— Нет, сеньорина.

— А вы не знаете, где она? — спросила Роза. — Это очень важно, мне обязательно надо связаться с ней.

Служанка покачала головой.

— Нет, сеньорита уехала и не сказала куда.

Роза проскользнула мимо нее в дом. В прихожей стояли упакованные ящики. На боку одного из них Роза прочитала: «Бекинз. Перевозка и хранение». Служанка заметила удивление на ее лице.

— Сеньорита приказала мне закрыть дом и тоже уезжать.

По дороге домой Роза позвонила Дэвиду из первого же автомата. Он сказал, что попытается снова связаться с Джонасом. Как только он вернулся вечером домой, она сразу обратилась к нему с вопросом:

— Ты говорил с Джонасом?

— Да. Он велел мне прекратить съемки «Афродиты» и вышвырнуть Пирса из команды. Я сказал ему, что это незаконно, но он велел передать Дэну, что если тот попытается обратиться в суд, то Джонас истратит все до последнего доллара, но добьет его.

— А что насчет Дженни?

— Если она не появится к концу недели, то вывести ее за штат и прекратить платить заработную плату.

— А как же их помолвка?

— Об этом Джонас ничего не сказал, но я думаю, что с этим тоже все кончено. Когда я спросил его, надо ли подготовить заявление для прессы, он сказал, что заявлять ничего не надо, и повесил трубку.

— Бедная Дженни. Интересно, где она?..

Теперь Роза знала это. Она вышла из машины и медленно направилась к дому настоятельницы.

* * *

Сестра Томас сидела в своей маленькой комнатке и читала Библию. Раздался тихий стук в дверь. Она поднялась и с Библией в руках открыла дверь. Свет из окна в коридоре посеребрил ее белое покрывало послушницы.

— Да, сестра?

— К вам приехали, сестра. Миссис Дэвид Вульф. Она ожидает внизу в комнате для посетителей.

Сестра Томас секунду помолчала, потом сказала тихо и спокойно:

— Спасибо, сестра. Передайте пожалуйста миссис Вулф, что я спущусь через несколько минут.

Монахиня кивнула и удалилась, а сестра Томас закрыла дверь. Некоторое время она стояла прислонившись спиной к двери, чувствуя охватившую ее слабость. Она не ожидала, что Роза приедет. Выпрямившись, она подошла к Распятию, висевшему на голой стене рядом с кроватью, и опустилась на колени. Сложив руки, она начала молиться. Ей показалось, что она только вчера пришла сюда, что она все ещета испуганная Дженни, которая всю жизнь пыталась скрыть от самой себя свою любовь к Господу.

Она вспомнила добрый голос матери-настоятельницы, когда встала перед ней на колени и, плача, уткнулась лицом в мягкую материю ее платья. Снова почувствовала прикосновение к голове ее нежных пальцев.

— Не плачь, дитя мое, и не бойся. Дорога к Господу может быть горестной и трудной, но наш Спаситель Иисус Христос не отказывает никому, кто действительно стремится к Нему.

— Но я грешна, преподобная мать.

— А кто из нас без греха? — мягко сказала преподобная мать. — Если ты расскажешь о своих грехах Ему, который принимает на себя все наши грехи, и убедишь Его в своем раскаянии, то он подарит тебе свое святое прощение, и ты войдешь в Его дом.

Она сквозь слезы посмотрела на преподобную мать.

— Значит, мне можно остаться?

— Конечно, дитя мое, — ласково ответила настоятельница.

Сестра Томас вошла в комнату для посетителей, и Роза поднялась из кресла навстречу ей.

— Дженни? — нерешительно сказала она. — То есть... сестра Томас...

— Роза, как я рада видеть тебя.

Роза посмотрела на нее. Большие серые глаза и милое лицо принадлежали Дженни, но спокойная безмятежность исходила от сестры Томас. Внезапно Роза поняла, что лицо, на которое она сейчас смотрит, она уже видела однажды на экране: увеличенное в тысячу раз и полное той же любви, когда Магдалина протянула руку, чтобы дотронуться до рубища Спасителя.

— Дженни, — сказала она, улыбаясь, — я так рада, что не могу не обнять тебя.

Сестра Томас протянула к ней руки.

Потом они гуляли по тихим тропинкам под полуденным солнцем и, поднявшись на вершину холма, остановились там, разглядывая зеленую долину, простиравшуюся под ними.

