Гарольд Роббинс
Прощай, Жаннет
Посвящается с любовью ЗЕЛДЕГИТЛИН с благодарностью за веру, любовь и поддержку, которую она в течение многих лет оказывала мне как писателю и человеку
Часть I
ТАНЯ
Мужчина нервничал. Женщина поняла это по тому, как он безостановочно ходил по комнате, время от времени подходя к окну и приподнимая кружевную занавеску, чтобы взглянуть на залитую дождем улицу Женевы.
– Француза все еще нет, – сказал он, обернувшись к ней. По-французски он говорил с сильным баварским акцентом.
Она ответила, не подняв головы от вязания:
– Он придет.
Он подошел к буфету, налил рюмку водки, выпил одним глотком.
– В Париже все было по-другому. Достаточно было свистнуть, и он мчался со всех ног.
– Это было три года назад, – спокойно ответила она. – Немцы тогда ходили в победителях.
– Мы никогда не были победителями, – бросил он. – Мы только воображали, что побеждаем. С той минуты как Америка вступила в войну, мы в глубине души знали, что все кончено. – С первого этажа послышалась слабая трель дверного звонка. – Пришел, – сказал мужчина.
Она спустилась по лестнице в холл. Француз уже вошел, снял пальто и передавал его горничной. Услышав шаги, он обернулся, показав в улыбке мелкие, ровные, белые зубы.
Подойдя, он взял се руку и поднес к губам. Его тоненькие усики защекотали ей пальцы.
– Bonsoir,
[1] Анна, – поздоровался он. – Вы, как всегда, прекрасны.
Она улыбнулась в ответ и оказала тоже по-французски:
– А вы, как всегда, галантны, Морис.
Он рассмеялся.
– Как малышка?
– Жаннет уже пять. Она так выросла, что вы ее не узнаете.
– И такая же красивая, как мама.
– Она будет хороша по-своему, – ответила Анна.
– Вот и прекрасно, – сказал Морис. – Раз уж вы мне не достались, подожду ее.
Анна засмеялась.
– Боюсь, ждать придется очень долго. Он как-то странно взглянул на нее.
– Придется перебиваться тем, что попадется.
– Вольфганг ждет в библиотеке, – сказала она. – Я провожу вас.
Он подождал, пока она поднялась на несколько ступенек, и пошел следом. Все время, пока они поднимались по лестнице, он следил за ее чувственным телом под тонким шелком платья.
Мужчины пожали друг другу руки. При этом Вольфганг щелкнул каблуками и наклонил голову, а Морис, как истинный француз, поклонился. Говорили они по-английски, причем каждый считал, что владеет им лучше, чем собеседник. Ни один не хотел дать другому преимущества, позволив говорить на родном языке.
– Как там Париж? – спросил Вольфганг.
– Стал совсем американским, – ответил Морис. – Шоколадки, сигареты, жвачка. Не такой, как раньше.
Вольфганг немного помолчал.
– По крайней мере там нет русских. С Германией покончено.
Морис только сочувственно кивнул.
Анна, до сих пор сидевшая молча, направилась к двери.
– Я принесу кофе.
Они подождали, пока за ней закрылась дверь. Вольфганг направился к буфету.
– Водка? Коньяк?
– Коньяк.
Вольфганг плеснул в бокал Курвуазье и протянул Морису. Потом налил себе водки. Он жестом показал Морису на кресло, а сам сел напротив, по другую сторону низенького кофейного столика.
– Бумаги принесли? – спросил он.
Морис утвердительно кивнул и открыл небольшой кожаный портфель, с которым пришел.
– Все здесь. – Он разложил на кофейном столике документы, напечатанные на голубой бумаге и скрепленные печатью нотариуса. – Надеюсь, все в порядке. Все фирмы переведены на имя Анны, как вы просили.
Вольфганг взял один из документов и бегло просмотрел его. Обычная юридическая абракадабра, в которой невозможно разобраться, не важно, на каком языке это написано. Морис взглянул на него.
– Вы уверены, что именно этого хотите? Можно сейчас сжечь эти бумаги, и все останется по-прежнему.
Вольфганг глубоко вздохнул.
– У меня нет выбора. Французы никогда не разрешат мне сохранить за собой эти фирмы, хотя я и приобрел их вполне законным образом во время оккупации. Вернутся евреи и начнут вопить, что я вынудил их продать.
