Нельсон открыл глаза. Пистолет лежал на земле в нескольких десятках футов от него.

— Я уж думала, тебе конец, — тихо сказала Гяиннис. — Двоих я прикончила. Не спрашивай, как; главное — прикончила.

Он сел, от сильного удара об землю кружилась голова.

— Не очень-то я помог тебе, — слабым голосом сказал он. — А вот ты здорово поработала.

Болела голова, но он помнил, что была перестрелка, и его отбросило взрывной волной. Но глубоко в памяти засело что-то еще — что-то далекое и чужое, похожее на сон. Сначала это ощущение смущало, дразнило его сознание, но в конце концов он решил, что все это не так уж важно. Нельсон огляделся и увидел обугленные тела патрульных.

— Да, ты здорово поработала, — искренне похвалил он Глиннис.

— Умеешь управлять патрульным самолетом?

— Чем?

— У нас теперь есть самолет, — сказала Глиннис. — Я застрелила оставленных там охранников. Иначе нельзя было.

— Понимаю, — с восхищением ответил он. — Да, умею. Правда, с тех пор, как я бежал из Коммуны, ни разу не приходилось. Если, конечно, он в хорошем состоянии.

— Думаю, в хорошем. Я в него не попала.

— Мы сможем облететь на нем весь мир, — вставая, сказал Нельсон. — Топливо ему не требуется, он может летать сколько угодно. Понимаешь, Глиннис, что это значит? Если захотим, мы сможем поднять на борьбу целую армию.

— И сможем попасть в мавзолеи и всех разбудить?

— Да. Пойдем. — И он направился к летательному аппарату.

Но Глиннис остановила его за руку.

— Что случилось? — удивился он.

— А как жить в мире, где нет «спящих»? — спросила она.

— Ну… не знаю. Я в таком мире никогда не жил.

— Тогда зачем тебе их будить?

— Потому что жить, как они, нельзя.

Глиннис нахмурилась, Нельсон понял, что она пытается разобраться в своих противоречивых чувствах.

Ему стало жаль ее, потому что все это было знакомо.

— Я вот что хочу понять, — сказала наконец она. Почему так жить нельзя? В чем причина?

— Потому что существует лучшая жизнь. Мы можем спасти людей и показать им ее. Я могу вернуть людей к прежней естественной жизни.

— Ясно, — серьезно сказала Глиннис, принимая его доводы. — Пусть так и будет.

Нельсон ей улыбнулся. Она взглянула на него и улыбнулась в ответ. Невдалеке их ждал патрульный самолет.

И они отправились вместе спасать мир.

ИНЫЕ ЛЮДИ

Уорд МУР

ПАРЕНЬ, КОТОРЫЙ ЖЕНИЛСЯ НА ДОЧКЕ МЭКСИЛЛА

Недели через две Нэн начала его чуточку понимать.

Нан была третьей дочкой Мэксилла. В Хенритоне ее прозвали дикаркой — и не забыли, что такое же прозвище носила Глэдис а после Мюриэл. Глэдис теперь устроилась в «Восточной звезде», а Мюриэл вышла за хенритонского торговца мебелью и скобяными товарами — Мюриэл, мать самых славных двойняшек во всем графстве Эвартс. Впрочем, Нэн прозвали дикаркой с большим основанием, чем ее сестер.: Всякий знает, что Мэксилл купил участок старого Джеймсона — восемьдесят негодных акров, которые могут вывести из себя любого фермера, — через год после того, как Эл Кулидж, стал президентом. Он купил их потому, что ему — то есть Малькольму Мэксиллу, а не мистеру Кулиджу, — понадобился участок в сторонке, чтобы там было спокойно. Конечно, шестеро детей Мэксилла, все девчонки, вполне могли одичать в такой глуши. В Хенритоне, и даже в графстве Эвартс, не больно-то придерживались сухого закона и не слишком восхищались Эндрю Волстедом. Но одно дело — покупать полпинты от случая к случаю (самые здравомыслящие мужчины называли это оскорблением стыдливости), а совсем другое — поощрять торговлю самогоном и бутлегерство.

Теперь, ясно, самогон в прошлом. Уже два года как сухого закона нет, а люди все удивляются, как это Мэксилл собирается прокормить семью на таком негодном участке, не греша против морали. Что касается Нэн — все видели, как она проносилась в машинах разных, марок и с разными мальчиками, и один господь бог знает, сколько раз она проделывала это без свидетелей. Ей-богу, комментировал Хенритон, не говоря уже о графстве Эвартс, может быть, следовало бы довести это дело др сведения комитета по делам несовершеннолетних, ведь Нэн еще слишком молода. К тому же взгляд у девушки был дерзкий и угрюмый, нахальный и вызывающий, а это доказывало, что ее нужно держать в ежовых рукавицах. К ее отцу никто и не думал обращаться. Все знали, что у него наготове заряженное ружье, и что Мэйсилл не одного любопытного выставил с участка, В конце концов, насчет Мюриэл тоже ходили сплетни, но мало ли что болтают, ведь теперь у нее такие славные ребятишки! Да и вообще население Хенритона старалось заниматься собственными делами — а их во времена депрессии хватало. Так что разговоры насчет комитета оставались разговорами. Все же из-за них Нэн Мэксилл сторонилась людей и становилась все более дикой.

Его (то есть этого парня, имени для него долго не было, но все Мэксиллы понимали, о ком речь, говоря «он») Джози обнаружила на пастбище, которое давно не было пастбищем, а представляло собой холмистое и бугристое пространство, поросшее непокорными сорняками. Джози была вообще-то очень застенчива: огромное родимое пятно на лице заставляло ее прятаться от незнакомых. Но от этого парня Джози не спряталась: в ней внезапно пробудилось вечно подавляемое любопытство.

— Вы кто такой? — спросила Джози. — Папа не любит, чтоб тут всякие слонялись. Вас как зовут? Может, вы бы лучше ушли, у него ведь ружье, и, честное слово, стрелять он умеет. А что это вы на себя нацепили? Как кожа, только голубая. Не похоже, что сшито. Я ведь и сама шить умею. Вы что, глухонемой, а, мистер? А вот в Хенритоне есть один, так он глухой, немой, да еще и слепой. Карандаши продает, и все бросают пенсы и иикели прямо ему в шляпу. Скажите же что-нибудь, что это вы молчите? Ну, папа вас, конечно, выгонит, если поймает. Как вы смешно напеваете — точно жужжите! А свистеть вы умеете? У нас в школе есть на пластинке песенка, так я могу ее всю просвистеть. Называется «Война шмелей». Хотите послушать? Вот так… Эй, что у вас вид такой несчастный? Вы что, музыку не любите? Плохо. А я-то подумала наоборот, вы такую симпатичную песенку напеваете, а может, вам просто мой свист не нравится? У Мэксиллов все музыку любят. Мой папа на скрипке играет лучше всех.

