигалась с большим для себя неудобством. Ее былой командирский вид бесследно улетучился. Даже лицо как-то обрюзгло, исчезло всегдашнее выражение уверенности.

Будь она малость потолще, ничуть не отличалась бы от моей мамы, подумалось Лейле. Или от любой другой женщины в нашей семье.

Хамид распахнул дверцу, и начальница заняла место в кабине рядом с водителем. Хамид обежал вокруг и через задний борт вскарабкался к женщинам.

— Порядок! — крикнул он водителю.

Выносили остатки мебели, когда они выезжали на дорогу и пристраивались к колонне грузовиков. Потом подъехал последний, посигналил гудком. Головная машина тронулась, за ней вытянулась вся колонна и направилась по шоссе в сторону побережья.

На повороте они бросили прощальный взгляд на бывший лагерь, и дорога начала огибать гору с юга. Она была такая же, как вчера, пустынная и заброшенная. Женщины опять приумолкли. Не слышно было шуток. Все углубились в свои собственные раздумья.

Они были в пути меньше часа, когда услыхали взрыв где-то в районе их лагеря. В следующий момент над ними раздался вой реактивных двигателей, и самолет сбросил бомбы на передние машины. Грузовик в голове колонны был объят пламенем.

Хамид встал у заднего борта и высунулся из-под тента:

— Израильские истребители! — крикнул он шоферу. — Съезжай с дороги!

Но в реве самолетов и грохоте разрывов шофер не расслышал его слов. Вместо этого нажал на газ — и врезался в передний грузовик. В то же мгновенье еще один истребитель-бомбардировщик низко пронесся над колонной.

Часто засвистели пули. Еще один грузовик был подожжен и взорвался. Женщины с визгом кинулись к заднему борту и стали выпрыгивать из кузова.

— Ложись! — заорал Хамид. — Скатывайся в кювет!

Лейла действовала машинально. Спрыгнув наземь, упала и перекатилась к обочине, в придорожную канаву, пряча голову.

Следующий истребитель зашел на колонну. Лейла увидела огненные хвосты выпущенных ракет. В клуб дыма взрывались один за другим грузовики.

— Почему мы по ним не стреляем? — услышала она чей-то голос.

— Из чего стрелять? — кричал кто-то. — Все винтовки в одном грузовике!

Рядом с Лейлой примостилась в канаве какая-то женщина. Лейла слышала ее рыдания. Она не подняла головы посмотреть — еще один истребитель атаковал колонну.

На этот раз снаряд попал в машину их взвода. Грузовик взорвался, душераздирающие крики женщин резали уши. Вокруг падали куски искореженного металла и человеческих тел.

Она силилась как можно глубже вдавиться в вонючее дно канавы. Как-то надо было спастись от смерти, которую швыряли в них с неба летучие монстры.

Опять раздался рев истребителей, визг ракет и грохот разрывов. А потом так же внезапно, как налетели, взмыв в синее поднебесье и блеснув голубыми звездами на фюзеляжах, самолеты унеслись на запад.

На короткое время воцарилась тишина, потом воздух начали раздирать крики боли и мук. Стоны и вопли, мольбы о помощи. Лейла медленно подняла голову над канавой.

На дороге зашевелились еще несколько человек. Она обернулась посмотреть, кто была спрыгнувшая к ней в кювет женщина.

— Соад, — шепнула она. — Как ты? Жива?..

Египтянка с трудом повернула к ней голову.

— Кажется, я ранена, — проговорила она необычным для нее слабым голосом.

— Давай помогу, — сказала Лейла, придвигаясь к ней.

— Спасибо, — шепнула Соад.

Она попыталась приподнять голову, но тут же уронила ее. Кровь хлынула у нее изо рта и из носа, растекаясь по земле, затем глаза ее изумленно расширились.

Лейла не могла отвести взгляд. Впервые в жизни она видела, как умирает человек. Соад мертва! Лейлу обдало холодом. Она принудила себя отвернуться и встать.