— Его красота повсюду, — мягко сказала сестра Томас, поворачиваясь к подруге. — Я нашла свое место в Его доме.

Роза посмотрела на нее.

— Как долго тебе оставаться послушницей?

— Два года, до мая.

— А что потом? — спросила Роза.

— Если я докажу, что достойна Его милости, то надену черное покрывало и понесу Его милосердие всем, кто в нем нуждается. — Сестра Томас заглянула Розе в глаза, и та еще раз увидела в них безбрежную безмятежность. — И я гораздо счастливее многих, — смиренно добавила сестра Томас. — Ведь Он уже научил меня своему делу. Мой опыт работы в больнице поможет мне, куда бы меня ни послали. На этом поприще я смогу принести наибольшую пользу.

Книга девятая

Джонас — 1945

1

За окном нещадно палило июльское солнце, но здесь, в кабинете генерала, работающие во всю кондиционеры поддерживали нормальную температуру. Я посмотрел на Морриса, затем, через стол, на генерала и его штаб.

— Дело в том, джентльмены, — сказал я, — что КЭДЖЕТ Х.Р. легко набирает скорость шестьсот, тогда как английский «Хевилэнд-роллс», как они хвастаются, только пятьсот шесть с половиной. — Я улыбнулся и встал. — А теперь, джентльмены, если вы выйдете наружу, то я вам это продемонстрирую.

— Мы не сомневаемся в ваших способностях, мистер Корд, — сказал генерал. — Если бы у нас были хоть малейшие сомнения на ваш счет, вы бы не получили этот контракт.

— Тогда чего мы ждем? Пошли.

— Одну минутку, мистер Корд, — быстро сказал генерал. — Мы не можем позволить вам демонстрировать самолет.

Я посмотрел на него.

— Почему?

— Вам не разрешается летать на реактивных самолетах, — сказал он, глядя на лист бумаги, лежащий перед ним на столе. — При медицинском обследовании у вас обнаружилась несколько замедленная реакция. Конечно, ничего страшного, учитывая ваш возраст, но вы должны понять, что мы не можем позволить вам лететь.

— Что за чепуха, генерал. А кто, черт возьми, вы думаете, пригнал этот самолет сюда?

— Тогда это было ваше полное право, — ответил генерал. — Это был ваш самолет. Но в тот момент, когда колеса его коснулись посадочной полосы, он, в соответствии с контрактом, стал собственностью вооруженных сил. И мы не можем рисковать, позволяя вам лететь на нем.

Я в ярости сжал кулаки. Правила, кругом сплошные правила. Всегда были какие-нибудь неприятности с этими контрактами. Еще вчера я мог слетать на этом самолете на Аляску и обратно, и никто не посмел бы меня остановить, они просто не догнали бы меня. Скорость нового самолета была на двести миль в час выше, чем у любого обычного армейского самолета. Когда-нибудь я выберу время прочитать эти контракты.

Генерал улыбнулся, вышел из-за стола и приблизился ко мне.

— Я понимаю вас, мистер Корд, — сказал он. — Когда врачи сказали мне, что я слишком стар для боевых вылетов, и усадили за стол, я был не старше, чем вы сейчас. И мне это понравилось не больше, чем вам. Никто не любит, когда ему говорят, что он постарел.

О чем он, черт возьми, говорит? Мне ведь только сорок один, это еще не старость. Я еще мог дать фору всем этим зеленым парням, разгуливающим по аэродрому с серебряными и золотыми нашивками и дубовыми листьями. Я посмотрел на генерала.

Наверное, он увидел в моих глазах удивление, потому что снова улыбнулся.

— Это было год назад, сейчас мне сорок три. — Он протянул мне сигарету, я молча взял ее. — Машину поведет подполковник Шоу, он ожидает нас на аэродроме. — И снова увидев в моих глазах вопрос, генерал быстро добавил: — Не беспокойтесь, Шоу полностью знаком с машиной. Проверяя ее, он провел три недели на вашем заводе в Бербанке.

Я бросил взгляд на Морриса, который отвернулся, делая вид, что тщательно разглядывает что-то. Пожалуй, он тоже был замешан в этом, ну, я задам ему. Я повернулся к генералу.

— Хорошо, генерал, пойдемте посмотрим, как летает эта малышка.