Позже она рассказывала Нэн (Нэн возилась с ней больше других сестер), что он так себя вел, словно йе просто не понимал ничего, вроде мексиканца, а как будто и вовсе ничего не слышал. Он подошел к Джози, напевая уже другую песенку — если это можно было назвать песенкой, скорее это было похоже на обрывки мелодий, — и очень. осторожно, так, что девочка почти и не почувствовала, дотронулся до ее лица. А потом пошел за ней к дому.

— Он не говорит, — объяснила Джози сестре. Даже не свистит, и не поет. Только мычать умеет. Представляешь, на папу бы наткнулся? Наверное, он голодный.

— Что у тебя с лицом? — начала было Нэн, и тут же перевела взгляд с сестренки на парня. Она была не в настроении, и нахмурилась, собираясь спросить, что ему нужно. — Иди, умойся, — приказала она Джози. Та послушно взяла эмалированный кувшин и наполнила его водой. Мускулы на щеках Нэн расслабились.

— Войдите, — предложила она парню. — У меня как раз поспел яблочный пирог.

Он все стоял и мычал, улыбаясь. Девушка невольно улыбнулась в ответ, хотя была и не в настроении, да и лицо Джози ее поразило… Нэн затруднялась определить возраст гостя. Незаметно было, чтобы он уже брился, — но в то же время в его лице ощущалась зрелость, во взгляде видна была уверенность взрослого человека.

Нэн не могла понять, что поразило ее, и, пожалуй, скавала бы, что у парня «светлое» лицо — слова «прекрасный» она не знала. В общем, девушка решила, что он — симпатичный блондин.

— Проходите же, — повторила она. — Пирог еще горячий.

Он окинул взглядом девушку, кухню… Можно было подумать, что он ничего такого прежде не видывал. Нэн тронула его за рукав — и от прикосновения по ее пальцам пробежали мурашки, таким неожиданным было ощущение — словно она нащупала шелк, видя хлопок, словно дотронулась до металла, который выглядит, как дерево. Нэн потянула парня через порог. Гость не упирался, но и не спешил, как будто ему было немного нe во себе. И в кухне он вел себя странно. Вроде не знал, что на стуле сидят, а ложкой отделяют от пирога хрустящую корочку и выковыривают начинку. Он, похоже, ре знал даже того, что пирог нужно положить в рот, разжевать, проглотить… Нэн испугалась было, что перед ней — душевнобольной, хотя, конечно, парень совсем не был похож на сумасшедшего. Но все же…

Джози подбежала с криком: — Нэн! Я в зеркало глянула! Посмотри-ка на меня! Посмотри на мое лицо!

Нэн кивнула, бросив быстрый взгляд на гостя, и тут же отвернулась.

— Наверное, последнее лекарство помогло. Или ты просто выросла, детка.

— Это… это пятно! Оно побледнело! Будто растаяло!

Родимое пятно, ярко-пурпурное, точно Джози всегда сердилась, посветлело и уменьшилось, кожа вокруг стала гладкой и нежной. Нэн дотронулась до чистой щеки и поцеловала сестру.

— Я так рада!

Парень все мычал. Как глупо, подумала Нэн. Однако настроение у нее поднялось.

— Ну же, — сказала она таким тоном, каким обращаются к идиотам и иностранцам, — ешьте-ка! Смотрите, вот так. Ешьте!

Он послушно положил в рот протянутую девушкой ложку с пирогом. Ей стало легче, когда он справился с куском, а то она уж испугалась, что придется кормить его с ложечки. Ну, хоть не надо обращаться с ним, как с младенцем. Нэн поколебалась долю секунды, прежде чем налить стакан молока. Нет, она не была скупой, и никто из Мэксиллов не скупeрдяйничал, все их несчастья как раз и происходили из лишней щедрости, — но корова плохо доилась, нелегко было с ней управиться, — а детям необходимо молоко, не говоря уж о масле.

Нэн и так стряпала почти на одном свином сале. Но ведь стыдно жадничать… Парень поднес стакан к губам- похоже, пить ему было приятнее, чем жевать, — и отхлебнул, но тут же поперхнулся и выплюнул молоко. Нэн разъярилась — и добро зря перевела, и этот тип себя вести не умеет… Но тут она обратила внимание на его руки. Сильные кисти были длиннее, чем обычно, — и на каждой по четыре пальца, но при этом никаких признаков уродства или ампутации. Просто вместо десяти — восемь пальцев. Нэн Мэксилл была девушка добрая, ни разу в жизни она не утопила котенка и не поставила мышеловку, и она воскликнула:

— Ох, бедняжка!

Конечно, нужно оставить здесь этого парня, только придется как-то обмануть отца, чтобы он позволил.

Простое приличие, в противоположность обычаям семьи Мэксиллов, требовало гостеприимства. А если парень уйдет-Нэн замучает любопытство. Впрочем, не похоже, чтобы он стремился уйти. Его мычание вовсе не было монотонным или назойливым, хотя и не походило на знакомую Нэн музыку. Девушка попробовала вторить гостю, но обнаружила, что простота мелодии обманчива- воспроизвести ее оказалось трудно, почти невозможно.

Но гость обрадовался тому, что Нэн пытается напевать, как он, и вскоре в кухне Мэксиллов звучал весьма странный дуэт. Затем — по крайней мере, Нэн так показалось, — парень захотел слишком многого, Нэн не могла за ним угнаться и замолчала. Он тоже умолк — после небольшой паузы, похожей на вопрос.

Малькольм Мэксилл явился домой в дурном настроении. Всю зиму и часть лета Мэксилл работал у зятя, и раздражение от унизительности положения не уменьшалось, когда торговец мебелью и скобяными товарами напоминал, что место, предоставленное Мэксиллу — нечто вроде акта семейной благотворительности, потому что никто не захотел бы взять на работу бывшего бутлегера. Мэксилл мечтал продать ферму и снова завести свое дело. Но даже очень хорошую ферму трудновато было продать в нынешние времена, а уж эти восемьдесят акров… Но все же, чтобы придать ферме «товарный вид», Мэксилл держал корову, несколько свиней и цыплят, и каждую весну засевал около двадцати акров, хотя посевы эти никогда не окупались урожаем. А запущенный сад годился разве что на дрова.

Мэксилл враждебно уставился на гостя:

— Вам что здесь надо?

