Я не мог привести туда своих друзей, а если они спрашивали обо мне,

я об этом даже не узнавал. Телефон не был для меня чем-то важным, да и

дома мне не с кем было поговорить. Ну, хорошо, да, когда было

действительно что-то важное, я мог обратиться к папе. Он мог сделать для

меня что угодно, хоть в центр города метнуться, чтобы в своей слегка

— Благодарю вас, — сказал Таунс.

нахальной манере всё разрулить.

Его походка словно говорила: «Ты кто нахрен такой?». Но ему было

И тут Моран вдруг понял, что все это время подсознательно тревожился, как же все-таки все это воспримет Таунс. Он всем телом вздохнул от облегчения.

плевать на это. А так же ему было плевать на то, что произошло у меня школе, на футболе или с друзьями, поэтому мне приходилось держать всё в себе или

— Лью, запускаем. Убери всех подальше.

идти куда-нибудь. Первое время с нами жил ещё мой сводный брат, Сапко, я

бы мог с ним, в принципе, иногда поболтать, ему тогда 17, кажется, было. Но

— Слушаю. — Он отвёл их в сторону, куда заранее оттащили инструменты, козлы и все, за что мог зацепить хвост. Стрингер отошёл вместе с ними, но стал в стороне. По песку тянулись длинные тени. Они смотрели, как взбирается в своё пилотское гнездо Таунс. С минуту он просто сидел, приходя в себя от затраченных усилий. Затем открыл кран и нажал сектор газа. Качнув ручкой десяток раз, отпустил её. Руки работали привычно. Он знал это и доверял им. Но вдруг, в первый раз сознательным усилием, напомнил себе об особых обстоятельствах и резко отжал выключатели пожарной системы на случай, если произойдёт воспламенение двигателя. Опять по привычке повернул голову, чтобы убедиться, что все ушли за край крыла, что нет никого рядом с винтом.

я плохо помню, что тогда было, а вскоре отец и вовсе выпнул его на улицу.

У них иногда случались серьёзные разногласия. Печальная, конечно,

Стартер.

история: мы с папой остались вдвоём. Мы были одиноки, потому что, как это

ни странно, у него тоже не было никаких друзей, которые приходили бы в

От вспышки качнулись все три лопасти, из трубы вырвался масляный дым, но мотор не взял. Он заметил, как напряглись крылья, и засомневался — выдержит ли трос, рассчитанный на трехтонную нагрузку.

гости. Он просто сидел и пил. Без компании. И не закусывая. Хотя еды всё

Второй патрон.

равно не было.

Пропеллер дёрнулся, сделал оборот, опять дёрнулся и остановился. Где-то был приоткрыт выхлопной клапан, и сжатый газ со свистом устремился по трубам. В стартере ещё пять пиропатронов. Топливо в мотор попадает, свечи дают зажигание, компрессия сильная, непонятно, почему он не запускается, если цилиндры очистились от масла и конденсата.

Я всё время был на улице: в футбол играл, гонял на ворованных

Третий патрон.

Вспышка, но пропеллер опять остановился. В воздухе закружились кольца голубого дыма. Брызнула струя непрогоревшего топлива. Таунс обеднил смесь, чуть прикрыл дроссель и нажал на кнопку, моля бога, чтобы у кого-нибудь нашлись силы сбить пламя, если оно начнёт выходить из трубы.

великах. Частенько я приходил домой голодный как волк, открывал

Четвёртый патрон.

холодильник и думал: «Пожалуйста, пожалуйста, путь будет хоть что-то!».

Опять впустую. Он уже боялся: мотор должен завестись в оставшиеся три попытки, или все пойдёт насмарку, все двадцать шесть суток. Рискнуть следующим зарядом на продувку камеры — смесь переобогащена, чувствуется по запаху. Теперь смесь бедная, подсос отключён, дроссель открыт на всю ширину, можно рискнуть.

Пятый патрон.