Морис согласно кивнул.
– Неблагодарные ублюдки. Значительно разумнее было бы не миндальничать с ними. Многие не просто отбирали у них компании, но и отправляли бывших владельцев в концлагеря. Вы же дали им возможность спастись.
Они помолчали. Потом Морис взглянул на Вольфганга.
– Что вы теперь собираетесь делать?
– Уеду в Латинскую Америку, – ответил немец. – Жена и дети уже там. Мне нельзя здесь больше оставаться. Рано или поздно мое имя всплывет, меня заставят вернуться в Германию и предстать перед судом. А швейцарцы внезапно выяснят, что я персона нон грата.
– Анна уже знает?
– Я ей сказал. Она все понимает. Кроме того, она благодарна мне за то, что я спас жизнь ей и ребенку. Когда мы встретились в Польше, она была на полпути к газовой камере, граф, ее муж, погиб на фронте, никого из близких родственников не осталось в живых.
Он замолчал, вспомнив, как пять лет назад впервые увидел ее.
Дом был маленький и находился в модном районе Варшавы. Разумеется, маленьким он был только по сравнению с огромными особняками, в которых предпочитали селиться высокопоставленные немецкие офицеры. Но Вольфганг был воспитан иначе. Он был выходцем из старой аристократической семьи немецких промышленных магнатов, ему не нужно было самоутверждаться, пускать кому-то пыль в глаза. Военные дела и политика его мало интересовали: главной его задачей было добиться, чтобы местная промышленность стала частью военного комплекса рейха. Здесь, в Варшаве, вся подготовительная работа была уже проделана, осталось решить вопрос об интеграции или закрытии некоторых фирм и заводов. По его подсчетам, ему потребуется месяц-полтора, чтобы завершить всю работу, потом он вернется в Берлин за новым заданием. Вольфгангу было всего тридцать четыре года, и ему временно присвоили звание генерал-майора, чтобы он достойно представлял вермахт. Его личный секретарь, Иоганн Швебель, тоже был произведен в сержанты.
Швебель первым увидел ее. Он стоял на пороге маленького дома, когда подъехал грузовик и из него начали выбираться женщины. Он стоял, пораженный оперативностью СС. Только вчера он обратился с просьбой найти им экономку, говорящую по-немецки и по-польски, чтобы избежать сложностей в домашних делах, и вот им уже привезли шестерых на выбор. Они затравленно сбились в кучу во дворе, а охранник с автоматом на плече подошел к двери и остановился перед Швебелем.
– Я привез баб, чтоб вы выбрали, – доложил он.
– Где их документы? – спросил Швебель. Охранник достал из сумки бумаги.
– Вот они. – Тут он заметил, что Швебель смотрит через его плечо, и обернулся.
Из кузова спускалась седьмая девушка. Чем-то она отличалась от остальных. Не одеждой, конечно. На ней было такое же бесформенное серое тюремное платье. Но смотрелось оно на ней по-другому. Может быть, дело было в осанке. Высокая и стройная. Вид безразлично-гордый. Аккуратно причесанные темно-каштановые волосы доходили до плеч, ни одна прядка не выбивалась. Она спокойно огляделась и осталась стоять около грузовика, не сделав попытки присоединиться к другим женщинам, которые немедленно нашушукались.
– А это принцесса, – сказал охранник.
– Принцесса?
– Так ее в лагере прозвали. Ее привезли дней десять назад, и за это время она и одного слова никому не сказала. В стороне держится. Вы же знаете, как полячки любят трахаться. Стоит вам только расстегнуть штаны, как они уже кончают, а когда вы приступаете к делу, тут они и вовсе ума лишаются. А у этой никакой реакции. Она, наверное, под пятнадцатью мужиками побывала, и с каждым одно и то же. Лежит, как мумия, пока все не кончится. Как будто и не ее вовсе трахают. Утрется и уходит.
– Где ее бумаги? – спросил Швебель. – Я бы хотел начать с нее.
– Вот эти, с красной полосой в углу и буквой „А» в кружочке. Ее на той неделе должны отправить в Освенцим. Нам такие девки без надобности. – Охранник хрипло рассмеялся. – Мой совет, не тратьте на нее время. Из нее, когда ссыт, наверное, льдинки сыплются.