Незнакомец замычал, Нэн и Джози пустились в объяснения, Джесси и Дженет просили:

— Ну, папа, пожалуйста!

И Мэксилл проворчал:

— Ладно, ладно. Пусть останется на пару дней, если уж вам всем так приспичило. Надеюсь, он хотя бы отработает кормежку. Может, срубит несколько старых яблонь? С дойкой справитесь? — спросил он парня. — Ох ты, он же дурачок. Ладно, пошли, посмотрим, что ОН умеет.

Девчонки чобежали следом. Нэн несла подойник.

Шёррй, корова Мэксиллов, чаще бывала на свободе, и ходила где ей вздумается, — кроме засеянного пшеницей поля и чахлого огородика. Летом корову не запирали в сарае, и доили там, где удавалось ее найти. Порода ее была полу-джерси, полунеизвестно-что, и она слишком давно телилась в последний раз, Мэксилл поставил подойник под вымя Шерри.

— Давай, — сказал он парню, — поглядим, как справишься.

Парень стоял неподвижно, с интересом поглядывая на корову и продолжая напевать.

— Так я и знал. Доить он не умеет.

Мэксилл нехотя присел на корточки и начал доить.

Парень протянул четырехпалую руку и похлопал корову по боку. Может, он и был горожанином, но животных не боялся. Шерри не была злой или упрямой, едва ли когда-нибудь она переворачивала подойник или всерьез хлестала хвостом по глазам того, кто доил ее.

Но все же к ней требовался известный подход.

Нэн понимала, что ее отец никакой не фермер, что настоящий фермер сейчас доил бы Шерри лишь раз в день, ведь она давала чуть больше трех кварт.

Но Мэксилл знал, что корову положено доить дважды в день, и точно так же, по слухам, он знал, как варить ей пойло — а Мэксилл во всем следовал правилам.

— Ах ты, черт! — воскликнул Мэксилл, который редко ругался при детях. — Это же больше, чем она давала в последнее время, и я еще не все выдоил!

Внезапная щедрость коровы привела его в хорошее расположение духа, и он даже не рассердился, что свиньи плещутся в луже, и не разозлился, когда парень беспомощно смотрел, как хозяин кормит цыплят (обычно это делали девчонки, но Мэксилл взялся за дело, чтобы этот тип понял, что домашней работе здесь придают серьезное значение). Мэксилл с аппетитом съел все, что приготовила Нэн, радостно отметив, что дурачок обойдется дешево, потому что ест только овощи да хлеб, а пьет воду.

Окончательно развеселившись, Мэксилл настроил скрипку — только Джози и Нэн заметили страдания незнакомца при этом — и сыграл «Бирмингемскую темницу», «Прекрасную куколку» и «Дарданеллы». Мэксилл играл по слуху и презирал тех, кто вынужден разбирать ноты. Джози насвистывала в такт (предварительно взглядом спросив разрешения у незнакомца), Джесси играла на губах, и Дженнет аккомпанировала при помощи гребенки и туалетной бумаги.

— Похоже, — буркнул Мэксилл, — что этот мычалка тоже умеет играть. Попробуем? — И он протянул парню скрипку.

Парень посмотрел на скрипку так, будто она могла взорваться, и резко отпрянул в сторону. Нэн опечалилась при виде такого явного признака душевной болезни. Джесси и Дженет захихикали, Малькольм Мэксилл покрутил пальцем у виска, Джози сочувственно улыбнулась. А потом скрипка заиграла. Не по-настоящему, потому что смычок неподвижно лежал рядом, и струны не вибрировали, — но музыка шла через эфы, сначала неуверенно, потом с нарастающей силой. Музыка напоминала мычание парня, только была бесконечно сложнее и трогательнее…

На другое утро Мэкснлл повел парня в сад, и девчонки увязались следом. Не хотелось ни пропустить еще одно чудо. Правда, теперь, после некоторого раздумья, Мэксиллы не были уверены, что действительно скрипка играла сама, — а если и играла, то это, наверное, был какой-то фокус. Но раз уж парень сумел заставить скрипку играть, не притрагиваясь к ней, то может быть, он проделает то же самое и с топором?

Мэксилл ударил по ветке. Топор отскочил от дерева.

На вид яблоня не казалась больной, просто была старой и запущенной. Большинство ветвей погибло, но в дереве броднл сок — это было очевидно, потому что из ствола торчало несколько свежих побегов. Но эта яблоня, как, впрочем, и весь сад, не стоила хлопот. Топор поднялся снова и снова. Ветка упала. Мэксилл кивнул и вручил топор парню. Тот замычал, глянул на Мэксилла, на девчонок, на топор. Бросил инструмент и шагнул к дереву. Он трогал пальцами грубую кору, обнажения корней, покрытые наростами, листья и побеги… Нэн не удивилась бы, если бы увидела, как дерево само собой разделилось на поленья. Но ничего не случилось. Абсолютно ничего.

— Так! Дурачок не умеет ни доить корову, ни следить за поросятами, ни цыплят кормить, ни деревья рубить. Напевает да фокусы показывает.

— Мы сами сделаем всю работу по дому, — тактично предложила Нэн.

Конечно, они и так делали всю работу почти каждое утро, и каждый вечер тоже, но так уж считалось, что мужские дела делает отец… Заботливые девчонки спасали репутацию Мэксилла.

Нэн не могла поверить, что парень безнадежно ненормален. Со своими восемью пальцами он управлялся не хуже, чем другие с десятью, а то и получше. Он, правда, отказался кормить свиней, зато очень ловко собирал яйца, доставая их прямо из-под кур и ничуть при этом не тревожа несушек. Парень не умел доить, но всегда стоял возле Шерри, пока Нэн занималась дойкой, и Шерри давала все больше и больше молока.

А в сад он пошел без топора. Нэн послала Джози — поглядеть, что он там делает.

— К каждому дереву подходит, — доложила Джози. — Просто смотрит на них и трогает руками. И знаешь что? Он траву ест. И сорняки.

— Ты хочешь сказать — ои их жует?

— Да нет же. Он их ест. По-правдашнему. Горстями! И еще он дотронулся… ну, до этой штуки у меня на щеке. Я сразу побежала поглядеть в зеркало — а ее почти и не видать, особенно в тени.

— Я рада, что пятно проходит, — сказала Нэн. — Только не расстраивайся, если оно опять появится. Тужить не о чем. И я уверена — тут ни причем то, что он дотронулся до пятна. Просто совпадение.

Малькольм Мэксилл ворчал, что от этого типа никакой пользы, но ни разу не сказал напрямик, чтобы тот уходил. К концу третьего дня Шерри давала уже три галлона молока, яиц собирали гораздо больше, чем обычно в это время года, а родинка Джози была незаметна уже и при ярком солнечном свете.