Мои слова насчет «малышки», как выяснилось, оказались верными и для подполковника Шоу — ему было от силы лет двадцать. Я проследил, как он поднял машину в воздух, но смотреть дальше у меня не было сил. Это было так же неприятно, как если бы я привел домой девственницу, все устроил наилучшим образом, а открыв дверь спальни, обнаружил там другого парня, который увел ее у меня буквально из-под носа.

— А можно здесь где-нибудь выпить кофе? — спросил я.

— Рядом с главным входом есть закусочная, — объяснил мне один из солдат.

— Спасибо.

— Не за что, — автоматически ответил он, не отрывая взгляда от самолета в небе.

В закусочной не было кондиционеров, но царил полумрак, и было не так уж плохо, несмотря на то, что кубики льда в кофе успели растаять еще до того, как я сел за столик. Я мрачно посмотрел в окно. Слишком молод или слишком стар — так у меня повелось на всю жизнь. Когда одна война закончилась в тысяча девятьсот восемнадцатом, мне было всего четырнадцать, а когда началась другая, я практически выбыл из призывного возраста. Некоторым людям никогда не везет. Я всегда думал, что на каждое поколение приходится по войне, но мне не повезло попасть на целых две.

Около закусочной остановился небольшой армейский автобус. Из него стали выходить люди, и я от нечего делать принялся наблюдать за ними. Это были гражданские лица, а не военные, и уже в возрасте. Большинство из них несли на одной руке пиджак, а в другой — портфель, у некоторых волосы были тронуты сединой, другие вообще были без волос. Мое внимание привлекла их неулыбчивость, когда они разговаривали друг с другом, разбившись на маленькие группки возле автобуса.

А с какой стати им было улыбаться, спросил я себя. Они, наверное, как и я, были из обслуживающего персонала. Я вынул сигарету и чиркнул спичкой, ветерок от вращающегося вентилятора загасил ее. Я чиркнул другую, отвернувшись от вентилятора и прикрыв пламя ладонями.

— Герр Корд, какая встреча. Что вы тут делаете? — услышал я обращенные ко мне слова и, подняв голову, увидел Штрассмера.

— Я только что пригнал новый самолет, — сказал я, протягивая руку. — Но вы-то что здесь делаете? Я думал, вы в Нью-Йорке.

Штрассмер пожал мою руку как-то особенно, по-европейски. Улыбка исчезла из его глаз.

— Мы тоже кое-что доставили, а теперь возвращаемся назад.

— Так вы с этой группой?

Он кивнул и посмотрел в окно, в глазах его была печаль.

— Да, — тихо сказал он, — мы прибыли одним самолетом, а улетаем разными. Три года мы работали вместе, и вот теперь работа закончена. Скоро я вернусь в Калифорнию.

— Надеюсь, — рассмеялся я. — Вы нам очень пригодитесь на заводе, хотя, боюсь, война еще продлится некоторое время. В Европе она, пожалуй, закончится, но судя по Тараве и Окинаве, до капитуляции Японии пройдет не меньше шести месяцев.

Штрассмер промолчал.

Я посмотрел на него и вспомнил, что европейцы очень щепетильны относительно правил хорошего тона.

— Извините, герр Штрассмер, — быстро сказал я, — выпьете кофе?

— У меня нет времени. — В глазах его было замешательство. — А есть у вас здесь кабинет, как повсюду?

— Конечно, — ответил я. — По пути сюда я заметил его, там еще написано «Для мужчин». Как раз позади здания.

— Я зайду туда через пять минут, — сказал Штрассмер и торопливо вышел.

Через окно я увидел, как он присоединился к одной из групп. Может быть, старик слегка спятил? Может быть, он перетрудился и решил, что снова находится в нацистской Германии? Других причин для конспирации я не видел.

Положив сигарету в пепельницу, я вышел. Когда я проходил мимо Штрассмера, он даже не взглянул на меня. В туалет он вошел через несколько секунд после меня. Глаза его нервно забегали по кабинкам.

— Мы одни?

— Думаю, что да, — ответил я, вглядываясь в него и прикидывая, где найти доктора, если у него проявятся признаки сумасшествия.

Штрассмер прошел вдоль кабинок, открывая двери и заглядывая внутрь. Убедившись, что там никого нет, он повернулся ко мне. Лицо его было бледным и напряженным, на лбу выступили капельки пота. Мне показалось, что я узнаю симптомы. Если вы не привыкли к жаркому солнцу Невады, то оно может убить вас. Первые же слова Штрассмера убедили меня в собственной правоте.