Швебель сел за маленький стол в холле, где обычно работал, и положил перед собой стопку документов. Потом открыл дело с красной полосой.
Таня Анна Поярская, урожденная Костюшко, р. 7 нояб. 1918 г. в Варшаве. Вдова. Муж – граф Петр Поярский, капитан польской армии, погиб в янв. 1940 г. Один ребенок, дочь, Жаннет Мари, род. в Париже, Франция, 10 сент. 1938 г. Рел. – католичка. Отец – профессор современных языков, ун-т Варшавы, умер. Живых родственников нет. Образование: ун-т Варшавы, ф-т современных яз., 1937, Париж, Сорбонна, ф-т совр. яз., 1939. Свободно владеет польск., франц., англ., нем., рус, итал., исп. Все имущество семьи отошло гос-ву 12 окт. 1939 г. Обвиняется в измене, шпионаже. Дело гестапо № 72943/029. Приговорена к трудов. лаг. Разрешено взять с собой дочь.
Швебель бегло пролистал другие дела. Он уже решил, что только она годится для работы в доме. Остальные слишком простые. Хотя и знают немножко немецкий язык, но образования явно не хватает. Когда Иоганн поднял глаза, женщина стояла перед ним.
– Садитесь, фрау Поярская, – сказал он по-немецки.
– Dankeschоn.
[2] – Она спокойно села. Он продолжил по-немецки.
– Вы должны будете работать в доме, поддерживать порядок. Вам также придется кое-что переводить и печатать некоторые документы. Как вы полагаете, справитесь?
– Думаю, да, – кивнула она.
– Но это только на шесть недель, – предупредил он.
– Во время войны, – ответила она, – шесть недель могут означать целую жизнь. – Она набрала в грудь воздуху. – Мне позволят взять с собой дочь?
Он заколебался.
– Девочка никому не помешает, – быстро сказала полька. – Она очень спокойный ребенок.
– Я сам не могу этого решить, – признался он. – Нужно спросить генерала.
Женщина посмотрела ему прямо в глаза.
– Я не оставлю ее там, – тихо промолвила она. Он промолчал.
– Я умею быть благодарной, – добавила она поспешно. Он откашлялся.
– Сделаю что смогу. Но все равно – решать будет генерал. – Он встал. – Подождите здесь.
Она смотрела ему вслед, пока он поднимался по лестнице. Через минуту Иоганн вышел на лестничную площадку.
– Идите сюда.
Он открыл дверь и пропустил ее вперед. Генерал стоял у окна, просматривая дело. Услышав шаги, он обернулся. Первой реакцией Анны было удивление. Такой молодой. Лет тридцать пять, чуть старше Петра.
Из-за ее спины послышался голос Швебеля. Генерал-майор фон Бреннер, фрау Поярская. Вольфганг смотрел на польку. Неожиданно он почувствовал желание, разглядев под бесформенным платьем женщину. Голос внезапно стал хриплым.
– Швебель считает, что вы справитесь, но есть одно препятствие.
– Никакого неудобства не будет, – спокойно ответила она.
Он молча смотрел на нее.
– Я обещаю, – сказала она неожиданно твердо. – Я не могу бросить дочь умирать в лагере.
Он подумал о своих собственных детях, которые ходят в школу в Баварии и которых война никак не коснулась, и отвернулся, чтобы Анна не увидела выражения его лица. Как это она сказала: шесть недель могут означать целую жизнь? Всего шесть недель. Нет причин отказывать ей в них. Он повернулся.
– Я разрешаю нам взять ребенка. Он заметил слезы на глазах Анны, но ее голос остался спокойным.
– Dankeschоn, Herr General.
[3]
– У нас есть какая-нибудь одежда? Она отрицательно покачала головой.
– У меня все забрали, когда бросили в лагерь.
– Придется вам что-то купить, – заметил он. – Вы будете принимать гостей и следить, чтобы они себя хорошо чувствовали в доме. Нам нужны еще две женщины – кухарка и горничная для уборки и стирки. Подберите их сами.
– Jawohl, Нerr General.
[4]
Швебель даст указания насчет ребенка и двух других женщин. Потом вы пойдете с ним в магазины. Купите одежду для себя и форму ДЛЯ других. Все должно быть готово к ужину, к восьми часам. С меню решите сами.