И все три дня парень бродил по саду, трогая старые деревья. А потом принялся за поле. Мэксилл засеял его поздно, и не только из-за отсутствия хозяйственного энтузиазма, а еще и потому, что не имел ни трактора, ни плуга, и вынужден был ждать, пока закончат работы те, у кого можно все это одолжить. Почва усаела высохнуть, и семена прорастали слишком долго. Когда же нежные серо-зеленые ростки пробуравили землю, их опалили жаркие лучи солнца. На соседских полях уже красовались бледные кисточки, а карликовые ряды Мэксилловских всходов едва виднелись.

С зерном парень возился гораздо дольше, чем с садом. К этому времени Нэн поняла, что его мычание — вовсе не песни, просто парень так говорит, — и это делало его еще более чужим. Будь он итальянцем или португальцем, она могла бы выучить его язык. Будь он китайцем — пожалуй, она научилась бы есть палочками.

Но человек, который объясняется нотами вместо слов, был бы проблемой для любой девушки.

Но все-таки понемногу она начала его понимать.

Мэксилл притащил приемник, который кто-то продал ему в лавке зятя, и семья развлекалась, ловя далекие станции. Но когда подходил этот парень, приемник можно было не настраивать: cт тут же начинал наигрывать музыку, вроде той, что играла скрипка. И музыка эта уже не казалась Мэксиллам странной, или, по выражению Малькольма Мэксилла, длиннобородой. Слушая мягкие звуки, все становились добрее, лучше, и сильнее любили друг друга.

Нэн поняла, что парень — не такой, как все люди.

Он объяснил ей, откуда явился и каким образом, только Нэн было наплевать. Иная планета, иная звезда, галактика-что все эти слова значили для Нэн Мэксилл, педагогической задачки хенритонской средней школы, для Нэн, которая на уроках естествознания читала романы?

Имя парня прозвучало для нее как «Эш». И ей безразлично, родился он на Марсе, на Альфе Центавра или на безымянной планете в биллионах световых лет от Земли.

Эш скромно признавал свое несовершенство. Он не умел делать ничего из того, в чем были искусны его соотечественники. Не по нему были абстрактные проблемы, неподвластные электронным мозгам, философские размышления, приводящие либо к озарению, либо к помешательству, изобретение новых средств изменения природы материи… Эш чувствовал себя атавизмом в мире развитой науки и синтетической пищи, в мире, далеко отошедшем от естественных природных процессов.

Эш был рожден фермером. Но на его родине подобные таланты давно уже были не нужны. Эш умел заставить все живое разрастаться — но пища была синтетической.

Эш умел бороться с болезнями — но его раса давно выработала генетический иммунитет, исключающий любое нездоровье…

Но даже когда Эш в совершенстве овладел речью, а Нэн научилась неуклюже объясняться мелодией, оставалось многое, чего Нэн понять не могла. Эш снова и снова объяснял, как можно создавать звуки, не притрагиваясь к инструменту, — девушка не понимала.

А уж каким образом он очистил лицо Джози… Нэн могла представить себе космические корабли, но не могла вообразить мгновенное перемещение живой материи на миллионы парсеков. А труднее всего было понять, почему Эш считает себя хуже своих соотечественников.

Но вот созрела пшеница. Стройные стебли гордо возвышались на поле, грациозно изгибались широкие листья, и на каждом стебле красовались по два колоса-вдвое крупнее всех, какие когда-либо вырастали в графстве Эвартс на памяти старожилов. И ни один, рядок не тронули вредители. Приехал местный агроном, до которого дошли странные слухи, — и часами ходил по полю, бормоча что-то невнятное, время от времени пощипывая себя. Мэксилл продал зерно по такой цене, что не верил своим глазам, держа в руках чек.

А затем и фрукты в саду поспели. Эш опоздал с помощью вишням, абрикосам, сливам и ранним лерсикам, — но яблоки и груши выросли удивительнее пшеницы. Их было не слишком много, Эш не прибавил цветов на старых деревьях, — но плоды были огромны.

Яблоки величиной с дыню, поздние персики — вдвое больше обычных… (Мэксилл привез образцы на местную сельскохозяйственную выставку и сгреб все первое призы.) Все в округе подозревали, что такие крупные фрукты окажутся водянистыми и безвкусными, но они были сочными и плотными, и пролежали всю зиму, сохраняя свежесть.

Нэн Мэксилл прекрасно понимала, какая проблема стоит перед ней. Эш был поистине подарком для жителей Земли. Все могли бы поучиться у него. Ученые могли бы разобраться во многих вопросах, решить которые сами не в силах. Эш мог бы подхлестнуть техническое развитие. Музыковеды и филологи сделали бы удивительные открытия. Но больше всего, конечно, выиграли бы фермеры, поскольку Эш мог превратить в оазис любую пустыню. Было бы просто нечестно по отношению к людям скрывать Эша на ферме графства Эвартс.

Но когда Нэн думала об этом, перед ней всегда вставала одна и та же картина: Эша мучают, Эша допрашивают вежливые и недоверчивые люди.

Ведь они не поверят ему. Они будут отрицать существование пшеницы, необычных яблок, они не поверят играющей без смычка скрипке. Они подвергнут Эша испытаниям: интеллект, координация, память, физические нагрузки, всевозможные уколы и осмотры… «Где вы родились, как ваше полное имя, кто ваши отец в мать?.. Да-да, конечно, мы понимаем, но попытайтесь да вспомнить, мистер Э… Эш. Попробуйте-ка вспомнить детство…» А если они наконец поверят, будет только хуже.

«Еще усилие, мистер Эш, это уравнение — конечно, вы можете… Нам известно, что вы владеете телекинезом — покажите нам… Еще, пожалуйста… Еще раз… Теперь повторите о заживлении ран… Будьте добры, еще раз о растениях…» Или это будет иначе? Ведь Эш может погибнуть не от жадности людей к информации, а из-за страха и ненависти ечловека ко всему чужому. Арест за нелегальное вторжение — или за все, в чем его захотят обвинить, речи в Конгрессе, шум в газетах… Шпион, диверсант, агент чуждых миров («Кто знает, что он делает с растениями?..») Невозможно выдвинуть против Эша официальное обвинение — но это не значит, что от Эша не смогут избавиться те, кто напугается инопланетного нашествия. Судебные процессы, приговор, опека, линчевание…

В век всеобщего страха нельзя открывать существование Эша; ничего, кроме беды, из этого не выйдет. Но Мэксиллы и не хотели обращать на себя внимание всего графства Эвартс. Нэн знала, что отец не жаждет делиться тайнами урожая. Глэдис и Мьюриэл только и знали, что отец нанял чудаковатого работника. А младших можно научить, как себя вести. Да, собственно, Эш и рассказывал о себе только Нэн.

