К полуночи температура упала до десяти градусов ниже нуля. Спящего Кепеля укрыли куртками. Харрис подготовил дюжину костров, расположив их в форме острия стрелы. Он пытался заинтересовать своих спутников идеей выживания.
ГЛАВА 4
Весь вчерашний день они всматривались в небо, и глаза их покраснели от напряжения. На лицах выросла щетина. Теперь они были похожи на потерявшихся.
В белесом мареве второго дня, стоя в тени раскрытого над самолётом парашюта, капитан Харрис обратился к Таунсу:
— Может, попытаемся выбраться самостоятельно?
Таунс прищурился. Парашют давал тень, но его белый шёлк отсвечивал почти так же сильно, как небо.
— Я остаюсь.
— Надолго? Есть, знаете ли, предел.
— Тогда… до предела. — Лицо пилота оставалось бесстрастным.
Харрис присел на корточки, закурив последнюю сигарету.
— Разумеется, вы можете поступать, как сочтёте нужным, но я сегодня вечером уйду. Заберу с собой Уотсона и любого, кто захочет к нам присоединиться.
— Ну, и каким путём вы намерены «выбираться»? — спросил Таунс.
— Вот здесь вы и штурман могли бы мне помочь. Как далеко до ближайшего колодца? — Капитан глянул на Морана. — Вы говорили, что будете делать ещё одну ориентировку.
Минуту спустя Моран уточнил:
— Сколько человек вы возьмёте с собой? Вы уже знаете?
— Нет пока.
— Пора бы знать.
Под обломками гондолы сидели трое. Харрис сообщил им о своём намерении, и скоро вокруг него собрались все, кроме раненого Кепеля и Тракера Кобба, не промолвившего за двое суток ни слова. На расспросы Харриса Моран ответил:
— Мои расчёты приблизительны, но отклонение не слишком велико, с поправкой на возможную ошибку в десять-двадцать процентов.
Он окинул взглядом плоскую площадку, на которой вчера за шесть часов вырыли огромные буквы «SOS», За ночь слабый ветер полностью их замёл.
— Я считаю наше местоположение на 27-м градусе северной широты и 19-м градусе восточной долготы. Мы находимся в центре окружности с радиусом примерно в 160 миль. Радиусом — не диаметром. Окружность проходит через три ближайших колодца: Морада на севере, Тазербо на востоке и Намус на юге. К западу отсюда ближайшее место — Себха, в двухстах восьмидесяти милях. О нем можно забыть. Ближайший караванный путь — тот, который идёт с севера на юг между оазисами Джало и Тазербо. Самый близкий пункт на этом пути в двухстах милях на восток. Так что восток и запад можно исключить.
Таунс вытащил из планшета карту, и они разложили её на песке. Моран показал им Мораду, небольшое поселение вокруг колодца, населённое исключительно африканцами.
— Сто шестьдесят миль отсюда. Как, скажем, от Лондона до Шеффилда.
Лумис подумал: как от Нью-Йорка до Олбани.
— Тогда это и будет нашей целью, — сказал Харрис. Он надеялся, что голос его звучит достаточно уверенно.
— Или Намус. Примерно такое же расстояние, — Моран почёсывал непривычную щетину. — Вы когда-нибудь ходили по пустыне, капитан?
— Только во время учений.
— Как далеко?
— О, миль на десять. Разумеется, с полной выкладкой.
Моран кивнул:
— И сколько хочешь воды в запасе, верно?
— Достаточно, — согласился капитан,
— Мне немного пришлось пройти по пустыне, — продолжал Моран, — чуть больше, чем вам. И не на учениях. Не знаю, каковы ваши практические навыки в ориентировании, но у меня с этим обстоит неплохо.
Красноречивым взглядом он обвёл линию горизонта, где мерцающий отсвет огибал подковообразное кольцо дюн и сливался с небом.
— Целый океан, и вы не заставите меня сделать и десяти шагов на пути в его глубины, потому что днём там 120 градусов в тени, но тени-то этой нет. Вы возьмёте с собой по пинте воды на день, а испарять ваше тело будет по десять.
Он обратил внимание на то, как внимательно вслушивается в каждое его слово сержант Уотсон.
— Мы намерены идти по ночам, — заявил Харрис.
— Превосходно. И в каком направлении?
— Разумеется, мы возьмём компас.
— Думаете, он что-нибудь показывал, когда мы пролетали над нагорьем Джебел Харуджи, вот здесь? — Моран ткнул пальцем в карту. — Там большей частью магнитные породы. Вы когда-нибудь видели, какие искажения может давать компас?
— Можно ориентироваться по звёздам, — Харрис вспомнил инструкцию о том, как выжить в пустыне.