Он посмотрел, как за ней закрылась дверь, вернулся к Письменному столу и сел. Что это Швебель ему рассказывал? Пятнадцать мужиков. Невозможно поверить. По ее лицу ни о чем нельзя было догадаться. Ни гнева, ни отвращения, ни покорности. Казалось, она приказала себе ничего не чувствовать, и ничто ее не трогало.
Ужин удивил его. Vichyssoise, gedampftes kalbfleisch с нежным соусом из редьки, отварной картофель, свежие бобы, салат и сыр. На десерт кофе и коньяк.
Гарольд Роббинс
В конце ужина она вошла в столовую.
Куда уходит любовь
– Вы довольны ужином, Herr General?
– Да, все прекрасно.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Она позволила себе слегка улыбнуться.
ИСТОРИЯ ЛЮКА
Ночь на пятницу
– Я рада. Спасибо. Вы хотите что-нибудь еще?
1
– Нет, благодарю вас. Спокойной ночи.
Это был день сплошных потерь.
Утром меня выставили с работы. Днем Марис взял длинный мяч, и, пока он огибал базу, телевизионные камеры неотступно следили за ним, что позволяло заметить и выражение лиц «Краснокожих из Цинцинатти», и в эти секунды становилось ясно, что с Большой Серией все кончено, хотя оставалось еще четыре игры. И в ту же ночь телефонный звонок вытащил меня из постели, на которой я маялся без сна, уставившись в серый потолок и стараясь не шевелиться, потому что слышал, как на соседней кровати Элизабет тоже делает вид, что спит.
Равнодушный голос далекого оператора на линии гулко прозвучал у меня в ухе:
– Мистера Люка Кэри, будьте любе-е-езны. Вызывает междугородный.
– Спокойной ночи, Herr General…
– Говорите, – сказал я.
Было уже за полночь, а он по-прежнему ворочался в постели, не в состоянии заснуть. Наконец он встал, надел халат и спустился вниз. В комнате Швебеля горел свет. Он открыл дверь.
Элизабет уже зажгла свет. Она сидела в постели, и длинные светлые волосы падали на ее голые плечи.
Швебель вскочил с кровати с книгой в руках.
– Кто там? – тихо спросила она.
– Герр Бреннер, – удивленно проговорил он. – Я хочу сказать, Herr general…
– Не знаю, – торопливо ответил я, прикрыв рукой микрофон. – Издалека.
– Где ее комната? – спросил Вольфганг.
– Может быть, относительно той работы в Дайтоне, – с надеждой сказала она. – Ты писал туда.
– Первая от лестницы на следующем этаже.
В трубке раздался мужской голос.
Он закрыл за собой дверь и поднялся наверх. Света под дверью не было. Он секунду поколебался, затем толкнул дверь и вошел.
– Мистер Кэри? – Он говорил с легкой гнусавостью, как принято на Западе.
В слабом лунном свете он увидел, как она резко села на постели. Через секунду зажегся ночник. Ее длинные темные волосы были распущены и свободно падали на плечи, глаза широко раскрыты. Она молчала.
– Да.
Около кровати он увидел нечто вроде колыбели, подошел и заглянул. В кроватке, засунув большой палец в рот, мирно спала малышка. Он наклонился и осторожно вынул палец изо рта девочки.
– Мистер Люк Кэри?
– Плохо для зубок, – объяснил он. Она ничего не ответила.
– Совершенно верно, – ответил я. Это уже начинало меня несколько раздражать. Если кто-то решил подшутить надо мной, то мне такие шутки не нравятся.
– Как ее зовут?
– Это сержант Джой Флинн из полиции Сан-Франциско. – Гнусавость была уже слышна отчетливо. – У вас есть дочь по имени Даниэль?
– Жаннет.
Внезапный страх сковал меня.
– Да, есть, – быстро ответил я. – В чем дело?
– Красивое имя. – Он снова взглянул на ребенка. – Она очень мила.
– Я так и думал, – медленно сказал он. – Она только что совершила убийство.
Забавная вещь – наши реакции.
В первый момент я чуть не расхохотался. А я уже видел ее истекающее кровью изуродованное тело, лежащее на какой-нибудь пустынной дороге. Я прикусил язык, ибо с него чуть не сорвался вопрос: «И это все?». Вместо этого я спросил:
– С ней все в порядке?