— Герр Корд, — хрипло прошептал он, — война не продлится шесть месяцев.

— Конечно, нет, — мягко согласился я. Штрассмеру нельзя было перечить, а, по возможности, следовало успокоить его. Я надеялся, что соображу по ходу дела, как поступить дальше. Повернувшись к раковине, я предложил:

— Позвольте налить вам стаканчик...

— Она закончится в следующем месяце.

Похоже, что все мои мысли отразились у меня на лице, потому что, увидев мой раскрытый рот, Штрассмер быстро сказал:

— Нет, я не сумасшедший, герр Корд. Никому другому я бы этого не сказал, только вам... Так я смогу отплатить вам за спасение моей жизни, ибо знаю, как это важно для вашего бизнеса.

— Но... но каким образом...

— Большего я вам сказать не могу, — оборвал он меня. — Поверьте мне. В следующем месяце Япония будет раздавлена! — Штрассмер повернулся и почти выбежал на улицу.

Некоторое время я смотрел ему вслед, потом подошел к раковине и умыл лицо холодной водой. Похоже, что с головой у меня было похуже, чем у него, потому что я начинал верить в то, что он сказал. Но почему? Да, мы потрепали япошек, но они еще удерживают Малайю, Гонконг и голландскую Ост-Индию. А с их философией камикадзе будет довольно сложно закончить войну в течение одного месяца.

Я все еще рассуждал об этом, когда мы с Моррисом ехали к поезду.

— Знаешь, кого я здесь встретил? — спросил я у него и, не дожидаясь ответа, сказал: — Отто Штрассмера.

Моррис облегченно улыбнулся. Наверное, он полагал, что я ему устрою разнос за то, что он ничего не сказал мне о том пилоте.

— Хороший маленький человек, — сказал Моррис. — Как у него дела?

— Да вроде все в порядке. Он возвращался в Нью-Йорк. — Я посмотрел в окно на пустыню. — Между прочим, ты не слышал, над чем он работал?

— Точно не знаю.

— Ну а примерно?

— Я слышал кое-что, — сказал Моррис, — от одного друга в Клубе инженеров, который тоже немного работал над этой проблемой. Он говорил, что это называется Манхэттенский проект, что он связан с профессором Эйнштейном.

У меня в изумлении поднялись брови.

— А что мог Штрассмер делать для такого человека, как Эйнштейн?

Моррис снова улыбнулся.

— Но ведь изобрел же Штрассмер пластмассовые пивные кружки, которые прочнее металлических?

— Ну и что?

— Возможно, что профессору понадобилось, чтобы Штрассмер изобрел пластмассовый контейнер для хранения его атомов? — смеясь, предположил Моррис.

Я почувствовал громадное возбуждение. Контейнер для атомов, энергия в бутылке, готовая взорваться, если вынуть пробку. Маленький человек не был сумасшедшим, он знал, о чем говорил. Сумасшедшим был я.

Я был уверен, что произошло чудо. Штрассмер и его друзья приехали в пустыню и сделали это чудо. Теперь они уезжают домой, их работа закончена. Меня совершенно не интересовало, что это была за работа и как они ее делали. Но я был глубоко уверен, что это произошло.

Чудо, которое положит конец войне.

2

Я вышел из поезда в Рино, а Моррис поехал дальше в Лос-Анджелес. Не было времени звонить Роберу на ранчо, поэтому на фабрику я отправился на такси.

Мы проехали под вывеской «Корд Эксплоузивз» через стальные ворота, которые теперь на милю отстояли от основного здания фабрики.

Во время войны фабрика стремительно разрослась, как, впрочем, и все другие наши предприятия. Казалось, что не имеет значения, чем мы занимаемся — нам всегда не хватало места.

Я расплатился с шофером, он уехал, а я стоял и смотрел на старое здание фабрики. Оно выглядело тусклым и обветшалым по сравнению с новыми корпусами, и одна лишь белоснежная крыша по-прежнему сверкала на солнце. У меня никогда и мысли не возникало перенести свой кабинет в новое здание, как это сделали другие члены администрации. Тщательно раздавив каблуком сигарету, я вошел в здание.