В эту зиму Мзксилл купил еще двух коров. Старые, остлявые, они давали мало молока и предназначались на мясо, да и того было бы совсем немного. Но когда за ними стал ухаживать Эш, они начали молодеть на глазах, глаза их прояснились, бока стали круглыми, и вскоре коровы давали столько молока, словно только что отелились.

— Хотел бы я знать, почему он не проделывает такой фокус со свиньями? — спрашивал Мэксилл у Нэн.

Эша старик просто игнорировал. — Боровки что-то совсем сдали.

— Никакой это не фокус, — объясняла Нэн, — простo Эш больше нашего понимает. И он не станет делать ничего, что помогает убийству. Он ведь сам не ест ни мяса, ни яиц, и молока не пьет.

— Сделал же он, что куры стали лучше нестись, А молоко какое!

— Чем лучше несутся куры, тем дальше они от топора. И корова тоже. А молодые петушки лучше не становятся, ты же видишь. Он не хочет делать так, чтобы животные годились в пищу. Или не может. Спроси его самого.

По почте стали приходить каталоги семян. Никогда прежде Мэксилл не интересовался огородом — только вскапывал его, предоставляя девчонкам сажать, что вздумается. А нынче он с каждой брошюркой возился, как с любовным письмом, радостно любуясь оранжевыми сосульками моркови, бесстыдно-красной редиской, зелеными листьями салата на глянцевых обложках.

Нэн угадывала его мечту — вырастить кавусту крупнее тыквы, арбузы такие, чтобы взрослому мужчине не поднять без посторонней помощи, трехфунтовые помидоры…

Доволен был и Эш. А Нэн сердилась на них обоих. Надо бы Эшу иметь побольше самолюбия, нечего радоваться так возне на старой ферме. С его-то способностями он мог стать кем угодно. Но вершиной желаний Эша было, похоже, фермерство.

Мэксилл не мог дождаться, когда земля будет готова. Он вспахал ее слишком сырой, плохо и задорого.

Засадил каждый дюйм из пятидесяти свободных акров — к изумлению соседей, которым было ясно, что семена сгниют.

Нэн спросила Эша: — Ты можешь управлять своей силой?

— Я не могу заставить расти огурцы на грушевом дереве, или картошку — на виноградной лозе.

— Я хочу попросить, чтобы все не было таким громадным. Ты можешь сделать так, чтобы пшеница была лишь чуть крупнее обычной?

— Зачем?

Когда Нэн Мэксилл попыталась объяснить, она поняла, что такое предательство.

— Ты произносишь слова, которых я не знаю, — сказал Эш. — Пожалуйста, растолкуй — ревность, зависть, чужеземец, в ярости, подозрение… Что это?

Она растолковала, как сумела. Объяснение было неполным. Оно не было даже сносным. Нэн ощущала гнев при мысли, что Эш — изгнанник, и лишь теперь она поняла, каково приходится человеку, опередившему свое время или отставшему от него. Она могла только догадываться, кем Эш был на родине — пережитком давно позабытых времен, намеком на то, что не так уж далеко ал ушли в своем развитии его соотечественники, если среди них рождаются такие, как Эш. А на Земле 1937 года Эш был упреком и осуждением о отсталости.

Весенние ветры зашумели в саду — абсолютно здоровом. Набухли и раскрылись почки, превратившись в дистья и цветки. Тень в саду была такой плотной, что между деревьями не росли сорняки.

Но в поле было иначе. Что уж там Эш сделал с почвой- неясно было, только сорняки полезли стебель к стеблю, и под паутиной сорных трав не видны были крошечные зеленые всходы.

— Ну вот, — говорил Малькольм Мэксилл, — не сгнило, так эта нечисть повылезла. Ну, все равно у меня будет хлеб на две-три недели раньше, чем у всех. Так что кое-кто в округе почешется. Для Мэксиллов депрессия кончилась. Знаете что? Придется дьявольски поработать, чтобы избавиться от сорняков. Пожалуй, надо раздобыть трактор. Тогда не придется на будущий год никого нанимать на пахоту. Может, он хоть трактор сумеет водить?

— Он умеет, — сообщила Нэн, игнорируя присутствие Эша не хуже отца. — Но не будет.

— Это еще почему?

— Он машины не любит.

— Небось, его устроила бы лошадь или мул? — с негодованием фыркнул Мэксилл.

— Возможно. Но сорняки он выдергивать не станет.

— Да какого же черта!

— Я тебе говорила, папа. Он не станет убивать.

— Убивать сорняки?

— Ничего он не станет убивать. Не стоит из-за этого ссориться, так уж он устроен.

— По-дурацки устроен, если тебя интересует мое мнение!

Все же Мэксилл купил трактор с массой деталей К нему и обрабатывал хлеб, обливаясь потом и ругаясь (когда девчонки не могли слышать), проклиная Эша, который ни черта на ферме не делает, только бродит кругом да все трогает. Разве так взрослый человек свой Хяеб отрабатывает?

Нэн боялась, что отца просто удар хватит, когда он поймет, что огромный урожай прошлого года не удвоится- хотя сад был прекрасен, ни один цветок не осыпался, ни одна веточка не увяла, и созрели абсолютно все плоды. Ветви склонялись под тяжестью фруктов, и ветер, раздвигая листья, обнажал истинную мечту садовода. Но Мэксилл был недоволен.

— Теряем в количестве ради качества, — ворчал он. — Какая там самая высокая рыночная цена? А я-то считал вдвое выше.

Нэн Мэксилл поняла, что сама она очень изменилась с тех пор, как появился Эш. Отец теперь казался ей капризным ребенком, впадающим в истерику по пустякам. Мальчишки, с которыми она гуляла раньше, были всего лишь прожорливыми детьми, слюнявыми, полными бессмысленных желаний. Жители Хенритона и графства Эвартс… нет, поправляла она сама себе, люди, просто люди — ребячливы и наивны. По радио сообщали о войнах в Китае и в Испании, о резне в Германии, о жестокостях и несправедливостях во всем мире…

Может быть, Нэн бессознательно приняла точку зрения Эша? Но у него вроде бы не было определенной точки зрения, определенных суждений. Он воспринимал окружающее задумчиво, с любопытством, но без сильных эмоций. Нэн была недоступна такая отчужденность.

А Эшу была недоступна полная отчужденность тех, кто послал его сюда. Но если Эш почти утратил дикарскую способность презирать и ненавидеть, не потерял ли он также и примитивную способность любить?