– Спасибо, Herr General. – Она подняла на него глаза. – А у вас есть дети?
– С ней-то все, – отозвался голос сержанта.
– Могу я поговорить с ней?
– До утра не получится, – ответил он. – Ее везут в суд для несовершеннолетних.
– Нет ли поблизости ее матери? – осведомился я. – И не могу ли я поговорить с нею?
– Двое.
– Никак, – ответил голос. – Она на верху в своей комнате, и у нее истерика. Вроде бы к ней поднялся доктор, и сейчас он ей что-нибудь вколет.
– Есть тут вообще кто-нибудь, с кем я могу поговорить?
– Наверное, тяжело жить вдали от них.
– Да, очень.
– Мистер Гордон вместе с вашей дочерью направился в суд.
– Харрис Гордон? – переспросил я.
– Да, – ответил он. – Тот самый юрист. Он-то и подсказал мне позвонить вам.
– А от жены?
Харрис Гордон. Юрист. Поэтому они его и вызвали. Лучшего из всех. И самого дорогого. Я должен был бы догадаться. Он представлял Нору на нашем бракоразводном процессе и сделал из моего адвоката посмешище. Мне чуть полегчало. Во всяком случае, Нора не настолько впала в истерику, раз догадалась вызвать его.
В голосе полицейского появилась нотка любопытства.
– И это тоже, – признался он. Неожиданно он почувствовал себя неловко и повернулся, чтобы уйти. – Ну хорошо, спокойной ночи.
– Неужели вы не хотите узнать, кого убила ваша дочь? – Он произнес это слово как «уб\'ла».
Минут через десять, после того как он вернулся к себе и снова лег, она вошла к нему в комнату. Он сел.
– Не могу в это поверить. Даниэль не в состоянии кого-то обидеть. Ей еще и пятнадцати нет.
– Да?
– Прикончила она его, что надо.
– Кого? – выдавил я.
– Включите свет, – попросила она. – Хочу, чтобы вы меня видели.
Он включил лампу около кровати. На ней была длинная белая ночная рубашка, волосы рассыпаны по плечам.
– Тонни Риччио, – с легким отвращением в голосе произнес он. – Дружка вашей жены.
– Она не моя жена. Мы развелись одиннадцать лет назад.
– Посмотрите на меня, – тихо сказала она, стягивая рубашку с одного плеча.
– Она пырнула его в живот долотом, что валялось в студии вашей жены. Острым оно было, словно бритва. Пропорола как штыком. Все вокруг было в кровище. – Думаю, он даже не слышал моих слов. – Похоже, что этот тип крутил с ними обеими, и малышка взревновала.
Я почувствовал, как к горлу у меня поднимается тошнота. Сглотнув слюну, я взял себя в руки.
У него перехватило дыхание при виде груди, полной, упругой, с соском, напоминающим ягоду клубники. Она продолжала стягивать рубашку, обнажив вторую грудь. Его глаза, не отрываясь, следили за ее руками, которые неторопливо опускали рубашку ниже, к талии, потом еще ниже, и нот он уже видит плоский мягкий живот… последний резкий рывок через широкие бедра – и рубашка лежит на полу у ее ног. Теперь он видел ее всю – и темные курчавые волосы на лобке, и длинные стройные ноги.
– Я знаю свою дочь, сержант, – как можно спокойнее сказал я. – Не представляю, почему она убила его и она ли убила, но в любом случае, ставлю свою жизнь за то, что она сделала это не без причины.
Она подошла к кровати и сдернула с него простыню. Потом потянула за шнурок пижамных брюк и высвободила член. Взглянув ему в глаза, она встала на колени около кровати, осторожным движением оттянула кожу, обнажая головку члена, и обняла ее губами. Он почувствовал быстрые легкие прикосновения ее языка.
– Прошло шесть лет, как вы видели ее, – продолжал настаивать он. – За шесть лет ребенок мог основательно измениться. Он вырос.
– Но не настолько, чтобы стать убийцей, – возразил я. – И не Даниэль. – И бросил трубку прежде, чем он успел что-то ответить, и повернулся.
Неожиданно рука Анны сжалась. Она опять взглянула на него и властно сказала.