Здесь пахло как всегда, и, как всегда, когда я проходил мимо рабочих, я услышал их шепот: «Сынок». Сынок. Двадцать лет минуло с той поры, как умер мой отец, большинство из тех, кто знал меня тогда, уже не работали на фабрике. И все-таки по-прежнему меня называли здесь именно так. Даже молодые, которые были в два раза моложе меня.

Кабинет тоже не изменился. Большой тяжелый стол и кожаные кресла обветшали и потрескались. Секретаря в приемной не было, да это меня и не удивило, ведь меня не ждали.

Я сел за стол и щелкнул тумблером переговорного устройства, напрямую соединенного с кабинетом Макаллистера, который располагался в новом здании в четверти мили отсюда. В голосе его послышалось удивление.

— Джонас! Откуда ты?

— От военных. Мы отогнали им новый самолет.

— Отлично. Он им понравился?

— Думаю, что да, — ответил я. — Они не доверили мне летать. — Я нагнулся и, открыв дверь шкафчика, стоящего рядом с телефонным столиком, достал бутылку виски, которая всегда стояла там. — Чем нам грозит расторжение военных контрактов, если война кончится завтра?

— Компании взрывчатых веществ? — спросил Макаллистер.

— Всем компаниям, — ответил я, зная, что у него хранятся копии всех контрактов, которые мы заключали, потому что этот кабинет он считал своим родным домом.

— На это потребуется некоторое время, я прямо сейчас посажу кого-нибудь подобрать необходимые бумаги.

— Около часа?

Макаллистер замялся, но когда заговорил вновь, удивления в его голосе не было.

— Хорошо, если это так важно.

— Очень важно.

— Ты что-то узнал?

— Нет, — честно признался я, — точно нет, просто предполагаю.

Макаллистер помолчал некоторое время, затем сказал:

— Мне только что принесли расчеты преобразования радарных цехов и цехов по выпуску мелких деталей в компанию по выпуску электроники. Захватить?

— Захвати, — сказал я и щелкнул тумблером, обрывая связь.

Взяв с подноса стакан, я наполовину наполнил его виски и посмотрел на портрет, с которого на меня смотрел отец. Протянув стакан в его сторону, я сказал:

— Прошло много времени, папа... — и выпил виски залпом.

* * *

Я кончил рассматривать чертежи, лежащие передо мной на столе, и туго свернул их в трубочку. Потом посмотрел на Макаллистера.

— Мне это нравится.

Он кивнул.

— Я завизирую их и отправлю в отдел закупки, чтобы они сделали заявки на все необходимые материалы с таким расчетом, чтобы мы получили их, когда закончится война. — Он посмотрел на бутылку виски, стоящую на столе. — А ты не слишком гостеприимен. Как насчет выпить?

Я удивленно посмотрел на него. Мак никогда не увлекался выпивкой, особенно в рабочее время. Я подвинул к нему бутылку и стакан.

— Наливай.

Он плеснул на донышко, выпил и покашлял, прочищая горло.

— Есть еще одна послевоенная проблема, которую я хотел бы обсудить с тобой, — смущенно сказал он.

— Давай.

— Это касается меня, — нерешительно начал он. — Я уже не молод и хочу уйти от дел.

— Уйти?! — я не поверил своим ушам. — Зачем? Чем, черт возьми, ты будешь заниматься?

Макаллистер покраснел.

— Я трудился не покладая рук всю жизнь, — сказал он. — У меня два сына и дочь и пять внуков, троих из которых я никогда не видел. Мы с женой хотели бы немного побыть с ними, познакомиться, пока не поздно.

Я рассмеялся.

— Ты говоришь так, словно в любую минуту можешь отдать концы. Ты же еще молодой.

— Мне шестьдесят три. Я с тобой уже двадцать лет.

Я посмотрел на Макаллистера. Двадцать лет. Как быстро они пролетели! Военные врачи были правы, я уже далеко не юноша.

— Нам будет не хватать тебя, — сердечно произнес я. — Не знаю, как мы без тебя управимся? — Я говорил искренно. Макаллистер был единственным человеком, на которого я мог опереться в любой момент, когда бы мне ни понадобилась его помощь.

— Управитесь. На нас сейчас работают свыше сорока адвокатов, и каждый специалист в своей области. Ты больше не одиночка, ты — владелец крупной компании и должен иметь мощный механизм законников, которые отстаивали бы твои интересы.

— Ну и что? Нельзя позвонить механизму среди ночи, когда у тебя неприятности.