Потому что Нэн было нужно, чтобы Эш любил ее.

Oни поженились в январе, что многий казалось странным, но Нэн сама выбрала это время — ей хотелось настоящей свадьбы, и в то же время тихой. Нэн ждала согласия отца: ведь Эш принес ему процветание всего за два коротких года, а свадьба стала бы гарантией, что и впредь все пойдет в том же духе. Но банковский счет Мэксилла, большая машина, репутация в Хенритоне — которой он, между прочим, обязан был Эшу, — заставляли Мэксилла раздуваться от спеси.

— А кто он, вообще-то, такой? — спрашивал Мэксилл. — Откуда он, собственно, родом?

— Разве это важно? Он хороший, ласковый и добрый- какое нам дело, откуда он родом и кто его родители? Это ничего не меняет.

— Как не меняет? А вдруг в нем дурная кровь? Он же калека, да и умом слабоват. Сначала ведь даже говорить не мог, как нормальные люди. Конечно, это важно — неужели ты хочешь, чтобы твои дети были идиотами, или у них будет недоставать пальцев? А может, он еще и жулик?

Нэн даже не улыбнулась, видя страстную тягу отца к респектабельности. И не стала напоминать, что если ее дети пойдут в деда, то станут самогонщиками или бутлегерами.

— Эй не жулик.

Да жуликом Эш не был. Но были другие опасности.

Иметь детей, у которых недостает пальцев, конечно, неприятно, но ведь детей могло и совсем не быть. Ни разу Эша не осматривал врач, Нэн не допускала этого, хотя и мнoго думала о том, что они с Эшем могут оказаться слишком разными. Нэн не делала вида, что это все неважно. Это было ужасно важно, и все же Нэн готова была рискнуть и хотела выйти за Эша вамуж.

Мэксилл покачал головой: — И у него даже фамилии нет.

— Дадим ему свою, — ответила Нэн. — Скажем, что он с нами в дальнем родстве.

— Еще чего! — взорвался отец. — Что за штучки!

— Ладно. Тогда мы сбежим и устроимся самостоятельно. Не так-то уж это трудно, если вспомнить, что умеет Эш. Нам даже хорошая земля ни к чему.

Тут Нэн замолчала, предоставив отцу обдумать все как следует. И он сдался. С гонором, но сдался.

Эш никогда не ездил в Хенритон и никому не показывался, но все знали, что на ферме есть какой-то работник. Глэдис и Мюриэл просто кивали ему при встречe и отнеслись весьма скептически к тому, что он, оказывается их дальний родственник «откуда-то с Востока». Еще больше их удивило, что он женится на Нэн. Они считали, что Нэн могла сделать лучший выбор. Потом вспомнили ее репутацию — а может, радоваться надо, что парень так порядочно поступил? Сестры считали месяцы и были шокированы тем, что Эш-младший родился только через полтора года.

Считала месяцы и Нэн. Одни из ее страхов живо испарились, другие продолжали преследовать. Нэн боялась взглянуть на сына, страх не уменьшался от того, что Эш, при всей своей отчужденности, казался заинтересованным, а доктор и няня искрились бодрым весельем.

И все же что-то внутри Нэн затихло, когда она осторожно притронулась к крошечному носику, к совершенным до неправдоподобия ушкам, круглой головке. Затем Нэн протянула руки, чтобы откинуть пеленку.

— Ммм… миссис Мзксилл… ммм…

Конечно, она поняла прежде, чем увидела, и страстная волна протеста пробежала по ней. Ручки в ямочках, прямые ножки — и на каждой по четыре пальца. Ей захотелось закричать. Это не уродство, вы идиоты! Зачем десять пальцев, когда восемь умеют делать то, с чем никогда не справиться целым десятком? Но она промолчала, ее удержала мысль о том, что придется скрывать превосходство ребенка так же, как она скрывала еренесходство Эша, — чтобы люди не ополчились против обоих. Нэн спрятала лицо. Пусть думают, что она страдает.

Нэн сочувствовала своему отцу. Его внук, плоть и кровь, родился уродцем, и Малькольм Мэксилл не мог скрыть удовлетворения: сбылись его зловещие пророчества. Даже если бы Нэн выдала тайну Эша, вряд ли удалось бы успокоить деда. Скорее наоборот, он отнесся бы к факту изгнания Эша с родины как к еще одному доказательству неполноценности зятя.

— Можно подумать, — сказала Нэн мужу, — что ты ничего не сделал для него, а наоборот, оскорбил.

Эш улыбнулся, его рука легко скользнула по плечу Нэн.

— Ты что, ждала его благодарности? Не ты ли рассказывала мне о людях и их поступках? Да и делал я все не для твоего отца, а просто потому, что люблю фермерскую работу.

— Неважно. Теперь у нас ребенок, и нужно как-то договориться с отцом. Или получить долю на ферме, или жалованье — хорошее жалованье.

— Зачем? Еда у нас есть. Твоя одежда изнашивается, но отец дает тебе денег на новую. И на ребенка. Почему же…

— А почему твоя одежда не изнашивается и никогда не пачкается? — несколько некстати перебила его Нэн.

— Не знаю. — Он покачал головой. — Я тебе говорил, что не разбираюсь в этом. Я только здесь узнал, что могут быть не вечные и не самоочищающиеся ткани.

— Ну, неважно. Мы должны стать независимыми — Зачем? — Эш пожал плечами.

Часть дохода Малькольм Мэксилл потратил на покупку второй фермы. Теперь он был богатейшим жителем графства Эвартс. Наняли трех работников. Дом перестроили. В новеньком гараже стояли грузовик, два маленьких автомобиля и один большой, да еще сверкающие сельскохозяйственные машины. Хенритонский банкир почтительно слушал Мэксилла, муж Мюриэл спрашивал совета. Нэн видела, что отца раздражает зависимость от Эша. Когда Мэксилл ненадолго уехал в Лос-Анджелес, Нэн поняла, что он ищет возможность ваняться делом, в котором выгоду получал бы не благодаря талантам Эша, а благодаря собственной изворотливости, деньгам и энергии. Нэн не беспокоилась, зная, что если отец продаст землю, то уж с Эшем-то он все уладит по-хорошему.

Вмешался случай: Малькольма Мэксилла убили. Завещания не осталось, и сестры полюбовно поделили владения. Глэдис и Мюриэл отказались от своей доли с условием, что Нэн возьмет на себя заботы о младших девочках. Эш предоставил жене устраивать дела и взирал на все с таким же отчужденным интересом, с каким английский епископ разглядывал бы шаманскую маску.

Эш не понимал значения богатства и власти.