Расширившимися голубыми глазами Элизабет смотрела на меня.
– Ты слышала?
– Не кончайте пока.
Она кивнула, медленно вылезла из постели и накинула на себя халатик.
– Но я не могу в это поверить.
Говорить он не мог. Только кивнул. Она снова склонилась над ним.
– Я тоже. Она еще ребенок. Ей только четырнадцать с половиной. Элизабет взяла меня за руку.
– Идем на кухню. Я сварю кофе.
– Я скажу когда, – прошептала она.
Когда она поставила передо мной чашку кофе, я сидел в каком-то отупении. Я был в том состоянии, когда человек думает вроде бы обо всем, а на самом деле ни о чем. Ни о чем, что он мог бы потом вспомнить. Так, кое-что всплывает. Маленькая девочка, которая в первый раз оказалась в зоопарке. Или как она смеялась и брызгалась, выходя из моря. Ла Джолла. И ее звонкий голос.
Когда через полтора месяца генерал уезжал в Париж, Анна с ребенком ехала вместе с ним.
– Как смешно, что мы живем на лодке, папа! Почему мама не может приехать сюда и жить с нами на лодке, вместо этого большого старого дома на горе в Сан-Фриско?
Вольфганг молча подписал последний документ и взглянул на Мориса.
Я слабо улыбнулся про себя, вспомнив, как Даниэль упорно называла Сан-Франциско. Похоже, это раздражало Нору. Она всегда говорила четко и правильно. Она вообще всегда была права во всем. Во всем, что могли увидеть посторонние. Внешне она старалась предстать подлинной леди.
Нора Маргарита Сесилия Хайден. В ее жилах текла благородная кровь испанских донов из Калифорнии, горячая ирландская – обладатели которой прокладывали железные дороги на Дальний Запад, и та ледяная жидкость, которая заменяет кровь банкирам Новой Англии. Смешайте все это, и вы получите леди. У которой есть состояние, власть и земли. И странный диковатый талант, который заметно возвышал ее над окружающими.
К чему бы Нора ни прикасалась, к камню ли, дереву или металлу, тот сразу же оживал и приобретал только ему присущие очертания. Но если она прикасалась к чему-то живому, обладающему только ему присущим своеобразием, то неминуемо разрушала его. Я-то знаю. Потому что помню, что она сделала со мной.
– Как будто все, – сказал он.
– Пей кофе, пока он горячий.
– С технической точки зрения да, – ответил тот. – Но есть другие проблемы.
Я поднял глаза. Элизабет, не отрываясь, смотрела на меня. Я отпил глоток и его тепло растопило тот холод, который гнездился внутри меня.
– Спасибо.
Бреннер молча смотрел на него.
Она села напротив меня.
– Ты где-то далеко.
Я заставил себя переключиться на нее.
– Разрешение на жительство во Франции она получила при правительстве Петена. Вполне вероятно, что его теперь аннулируют.
– Я думаю.
– О Даниэль?
– Почему? Это же постоянное разрешение, дающее ей статус перемещенного лица. Она даже училась в Сорбонне до войны. Ее дочь родилась во Франции до оккупации.
Я молча кивнул, чувствуя, как внутри растет ощущение вины. Это было еще одно, что Нора умела делать. Она полностью завладевала твоими мыслями, не оставляя место ни для чего другого.
– Что ты собираешься делать? – спросила Элизабет.
– Нередки случаи, когда разрешение отбирают у тех, кого подозревают в сотрудничестве с немцами. В Париже полно людей, которые знают о ваших отношениях.
– Не знаю. Я не знаю, что делать.
– Бедная девочка. – Голос у нее мягкий и теплый.
Генерал спросил:
Я ничего не ответил.
– По крайней мере, с ней ее мать.
– Что можно сделать?
Я горько рассмеялся. Нора никогда ни с кем не была. Только сама с собой.
– У Норы истерика. Врач сделал ей укол и уложил в постель. Элизабет пристально посмотрела на меня.
– Я думал об этом, но никакого окончательного решения не нашел. Лучше всего получить французское гражданство.
– Ты в самом деле думаешь, что Даниэль это сделала?