Она вылезла из канавы. Шоссе и земля вокруг были покрыты обломками. Перед ней лежала оторванная рука. На пальце искрилось бриллиантом кольцо. Перешагнув через руку, она машинально направилась к грузовику их взвода, вернее к тому, что от него осталось, — искореженное железо и изуродованные человеческие тела вокруг. Она тупо посмотрела на все это, потом подошла к кабине. Труп начальницы лежал на трупе шофера, юбка скрученно обтянула толстые бедра.

Краем глаза Лейла уловила движение сбоку от себя. Солдат, присев на корточки перед той же оторванной рукой, стягивал с пальца кольцо. Сняв, он отбросил руку, внимательно рассмотрел бриллиант и спрятал в карман. Почувствовав на себе ее взгляд, поднял глаза на Лейлу.

Она молчала.

Солдат глупо ухмыльнулся.

— Мертвым ничего не нужно, — сказал он и пошел за грузовик.

К горлу подступила тошнота, она согнулась в три погибели, и ее вырвало на дорогу. Она почувствовала, что теряет сознание, зашаталась, но тут чья-то сильная рука обняла ее за плечи.

— Спокойно, — сказал Хамид.

Она чувствовала в себе пустоту, слабость, и ее трясло. Она уткнулась лицом в его плечо.

— За что!.. — плакала она. — Мы же ничего им не сделали.

— Война, — сказал Хамид.

Она посмотрела на него. На щеке была кровь.

— Начальство знало, что будет налет, потому и снялись как по тревоге.

Хамид ничего на это не ответил.

— Это же глупость — в таком случае… — сказала она возмущенно. — Гнать машины по шоссе одной колонной. Предоставить им такую мишень… — Хамид равнодушно посмотрел на нее. — Для чего нас обучали? Чтобы перебить, как овец?

— Да ничего особенного и не случилось, если сегодня вечером послушаем наше радио, — откликнулся он. — Думаю, сообщат, что мы героически сбили по меньшей мере шесть израильских самолетов.

— Что за чушь ты городишь? — спросила она в недоумении. — Ты что, спятил? Мы не сделали ни одного выстрела.

Его голос был спокоен.

— Вот именно. И я про то. Но есть сто миллионов арабов, которые здесь не были и ничего не видели.

— Евреи!.. Они же звери. Мы были беззащитны, и все-таки они налетели.

— Вчера мы одержали большую победу, если верить нашему радио, — сказал он. — В Тель-Авиве взорвали школьный автобус, убито тридцать детей. Я думаю, они нам сегодня показали, что им это не понравилось.

— Правильно считает наше «Братство», — сказала она. — Единственный способ остановить их — это их уничтожить.

Он молча посмотрел на нее, затем полез в карман, достал сигарету и закурил. Выпустил дым через нос.

— Пошли отсюда, малышка, нечего тут делать, а впереди у нас длинная дорога.

— Мы могли бы остаться и помочь им похоронить убитых.

Он показал рукой через плечо. Она обернулась и увидела мужчин, шарящих среди останков.

— Сейчас они заняты другим делом. Потом они будут драться между собой за трофеи. А потом ты останешься единственной, за кого они будут драться. Кроме тебя, не осталось ни одной живой женщины.

Она безмолвно смотрела на него.

— Не думаю, что твое желание ублажить товарищей предполагает человек двадцать или тридцать сразу.

— А откуда ты знаешь, что потом они не погонятся за нами?

Он быстро нагнулся и поднял что-то с земли, лежавшее около него. Теперь только она увидела, что при нем был автомат, потом увидела и пистолет на поясе.

— Ты готовился к этому?

Он пожал плечами:

— Я же сказал тебе, что я профессионал. У меня он лежал в машине под скамейкой, и я прихватил его перед тем как выскочить из кузова. А кроме того, у меня было предчувствие. Разве я тебе не сказал, что тринадцать — несчастливое число?