Но нет, всё тщетно, было разве что молоко, масло, хлеб, и, если повезёт, немного сока. Мультивитамин, 4-хлитровый пакет, самый дешёвый сок, купленный в арабском магазине. Ну и пиво, конечно, Приппс Бла или Карлсберг, 6 упаковок. А иногда было только пиво, и мой желудок начинал требовать еды. Никогда не забуду эту боль. Спросите Хелену! Я всегда говорю, что холодильник должен быть заполнен. И буду говорить. На днях мой сын Винсент плакал, потому что ему ещё не подали макароны, которые уже готовые стояли на плите. Мальчуган кричал, потому что не получал свою еду достаточно быстро, на что мне хотелось воскликнуть: «Да если б вы только знали, насколько хорошо вы живёте!». Я мог все углы в доме обыскать, чтобы найти хотя бы макарошку или фрикадельку. Я мог тостом наестся. Мог съесть целую буханку хлеба. Ну, или на крайняк к маме поехать.

Винт закрутился ровно, без дёрганья, из трубы поднялась черно-синяя мерзость. Когда пропеллер стал, в Таунсе все содрогнулось от страха.

И думаете меня там ждали с распростёртыми объятьями? Ничего подобного.

Шестой патрон.

«Чёрт, Златан приехал? Разве Шефик его не кормит?». Иногда она вопила:

Толчок. Остановка. Снова толчок. Двигатель нехотя пошёл, сотрясая раму, пуская в небо клубы поголубевшего дыма. В рёве мотора потонули сотрясающие горло рыдания, когда он сидел, весь обратившись в слух, не в силах больше ничего сделать, только улавливая звук цилиндров — один из них все ещё давал перебои, но явно выравнивался. Вот мотор заработал уверенно, бодро — для него не было музыки, приятнее этого мерного рёва. Повернув голову, он смотрел, как преображаются их лица. У него самого задёргались губы, и он понял, что улыбается.

«Мы, что, похожи на миллионеров? Ты у нас собираешься есть или на

Какое-то время Моран не мог шевельнуться. Он приходил в себя от лишившего его последних сил страха. Ему вдруг подумалось, что Таунс с изощрённостью сумасшедшего как раз и ждал этого момента, решив истратить все семь зарядов и этим приговорить их к смерти — только для того, чтобы доказать, что прав он, а не Стрингер, что нужно было провести пробный запуск, когда он этого требовал.

улице?» Но на самом деле мы помогали друг другу. Я начал войну с пивом в

Но мотор работал. Усилием воли Моран заставил себя скомандовать:

папиной квартире. Я взял и вылил в унитаз содержимое некоторых бутылок.

— Пока мотор прогревается, всем занять свои места!

Не всё, конечно, но с самым очевидным я расправился.

Место Тилни было крайним от хвоста с правой стороны. Кроу помог ему продеть ногу в проволочную подножку, поддерживая снизу, пока юнец не пролез в гнездо и не распластался в нем, держась за ручки и жмуря глаза от поднятого винтом песчаного шлейфа.

Он вообще редко что-то замечал. Пиво было повсюду: на столах, на

За ним взобрался Кроу, и, когда он разместился, Белами подал ему мешок с обезьянкой. Кроу осторожно принял его, шепча: «Бимбо… иди ко мне. Все будет хорошо, маленький Бимбо…»

полках, и зачастую я просто собирал пустые банки в большой чёрный

Уотсон залез в своё гнездо с левой стороны. Перед ним улёгся Белами. Моран подошёл к Стрингеру:

мусорный мешок и сдавал их. Я мог получить 50 эре

— Вы сможете… сами? — Он знал, что Стрингер потерял сознание во время бритья и, может быть, нуждается в помощи.

— Разумеется, — Стрингер отвернулся и пошёл прямо через взмывающее кверху песчаное облако вокруг хвоста. Одежда колыхалась на худом теле. Он дождался, пока взберётся Моран, поднялся на правое крыло и сел в своё кресло, застегнув привязной ремень.

за банку. Иногда я мог набрать на 50, или даже на 100 крон (100, 200 банок). Банок была целая куча, но я был рад наличным. Но, безусловно, это всё было грустно. Как и все дети в подобной ситуации, я научился угадывать его настроение. Я точно знал, когда с ним можно поговорить. На следующий день после того, как он выпил, это было бесполезно.

— Разбег, — послышался голос Таунса, и все удивились — откуда у него взялись силы прокричать это.