– Ее адвокат отправился вместе с ней в суд для несовершеннолетних. Элизабет смотрела на меня на несколько секунд больше, чем полагалось, а затем, встав, пошла на кухню. Она налила еще одну чашку и взяла ложку из сушилки рядом с раковиной. Руки ее подрагивали. Ложечка звякнула, упав на линолеум пола. Она стала было поднимать ее и остановилась.
– Черт! – Бреннер встал. – Что же делать? – Он прошел к буфету и налил себе еще водки.
– Черт возьми! – выругалась она. – Какая я неловкая. Я поднял ложечку, но она взяла другую.
– До чего странно себя чувствуешь во время беременности. Я улыбнулся ей.
Морис повернулся и взглянул на Анну. Пока Вольфганг подписывал бумаги, она молча сидела и вязала. Она подняла голову от спиц и встретилась с ним взглядом. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом женщина опустила глаза и снова принялась за вязание.
– Ты не единственная, которая ругает это состояние. Я должен что-то предпринять.
– Я чувствую себя такой глупой и такой беспомощной. Как колода. Особенно сейчас.
Вольфганг выпил водку, налил еще и вернулся к дивану.
– Не говори глупостей.
– Я не говорю глупостей. Ты не хотел этого ребенка. Это я хотела его.
– Наверное, и пытаться не стоит. Придется продать все компании.
– Вот теперь ты в самом деле говоришь глупости.
– У тебя есть дочь, – сказала она. – И тебе этого вполне хватало. И я тоже хотела принести тебе ребенка. Думаю, от того, что я ее ревновала. Я хотела доказать тебе, что хоть в одном смысле я не хуже Норы.
– Сейчас вы за них ничего не получите, – заметил Морис. – У французов нет денег. Пройдет лет пять, все вернется в норму, вот тогда они будут что-то стоить.
Обойдя вокруг стола, я сел рядом с ней. Сжал ладонями ее лицо и, глядя прямо ей в глаза, тихо сказал:
– Ты ничего не должна доказывать. Я люблю тебя.
– Пять лет, – сказал Вольфганг. – А где мы все, черт побери, будем через пять лет?
– Я видела выражение твоего лица, когда ты говорил о Даниэль. Ты потерял ее. Я думала, что если у нас будет ребенок, ты не так будешь ощущать свою потерю.
– Если нас не будет в живых, все это не будет иметь значения, – сказал Морис. – Но если выживем…
Внезапно глаза ее наполнились слезами. Она схватила меня за руку и положила ее на свой тугой твердый живот.
– Ты будешь любить нашего ребенка, да, Люк? Так же, как любишь Даниэль?
– Если они лишат Анну вида на жительство, мы так или иначе потеряем все. Они заберут компании.
Склонившись, я прижался лицом к той жизни, что росла в ней.
– Ты сама знаешь, что буду, – сказал я. – Я уже люблю ее.
– Что ж, придется рискнуть, – бросил Морис.
– Она может быть и мальчиком.
– Неважно, – шепнул я. – Я люблю вас обоих.
– Если я выйду замуж за француза, – тихо сказала Анна, не поднимая головы от вязания, – я автоматически стану французской гражданкой.
Ее руки, обхватив мою голову, прижали ее к груди. Она крепко держала меня.
Вольфганг какое-то время смотрел на нее, потом повернулся к Морису.
– Это правда?
– Теперь ты должен уезжать. Я высвободился из ее рук.
Морис утвердительно кивнул.
– Ты с ума сошла? Когда тебе через две недели идти в больницу?
– Я справлюсь, – тихо сказала она.
– Тогда найдите кого-нибудь, кому можно доверять, и Анна выйдет за него замуж.
– А где мы раздобудем денег? Ведь ты помнишь, что сегодня утром я потерял работу?
Морис показал на бумаги.
– У нас еще есть четыреста долларов в банке, – напомнила она. – И у тебя в кармане есть еще чек за прошлую неделю.
– Сто шестьдесят баков! На них нам жить. Может пройти несколько недель, прежде чем я раздобуду другую работу.
– Я не знаю никого, кому можно было бы все это доверить. А вы?
– До Чикаго лететь только три с половиной часа из Сан-Франциско. И билет в туристском классе туда и обратно стоит меньше ста пятидесяти долларов.
Вольфганг взглянул на бумаги, потом на француза.
– Я так не сделаю. Не могу. Нам нужны эти деньги для больницы.