Глава 9

Бейдр посмотрел на Джордану. Он был доволен. Он принял правильное решение. Джордана была как раз тем противовесом, в котором он так нуждался. Сейчас она прощалась с Хатчинсонами. Она произвела хорошее впечатление на жен, и можно было не сомневаться, что это изменит отношение к нему со стороны банковских служащих. Теперь они становились его командой…

Конечно, его предложение участвовать в прибылях весьма ему помогло. Пятнадцать процентов дохода, распределяемого в виде дивидендов на акции служащих, были для них отнюдь не лишними. Есть одно качество, общее для всех, — жадность.

К нему подошел Джо Хатчинсон.

— Я рад предоставленной возможности собраться всем вместе, — произнес он дружелюбно на своем калифорнийском говоре. — Это здорово, когда человек, с которым ты работаешь, мыслит так же, как ты сам.

— Я тоже рад этому, друг мой, — сказал Бейдр.

— Девочки славно поладили между собой, — добавил Хатчинсон, оглядываясь на свою жену. — Ваша маленькая леди пригласила Долли навестить ее будущим летом на юге Франции.

— Прекрасно, — улыбнулся Бейдр. — Вы тоже приезжайте. Недурно развлечемся.

Калифорниец подмигнул и усмехнулся.

— Я наслышан об этих французских девчонках, — сказал он. — Это правда, что на пляжах они ходят без лифчиков?

— Некоторые, не все.

— Готов побиться об заклад, я там побываю. В войну я в Европе не был. Только в Северной Африке немного поболтался в зенитчиках, и единственные девочки, которых видел, это были слащавые проститутки. Ни один уважающий себя мужчина к ним не прикасался. Все они были либо трипперные, либо за углом стоял ее ниггер с ножом, чтобы погнаться за тобой.

Совершенно очевидно, Хатчинсон не представлял себе, что говорит сейчас об арабских странах. У него в голове не возникало ассоциации между туземцами Северной Африки и человеком, с которым он откровенничает.

— Война — время тяжелое, — сказал Бейдр.

— Ваша семья принимала в ней участие?

— Не совсем. Страна наша маленькая и, наверно, никто всерьез не думал сражаться из-за нее. — Он не стал упоминать о том, что принц Фейяд заключил соглашение с Германией: если Германия победит, то группа Фейяда возглавит всю нефтяную промышленность на Ближнем Востоке.

— Как по-вашему, — спросил Хатчинсон, — будет еще одна война на Ближнем Востоке?

Бейдр пристально посмотрел ему в глаза:

— Ваши предположения столь же близки к истине, как и мои.

— Да-a, если что и случится, — сказал Хатчинсон, — я думаю, вы всыплете им как надо. Настанет время, когда надо будет кому-нибудь приструнить этих евреев.

— У нас не очень много клиентов евреев? — спросил Бейдр.

— Нет, сэр, — заверил Хатчинсон. — Мы не очень-то их жалуем, вот поэтому.

— А вы не думаете, что поэтому мы и профукали дело с Ранчо дель Соль? — спросил Бейдр. — Потому что разработки вели там несколько евреев?

— Должно быть, это и есть причина, — быстро согласился Хатчинсон. — Они хотели вести бизнес с еврейскими банками в Лос-Анджелесе.

— Я полюбопытствовал. Кто-то сказал мне, что нас перешибли. В Лос-Анджелесе им дали ссуду под основной капитал, а мы запросили на полтора пункта больше.

— Евреи нарочно это сделали, чтобы подставить нам подножку, — сказал Хатчинсон.

— В следующий раз вы подставите им. Я хочу, чтобы наш банк был конкурентным. Это единственный способ привлекать крупных дельцов.

— Даже если они евреи?

Голос Бейдра поскучнел:

— Не смущайтесь. Мы с вами говорим о долларах. О долларах Соединенных Штатов. Эта сделка могла принести нам доход в два миллиона долларов на основной капитал за три года. Если бы мы уступили полтора пункта, это все-таки дало бы нам полтора миллиона. Мне совсем не нравится, когда такие деньги уплывают.