А на второй день ещё хуже. Иногда он просто рвал и метал. А иногда

был невероятно щедрым. Давал мне пятьсот крон за милую душу. В то время,

Обороты увеличились. Лопасти пропеллера слились и растворились в песчаном облаке. Рама самолёта содрогнулась. Теперь песок широкой струёй вылетал из-под хвоста.

я коллекционировал футбольные фотографии. Вам давали жвачку и 3 фотки

Тилни ощутил на лице жар мотора и крепче зажмурил глаза.

в небольшом пакете. Оу, каких парней я хотел бы получить? Я задумался.

Марадона? Я часто разочаровывался, особенно когда мне попадались

Кроу обхватил рукой стойку и плотнее прижал к себе обезьянку. «Все будет хорошо, Бимбо, все будет хорошо», — повторял он. Это был голос, которому обезьяна доверяла, голос того, кто делился с ней водой.

шведские игроки, а я о них ничего не знал. Но однажды папа пришел домой

В напряжённом ожидании вытянулся Уотсон, думая про себя: «Роз не будет, капитан Харрис, сэр, черт тебя побери, роз не будет».

с целой коробкой. Это был просто разрыв. Я открыл их все, добрался до всех

Моран сжал руками стойку и прислушался к взвывающему мотору: «Нет на свете другого лётчика, Фрэнки, которого я предпочёл бы сейчас тебе».

крутых бразильцев. Иногда мы смотрели вместе телевизор, разговаривали.

Белами нащупал дневник, последняя запись: «Воскресенье. Самолёт готов, надеемся улететь. Удачи нам».

Вот это было просто прекрасно.

Мотор ревел при полуоткрытом дросселе. Когда салазки заскользили по песку, Таунс опустил заслонку. Сквозь задымлённые стекла очков ему виделись восходящие волны воздуха над пустыней. В ослепительном небе плавилось солнце. Он проверил хвостовые рули и обернулся к Стрингеру. Тот кивнул.

Но в другие дни он пил. У меня в голове были какие-то страхи, и я

стал сталкиваться с ними, когда повзрослел. Я не сдавался, как мой брат. Я

ГЛАВА 25

говорил ему: «Ты слишком много пьешь, пап», и у нас было несколько

Песок длинным серпом взмыл в воздух, когда передние салазки начали вспахивать мягкий грунт. Сильно задёргался хвостовой костыль. Двигатель развил полную мощность и медленно потащил за собой машину, забиравшую влево, все время влево, пока не очистился костыль и движение не стало равномернее; но даже при резко отклонённом руле самолёт шёл по кривой. Левая направляющая костыля цеплялась за грунт, пока Таунс не наклонил элероны, приподняв правое крыло, а вместе с ним уровень хвостового костыля. Самолёт шёл теперь прямо, но до этого он уже успел сделать полуокружность, и впереди на них надвигался северный гребень дюн — оставалось триста-двести ярдов, они не успевали взлететь даже при полной мощности и до конца отжатой штурвальной колонке. Хвостовой костыль молотил по песку. До дюн оставалось меньше ста ярдов.

безумных препирательств, иногда совсем бессмысленных, но каждый хотел

Он закрыл дроссель и пригасил скорость, ожидая, когда снова начнёт цеплять левая направляющая, поправляя её поворотом руля. Вот она описала широкую окружность, а край правого крыла едва не зарылся в бок дюн, разворачиваясь в последний момент. Таунс снова выжал полную мощность и воспользовался элеронами, чтобы поднять левую сторону и выправить ход машины. Костыль приподнялся, и самолёт начал разбег — теперь он шёл по прямой, но слишком близко от остатков «Скайтрака», козёл и ящиков с инструментами. Таунс попробовал скорректировать ход, но опять стал цеплять костыль. Его с трудом удалось поднять и направить машину по прямой.

доказать свою правоту. Я хотел доказать, что у меня есть своё мнение, но

Оставалось надеяться на удачу. Если самолёт наткнётся на камень, его отбросит в сторону, и он врежется в «Скайтрак». Только бы не было камня: грунта под взмывающим ввысь песком он не видел. Если все же встретится камень, столкновения не избежать. Можно лишь уповать на удачу. Он видел, что, идя по прямой, самолёт разминётся со «Скайтраком» и на разбег останется четыреста-пятьсот ярдов — до невысоких дюн.