— Этому можно, он укомплектован на все случаи жизни.

— А что ты будешь делать? Только не говори, что роль дедушку — это единственное, что тебе нужно для счастья. Тебе же надо будет чем-то занять свои мозги.

— Я думал об этом, — серьезно ответил Макаллистер. — Я так долго имел дело с корпорациями и законами о налогах, что почти забыл о более важном — законах, регламентирующих жизнь людей. — Он снова потянулся за бутылкой и налил себе немного виски. Ему было непросто сидеть вот так и делиться со мной своими проблемами. — Думаю, что займусь частной практикой в каком-нибудь маленьком городке, наверняка ко мне станут обращаться за помощью. Я устал от постоянных разговоров о миллионах. Мне хочется помогать несчастным, которые в этом действительно нуждаются.

Я посмотрел на Макаллистера. Проработать с человеком двадцать лет и так до конца и не узнать его. Никогда не предполагал о такой черте его характера.

— Безусловно, мы аннулируем все контракты и соглашения, которые заключены между нами, — сказал Макаллистер.

Я знал, что он не нуждается в деньгах, но и мне они были не нужны.

— Зачем, черт возьми? Приходи на совет директоров раз в несколько месяцев, я, по крайней мере, смогу хоть изредка видеться с тобой.

— Значит, ты... согласен?

— Конечно, — кивнул я, — но подождем конца войны.

* * *

По мере того, как Макаллистер просматривал условия каждого контракта, стопка бумаг перед ним росла. Наконец он закончил и посмотрел на меня.

— В каждом контракте достаточно статей, защищающих нас от расторжения. За исключением одного. В нем оговариваются поставки до окончания войны.

— Что это за контракт?

— Летающая лодка, которую мы строим для флота в Сан-Диего.

Я знал, о чем он говорит. «Центурион». Предполагалось, что это будет крупнейший самолет, который когда-либо создавался. Он сможет перевозить полную роту в сто пятьдесят человек, двенадцать членов экипажа, два легких плавающих танка, гаубицы, легкую артиллерию, оружие, боеприпасы. Я считал, что подобный самолет будет очень полезен при высадке десанта на небольшие острова Тихого океана.

— А почему мы заключили такой контракт?

— Ты сам этого захотел.

Я вспомнил. Флотские не верили, что такой большой самолет сможет взлететь, поэтому я навязал им сделку, в которой предусматривалось, что полностью испытанный самолет будет представлен до конца войны. Это было свыше семи месяцев назад.

Неприятности с этим самолетом начались сразу. Испытания нагрузки показали, что если делать его из обычного авиационного металла, то он будет слишком тяжелым и двигатели не смогут поднять его в воздух. Мы потратили два месяца, но инженеры создали-таки специальный плексиглас, который был в десять раз легче металла и в четыре раза прочнее. Затем была сконструирована специальная машина для производства нового материала. Для работы над этим проектом я даже вызвал из Канады Эймоса Уинтропа. Старый ублюдок проделал фантастическую работу, на которую не был способен никто другой. Но этот матерый волк совершенно не изменил своих манер. Понимая, что его некем заменить, он вынудил меня назначить его вице-президентом «Корд-Эркрафт».

— Сколько мы уже истратили на него? — спросил я.

— На тринадцатое июня шестнадцать миллионов восемьсот семьдесят шесть тысяч пятьсот девяносто четыре доллара и тридцать один цент.

— Мы влипли, — сказал я, протягивая руку к телефону. — Соедините меня с Эймосом Уинтропом в Сан-Диего, — сказал я телефонистке. — А пока будут соединять, позвоните мистеру Дальтону в его офис в Лос-Анджелесе и скажите, чтобы он подготовил для меня чартерный рейс.

— Да что случилось? — спросил Макаллистер, пристально глядя на меня.

— Семнадцать миллионов долларов. Мы потеряем их, если сейчас же не поднимем самолет в воздух, — ответил я.

Наконец меня соединили с Эймосом.

— Когда ты думаешь поднять «Центурион» в воздух? — спросил я.

— Дела сейчас идут хорошо, как раз заканчиваем отделку. Думаю, что в сентябре или в начале октября.

— Что осталось?

— Мелочи. Подгонка, полировка, затяжка, ну ты знаешь.

Я знал. Небольшая, но очень важная работа, занимающая много времени. Но на самом деле ничего такого, без чего самолет не мог бы взлететь.