Из-за войны цены на сельскохозяйственные продукты поднимались и поднимались. Эш, будучи отцом семейства и единственным кормильцем, вряд ли мог быть призван в армию, да и в любом случае не прошел бы медицинскую комиссию из-за своих восьми пальцев. Глэдис уехала в Вашингтон и работала там в каком-то учреждении. Джози вышла замуж за моряка. Урожаи росли.

Нэн радовалась, видя, что фермеры приходят к Эшу за советом. Но Эш никому не мог передать своих знаний, xотя и никогда не отказывал в помощи. Правда, ходил он только к тем соседям, которых донимали неурожаи, у кого была плохая земля или болели животные. Пока руки Эша были заняты работой, он болтал всякую чепуху из сельскохозяйственных бюллетеней. Потом животные выздоравливали, пшеница поднималась, негодная земля приносила плоды — так естественно, что соседям оставалось только поражаться действенности банальных советов.

Поначалу Нэн опасалась, что руки Эша-младшего будут неловкими, но постепенно боязнь рассеялась.

Мальчик мог делать все не хуже, чем другие дети его возраста. (Несколько лет спустя он стал лучшим в графстве Эвартс подающим, играя в крикет и бейсбол, а уж крученая подача у него была такая, что никто не мог ее отбить.) Он заговорил, хотя и не слишком рано, и так хорошо освоил язык отца, что в конце концов оставил Нэн позади. С благодушием матери и жены слушала она, как щебечут отец и сын.

Джесси окончила торговую школу и устроилась работать в лавку зятя. Дженет уехала на Восток изучать археологию. Кончилась война, и цены стабилизировались. Мэксиллы все больше богатели. Эш перестал выращивать пшеницу на старой ферме. Часть земли он занял под новый плодовый сад, на остальной посеял гибридную траву, которую сам вывел. Эта трава была богаче белками, чем пшеница.

Младший Эш был радостью, по прошло уже семь лет, а он оставался единственным ребенком.

— Почему? — спрашивала Нэн.

— Разве тебе нужны еще дети?

— Конечно. Неужели тебе не нужны?

— Я все-таки не понимаю желания землян обеспечивать себя впрок. Запасаться положением, потомками, предками. Разве можно различать детей по биологическому родству или его отсутствию?

Впервые Нэн ощутила, что Эш — чужой.

— Я хочу своих детей.

Но детей у них больше не было. Конечно, это было печально, но Нэн хорошо помнила, что готова была выйти за Эша даже в том случае, если у них вовсе не будет детей. И хорошо сделала, что вышла. Ведь что было бы с ней иначе? Выскочила бы за первого попавшегося парня, когда ей надоело бы таскаться в машинах, и был бы у нее муж такой же никудашний, как отец… Даже если бы она знала, что не будет у нее Эша-младшего, она все равно выбрала бы тот же путь.

Ее беспокоило то, что Эш не учит сына вести ферму.

— Почему он ничему не учится? — спрашивала Нэн. — Он же понимает тебя лучше, чем я.

— Он может понять. Может даже обогнать меня. Не забывай, я неполноценен, мои способности не нужны там, дома… Сын может оказаться им ближе, чем я.

— Но тогда… он сможет делать те удивительные вещи, которые делают они!

— Не думаю. Здесь действует некая выравнивающая сила, она, похоже, компенсирует потери и достижения. Я не могу научить его телекинезу — зато он лучше меня умеет лечить.

Тут же новая мечта вытеснила старую. Нэн представляла, как молодой врач Эш избавляет человечество от болезней Но… мальчик довольствовался тем, что уничтожал бородавки на руках товарищей по играм и сращивал сломанные кости, пробегая пальцами по поверхности тела. А главным интересом Эша-младшего были машины. В шесть лет он починил старенький велосипед, на котором катались по очереди все девчонки Мэксиллов. В восемь — возвращал к жизни ветхие будильники, в десять — налаживал трактор лучше, чем это делали в хенрятойском гараже. Наверное, Нэн должна была гордиться сыном, он мог стать великим инженером или изобретателем. Но мир атомного и водородного оружия нравился Нэн гораздо меньше, чем тот, который она знала с детства, несмотря на сухой закон и депрессию.

Нэн было чуть за сорок, но легкие морщинки были заметны на ее лице гораздо меньше, чем у женщин моложе Нэн на пять-шесть лет. И все же, глядя на гладкие щеки Эша, не изменившиеся с того дня, когда Джози привела Эша с южного пастбища, Нэн испытывала страх.

— Сколько тебе лет? — спрашивала она. — На самом деле?

— Столько же, сколько и тебе.

— Нет, — настаивала она, — это красивая фраза. Я хочу знaть.

— Как выразить мой возраст в земных годах? Сосчитать вращения планет вокруг солнца? Это бессмысленно. Даже если бы я знал высшую математику, я не сумел бы перевести одно измерение в другое. Смотри на это так: пшеница старится в Шесть месяцев, а дуб молод и в шестьдесят лет.

— Ты что, бессмертный?

— He более тебя. Я умру вместе с тобой.

— Но ты не стареешь.

— Я и не болeю. Мое тело не подвержено слабости и разрушению, как у моих далеких предков. Но ведь я родился — стало быть, я должен умереть.

— Ты останешься молодым, а я буду старухой, Эш…

Легко тебе рассуждать, думала она. Тебя не волнует, что болтают люди, тебя не трогают насмешки и злоба. Не любила бы я тебя так, назвала бы, пожалуй, бесчелевeчным. Впрочем, он действительно бесчеловечен — потому что он сверхчеловек. Да, конечно, все люди — эгоистичны, мелочны, ограниченны, жадны и жестоки…

Но нужно ли презирать их за это? Нужно ли презирать людей за то, что они не умеют наблюдать за собой свысока? Может быть, и надо…

Нэн не жалела, что вышла замуж за Эша, и лишь одно вызывало у нее протест: она старится, а он — нет.

Ничто не могло примирить ее с этой мыслью. Нэн содрогалась, когда представляла себе взгляды, вопросы, насмешки над женщиной пятидесяти, шестидесяти, семидесяти лет — женой двадцатилетнего мальчика. А если и сын будет таким же, как отец? Мысленно Нэн уже видела, при всей нелепости подобной картины, как она, состарившись, смотрит то на одного, то на другого- и не понимает, который из двух ее муж, а который — сын. Уйдя в горестные размышления, Нэн отдалилась от знакомых, стала молчаливой, и целыми днями бродила вдали от дома. И вот — среди жаркой солнечной тишины августовского дня она услышала музыку.