затем дома снова был этот долбаный беспорядок.

Рёв мотора заполнял пространство. На песке оставались следы салазок. У самого края правого крыла проплыл «Скайтрак», сразу исчезнув из вида со всеми его кошмарами. Крылья прогибались под крепким тросом, костыль стучал по песку, хвост маятником качало из сторону в сторону, отчего ещё туже натягивался трос, взвывая музыкальной нотой, перебивавшей даже рёв мотора. Наконец Таунс взял на себя ручку, чувствуя, как крылья наполняются силой. Удары костыля стали реже, опасное качанье прекратилось — и вот на песке осталась только падающая сверху тень машины.

Но он никогда не трогал меня физически, никогда. Ну, как-то он

Это не игрушка, мистер Таунс, это самолёт.

поднял меня на пару метров и бросил в постель, но это потому что рядом

Тень проплыла по дюнам, непрерывно уменьшаясь. К югу лежала безбрежная пустыня. Самолёт сделал медленный разворот, по левому крылу заскользили лучи солнца. Как и планировали, взяли курс на запад.

была его драгоценная Санела. Он был добрейшим человеком в мире где-то в

Два офицера гарнизона Эль Аранаб неторопливо потягивали джин, сидя на террасе старого форта в тени навеса. Было одиннадцать утра. Они услышали приближающийся рокот. Судя по звуку, самолёт шёл на очень низкой высоте. Потом они увидели и сам самолёт и разом отставили стаканы, потому что аэродрома в Эль Аранаб не было, а самолёт явно шёл на посадку.

глубине души, и теперь я понимаю, что жизнь у него была непростая. «Он

— Боже, какая странная у него форма, видишь?

пьёт, чтобы запить горе», — сказал как-то мой брат, и, быть может, он был

— Да. И какие-то парни облепили его. Очень подозрительно.

прав. Война задевала его за живое.

Они поднялись. Под террасой забегали арабы, указывая на небо.

Война — странная штука. Я никогда ничего не знал об этом. Я был

— Никаких сомнений. Идёт на посадку.

защищён. Все себя превозмогали. Я даже не понимал, почему мама и сёстры

— Придётся встречать.

одеты в чёрное. Это мне напоминало какие-то странные модные веяния.

И они проворно зашагали к месту, на которое опускалась эта нелепая машина. За ними поспешили арабы и несколько рядовых британской армии.

Бабушка умерла от взрыва бомбы в Хорватии. Скорбили все. Все, кроме меня, ведь я никогда не был в курсе, и никогда не думал о том, кто серб, а кто босниец. Но для моего отца это было ужасно.

Самолёт сел невдалеке. Из него выбирались люди. Их шатало, но все держались на ногах.

Из пустыни выходили семь человек и обезьянка.

1 крона = 100 эре.



Он приехал из Биелины, города в Боснии. Он там раньше каменщиком

был, все его друзья жили там. И внезапно в городе наступил настоящий ад.

Биелина была потрёпана, и то, что он снова назвал себя мусульманином, странным совсем не казалось. Сербы вторглись в город и убили сотни мусульман. Я думаю, он многих из них знал, и вся его семья должна была бежать. Всё население Биелины было эвакуировано, и сербы вламывались в пустые дома, в папин старый дом в том числе. Теперь я понимаю, почему у него не было для меня времени, особенно по ночам. Он сидел в ожидании телевизионных новостей, телефонных звонков. Война поглотила его, он стал одержим ожиданием новостей. Он сидел в одиночестве, пил и горевал слушал Юго, а я старался быть на улице, или шёл к маме. Это был другой мир.

В этом мире были только я и папа. А у мамы был цирк какой-то. Люди

приходили и уходили, слышались только громкие голоса и хлопанье дверей.

Мама переехала на 5 этажей вверх в том же доме, Кронмэнс-Роуд 5 А, этажом выше моей тётушки Хэнайф, или Ханны, как я её называл. Я, Кеки и Санела были очень близки. У нас было полное взаимопонимание.

Но была одна херня, которая продолжалась в мамином доме.

Наркотики тянули мою сводную сестру в трясину всё глубже и глубже, и мама дёргалась каждый раз, когда кто-то звонил или приходил: «Нет, нет,