— Подготовь самолет, завтра я полечу на нем.

— Ты рехнулся? У него даже топлива нет в баках.

— Заправь.

— Но фюзеляж еще не прошел водные испытания, — закричал Эймос. — Откуда ты знаешь, может, он затонет сразу.

— Значит, испытай. У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы убедиться, что эта штука может плавать. Если тебе нужна помощь, то я прилечу вечером.

Этот проект не сулил прибыли и не оплачивался правительством. Это были мои собственные деньги, и мне совсем не улыбалось потерять их.

За семнадцать миллионов «Центурион» полетит, даже если мне придется поднять его с воды голыми руками.

3

Я велел Роберу отвезти меня на ранчо, где принял душ и переоделся перед отлетом в Сан-Диего. Я уже уходил, когда зазвонил телефон.

— Это вас, мистер Джонас, — сказал Робер. — Макаллистер.

Я взял трубку.

— Да, Мак.

— Извини, что беспокою тебя, Джонас, но дело очень важное.

— Короче.

— Только что со студии звонил Боннер. В конце месяца он уходит в «Парамаунт». Он договорился с ними, что будет делать только дорогостоящие фильмы.

— Предложи ему денег.

— Предлагал, но он отказывается.

— А что записано в его контракте?

— Контракт заканчивается в конце месяца, так что если он решит уйти, мы не сможем его удержать.

— Ну и черт с ним тогда. Пусть уходит.

— Но мы в тупике, — со значением сказал Макаллистер. — Надо искать руководителя студии. Компания не может действовать, если некому делать фильмы.

В его словах не было ничего нового. Такая потеря, что Дэвид Вулф не вернулся с войны — вот на кого я мог бы положиться. У него было такое же чутье на фильмы, как у меня на самолеты. Но он погиб под Анцио.

— Я сейчас улетаю в Сан-Диего, — сказал я. — Дай мне немного подумать. Послезавтра мы обсудим это у тебя в кабинете в Лос-Анджелесе.

Сейчас мне хватало других, более важных забот. Один «Центурион» стоил почти столько же, сколько годовое производство фильмов.

Мы приземлились в аэропорту Сан-Диего около часу. Оттуда я сразу взял такси и поехал на небольшую верфь, которую мы арендовали рядом с морской базой. Верфь была освещена. Я улыбнулся. Это работа Эймоса. Он собрал ночную команду, и работа шла полным ходом, несмотря на нарушение правил светомаскировки.

Я подошел к старому лодочному гаражу, который мы использовали как ангар. В этот момент раздался крик:

— Дорогу!

Сначала из ангара показался хвост «Центуриона», самолет напоминал гигантского страшного кондора, летящего задом. Фюзеляж, похожий на жирную свинью, двигался по направлению к воде. Из ангара раздался сильный шум, и меня чуть не сбила с ног толпа людей, выкатывавших самолет. Не успел я очухаться, как они уже подкатили самолет к кромке воды. В толпе я заметил Эймоса, который орал не меньше других.

Раздался мощный всплеск, и «Центурион» плюхнулся в воду. Голоса внезапно смолкли, когда хвост самолета погрузился в воду и три больших руля почти скрылись под водой. Потом снова раздались торжествующие возгласы — самолет выровнялся и спокойно закачался на поверхности воды. Он начал разворачиваться и отплывать от верфи. Заскрежетали большие лебедки, подтягивавшие его обратно. Крики не смолкали. Я подошел к Эймосу.

— Что вы, черт возьми, делаете? — заорал я, пытаясь быть услышанным.

— То, что ты сказал, — испытываем «Центурион» на воде.

— Идиот! Ты ведь мог утопить его. Почему ты не воспользовался испытательной камерой?

— Не было времени. Камеру я смог бы достать самое раннее через три дня, а ты сказал, что собираешься взлетать завтра.

Лебедки наполовину втянули самолет обратно на стапель, нос машины торчал из воды.

— Подожди здесь, — сказал Эймос. — Я дам задание людям, у них тройная оплата.

Он поспешил к тому месту, где рабочие уже установили трап. Эймос ловко, словно ему было вдвое меньше лет, вскарабкался по трапу, открыл дверь рядом с кабиной и исчез внутри самолета. Через минуту я услышал шум мотора, и откидной борт опустился, образовав проход в носовой части, достаточно широкий, чтобы в него мог въехать танк. Вскоре Эймос появился наверху пандуса.