Нэн поняла сразу. Музыка походила на мычание Эша, но гораздо больше напоминала ту полифонию, которую Эш слушал по радио. Сердце женщины бешено заколотилось, потому что на мгновение Нэн показалось — Эш-младший… но нет, это было еще сложнее, гораздо сложнее. Затаив дыхание, Нэн слушала, потрясенная, испуганная. Вокруг не было никого и ничего постороннего, лишь обычный пейзаж — горы вдали, безоблачное небо, поля, деревья и заросли диких ягод…

И все же Нэн не сомневалась. Она поспешила домой и отыскала Эша.

— Тебя ищут.

— Знаю. Уже много дней знаю.

— Что им нужно?

Он ушел от прямого ответа.

— Как ты полагаешь, я совсем не приспособился к вашей жизни?

Она искренне удивилась:

— Ты? Да ведь ты принес мудрость, здоровье, добро всему, к чему прикасался! Как ты можеть говорить, что не приспособился?

— Потому что… я все-таки не стал одним из вас.

— Добавь — слава богу! Ты сделал гораздо больше. Ты изменил все вокруг себя — и внешне, и внутренне. Земля и те, кто ею живет, стали лучше благодаря тебе. Ты стал отцом Эша-младшего.

— Но ты несчастлива.

Она вздрогнула.

— Счастье существует для тех, кто доволен имеющимся и не хочет большего.

— А чего хотела бы ты? — спросил он.

— Такой жизни, чтобы не приходилось скрывать тебя, — живо ответила она. — Жизни, в которой ты, Эш-младший, его дети и внуки могли бы делать мир лучше, не вызывая подозрения и зависти. Думаю, ты все-таки немного приблизил такой мир.

— Они хотят, чтобы я вернулся, — вдруг сказал Эш.

Она услышала его слова, но они словно бы не достигли ее сознания.

— Они хотят, чтобы я вернулся, — повторил он. — Я им нужен.

— Но это чудовищно! Сначала тебя отправляют в мир дикарей, потом решают, что ошиблись и свистят, чтобы ты вернулся!

— Нет, — возразил Эш. — Меня не заставляли. Я не обязан был принимать предложение. Просто все сошлись на том, что люди здешнего общества, по нашим данным, должны быть ближе всего к той эпохе, к которои приспособлен я. Не надо было мне приходить. Я должен вернуться.

— «Все сошлись на том»! И ты говоришь… Да это и есть давление, принуждение! И делали вид, что это тебе на пользу! Неизвестно еще, кто больше дикари — мы или твой народ!

Эш не стал спорить, защищая тех, кто угрожал Нэн лишить ее мужа. В своем смирении Эш считал соотечественников неизмеримо выше себя.

— Ты, конечно, не уедешь?

— Я им нужен.

— Ты нужен и мне. И маленькому Эшу.

— Нельзя же сравнивать, — он мягко улыбнулся. Нужен я одному-двум людям — или миллионам. Зов любви и утешения нельзя противопоставить зову жизни.

— Ты не уедешь?

— Пока ты сама не скажешь мне, чтобы я уезжал.

На другой день она бродила по саду, вспоминая, каким он был запущенным до появления Эша, какое лицо было у Джози, какое у нее самой было беспокойное сердце. Потом пошла туда, где накануне услышала муеыку. Музыка звучала и сегодня — и было в ней нечто сверхчеловеческое. Она не просила, не убеждала, не спорила. Она звучала сама по себе. Нэн слушала долго, кажется, несколько часов. Потом вернулась домой. Эш обнял ее — и в который раз Нзн поразилась тому, что в его объятии столько нежности.

— Ох, Эш — только и воскликнула она. — Ох, Эш!

И добавила: — Ты вернешься?

— Надеюсь, — сказал он серьезно.

— Когда же ты… уезжаешь?

— Как только улажу дела. Но ты же всегда помогаешь мне, так что… много работы не будет. — Он улыбнулся. — Я сяду в поезд в Хенритоне. Подумают, что я уехал на Восток. Позже ты сможешь сказать, что-меня задержали дела. Может быть, через несколько месяцев ты с сыном приедешь ко мне.

— Нет. Я останусь здесь.

— Люди подумают…

— Пусть их, — сказала она решительно. — Пусть думают.

— Ты знаешь, я смогу найти тебя где угодно, если вернусь.

— Ты не вернешься. А если вернешься — найдешь меня здесь.

С урожаем все было в порядке, как и обещал Эш.

Нэп справлялась с денежными делами легко, ведь она вела их одна со дня смерти отца, Эш никогда не вмешивался. Торговцы перебивали зерно Мзксиллов друг у друга. Но что будет через год? И сама Нэн, и земля могут увянуть без забот Эша…

Нэн понимала, что музыка, зазвучавшая внезапно, существует лишь в ее воображении. Но иллюзия была так сильна, так невероятно сильна, что на минутку Нэн почувствовала, будто она различает голос Эша, будто слышит его нежные, утешающие слова…

— Да, — сказала она вслух. — Да, конечно.

Он увидела будущее. Теперь Нэн сама будет ходить по участку, поднимать комки земли… будет погружать руки в мешки с семенами, трогать молодые побеги, почки на деревьях…

Никогда не станет уже так, как при Эше. Но земля сохранит плодородие, фруктовые деревья принесут плоды… нет, не такие сочные и изобильные, как прежде Но все будет расти — и помогут земле руки Нэн. Обычные пятипалые руки.

Эш приходил не напрасно.

Роберт СИЛВЕРБЕРГ

СКРЫТЫЙ ТАЛАНТ

Космопорт на Мондарране IV был довольно маленький, какого и следовало ожидать от третьеразрядной захолустной планеты. В пустом багажном отделении Ригор Дэвидсон захватил свой чемодан и вскоре очутился на пыльной улице, залитой полуденным зноем.

Солнце типа G стояло высоко в зените. Взору открывалась грязная извилистая дорога, ведущая из космопорта в небольшую серую деревушку. Она почему-то именовалась городом и располагалась примерно в тысяче метров от порта.

Никто его не приветствовал. «Впечатляющая встреча», — только и подумал Дэвидсон, шагая по дороге в деревню, где ему суждено было провести ближайшие пять лет, если, конечно, он выживет.

Пройдя с полсотни шагов, он услышал, что за ним кто-то идет. Обернувшись, он увидел загорелого подростка, бодро шагавшего следом. Лет мальчишке было около одиннадцати, одежда его состояла из блестящих коротких шорт. Казалось, он куда-то спешил.

— Эй, паренек! — позвал Дэвидсон.

Мальчик замедлил шаг, вопросительно взглянул на него, а затем и совсем остановился.

— Только что приземлились? Я видел ваш корабль!