— Отлично, ребята, — сказал он. — Вы знаете, что надо делать, пошевеливайтесь. Мы платим втрое не за разговоры.

После чего вернулся ко мне, и мы направились в его кабинет. На столе в кабинете стояла бутылка виски. Эймос достал из стенного шкафа два бумажных стаканчика и принялся разливать виски.

— Ты действительно собираешься лететь завтра? — спросил он. Я кивнул. — Я бы не полетел, — сказал Эймос. — То, что эта игрушка плавает, еще не значит, что она полетит. Там еще много всего, в чем нет полной уверенности. Но даже если она и взлетит, нет никакой гарантии, что удержится в полете. Она может рассыпаться на куски прямо в воздухе.

— Вот уж совсем ни к чему, — сказал я. — Хотя лететь мне в любом случае придется.

Эймос пожал плечами.

— Ты босс, — сказал он, протягивая мне один стаканчик, а другой поднося к губам. — Удачи тебе.

* * *

В два часа следующего дня мы еще не были готовы. Правый бортовой двигатель номер два гнал масло, как фонтан, каждый раз, когда его запускали, и мы никак не могли обнаружить причину утечки.

— Надо откатить самолет в мастерскую, — сказал Эймос.

— Сколько это займет времени?

— Часа два-три, если повезет и мы сразу обнаружим неисправность. Но лучше всего оставить его там до завтра.

Я посмотрел на часы.

— Нет нужды. До пяти у нас еще три часа светлого времени, — сказал я и, направившись в контору, добавил: — Вздремну немного у тебя в кабинете на диване. Как будет готово, сразу пришли за мной.

Однако уснуть в этом шуме и грохоте оказалось довольно сложно. Зазвонил телефон, и я встал, чтобы взять трубку.

— Алло, папа? — раздался голос Моники.

— Нет, это Джонас, я позову его.

— Спасибо.

Оставив трубку на столе, я пошел за Эймосом. Когда мы вернулись, он взял трубку, а я снова растянулся на диване. Услышав голос дочери, Эймос бросил на меня внимательный взгляд.

— Да, я сейчас занят. — Некоторое время он молчал, слушая Монику, потом улыбнулся. — Чудесно. А когда ты уезжаешь?.. Тогда я как только закончу работу, вылечу в Нью-Йорк. Мы отметим это дело. Поцелуй за меня Джо-Энн.

Он положил трубку и, подойдя ко мне, сказал:

— Это Моника.

— Я знаю.

— Она сегодня уезжает в Нью-Йорк. Хардин назначил ее главным редактором «Стиля» и велел немедленно быть на месте.

— Очень хорошо, — сказал я.

— Джо-Энн она тоже берет с собой. Ты ведь уже давно не видел девочку, да?

— Пять лет, с того момента, как ты увел их обеих из моего номера в Чикаго.

— Ты должен повидать ее, она очень похорошела.

Я посмотрел на него — Эймос Уинтроп в роли любящего деда?..

— Эймос, а ты, похоже, изменился, не так ли?

— Человек рано или поздно прозревает, — смущенно сказал Эймос. — Начинает понимать, что совершил много глупостей и причинил много боли людям, которых любил. И если он не последний подлец, то ему надо попытаться исправить свои ошибки.

— Я тоже слышал об этом, — саркастически заметил я. У меня не было настроения выслушивать нравоучения старого ублюдка, пусть даже и изменившегося. — Мне говорили, что обычно это происходит тогда, когда такой человек уже не в силах кого-нибудь трахнуть.

Старикан разозлился, и я узнал в нем прежнего Эймоса.

— Мне надо многое тебе сказать.

— Напри мер, Эймос?

— Все готово для установки двигателя, мистер Уинтроп, — раздался в дверях голос кого-то из персонала.

— Буду через минуту, — ответил Эймос и снова повернулся ко мне. — Напомни мне завтра об этом после полета.

Я усмехнулся ему вслед. Не такой уж он святой, чтобы его не в чем было упрекнуть. Я сел и принялся отыскивать под диваном ботинки.

Когда я вышел из кабинета, двигатель уже был запущен, работал он четко и мягко.

— Похоже, что теперь все в порядке, — сказал Эймос, оборачиваясь ко мне.

Я посмотрел на часы — половина пятого.

— Тогда начинаем. Чего еще ждать?