— Прекрасно. Вы знаете, куда направляетесь, но не знаете, откуда начнёте свой путь. Мои расчёты могут быть на двадцать процентов ошибочны. Если вы, мистер Харрис, ошибётесь лишь на один процент и прошагаете сто шестьдесят миль, ориентируясь по звёздам, то пройдёте мимо Эйфелевой башни, не заметив её. Гляньте, где Моранда, вот. Вы минуете этот крошечный пучок деревьев и уже не остановитесь, пока не уткнётесь в берег моря на любой точке между Сирте и Дёрна, в трех-четырех тысячах миль отсюда. Возьмите любую другую точку, скажем, группу Тазербо или Аозу, на юго-восток. Промахнётесь — и вам придётся заканчивать путь в Судане, в тысяче миль отсюда. Но вы не пройдёте мимо них. Вы даже не будете знать, где они, чтобы промахнуться, потому что звезды не стоят на месте, а ваш компас будет колебаться, и вы пойдёте по кругу. Вы не левша, мистер Харрис?
— Разумеется, нет.
— Тогда вы пойдёте по окружности влево, потому что ваша правая нога развита сильнее левой и делает больший шаг, и ничего вам с этим не поделать.
Сгрудившись под прикрытием из ослепительно белого шелка, красивым, как шатёр эмира, все слушали Морана. Только его ровный голос прерывал напряжённую тишину пустыни, где нет ни шелеста листьев, ни птиц, ни животных, ни человеческого следа. Такой тишины не бывает даже в центре океана.
Со своего места Кроу следил за большой фигурой Кобба, сгорбившейся в тени под хвостом. Тракер Кобб беспокоил Кроу. Прошлой ночью он вытащил всех из самолёта, потому что увидел на горизонте огни. И настаивал, что они настоящие. Вчетвером они едва удержали его, когда он вознамерился пойти в том направлении, а Лумис целый час гасил тлевшую в нем ярость. Кобб сердился, что ему не поверили.
— Если вы все ещё намерены пойти, — продолжал Моран, обращаясь к Хар— рису, — то вам следует учесть и несколько других факторов. Этот самолёт и парашют — единственный клочок тени на площади примерно в пятьдесят тысяч квадратных миль, так что вам понадобится кепка. Если случится ещё одна буря, вы погибнете, так как сойдёте с ума. Не исключено, что вы попадёте в зыбучие пески, это верная смерть. Я видел, как это случилось с человеком, арабом на верблюде, он не успел даже закричать.
Харрис обжёг губы дотла догоревшим окурком, наконец, выплюнул его и тщательно затоптал.
— Вы слышали о человеке по имени Джо Викерс? — не оставлял его в покое Моран.
— Нет, — ответил Харрис. Он готов был слушать все что угодно, только не то, что он не должен идти.
— Я знал Джо, — вставил Бедами.
— Ну расскажите тогда капитану.
С явной неохотой Белами стал рассказывать:
— Джо сам, по собственной воле, остался на нефтевышке после захода солнца — заменить какую-то шестерню. Вышка была освещена, как и посёлок, что в миле от неё. Поднялась песчаная буря — не такая сильная, как та, в которой очутились мы. Она занялась очень быстро, знаете, как это бывает, так вот, Джо попробовал дойти до лагеря. Всего-то миля. Мы нашли его в пустыне, в пяти милях от нас. Мёртвого. Теперь над промыслом в Джебел новый прожектор — виден на десяток миль даже при буре. Когда его включают, мы называем это «свечкой в память Джо».
Харрис встал, аккуратно заправив форменную рубаху под поясной ремень. Он был ниже Кобба или Лумиса, но доставал головой до провисающего шёлкового полога и всем видом показывал, что с ним такое произойти не может.
— Отчего он погиб?
— От пустыни, — ответил Моран.
— Это потому, что он поддался панике.
— Конечно, поддался. Стоит только понять, что ты потерялся, и твои шансы падают наполовину. Остальное довершает пустыня. Не всегда это жажда, или жара, или расстояние, которое надо пройти. В конечном итоге, убивает пустыня.
— Понимаю. Бедняга.
Капитан произнёс это проникновенно, и Кроу даже залюбовался невесть как оказавшимся среди них розовощёким роботом, с его принципами, срабатывающими, как часовой механизм. В любых иных устах это «бедняга» звучало бы как сарказм. Но чувствовалось, ему действительно было жаль беднягу Джо Викерса.
— Мне нужно сделать приготовления, — сказал Харрис, не адресуясь ни к кому конкретно. — Если кто-нибудь решится, я охотно приму его в свою группу. На рассвете мы уходим. — И он шагнул под шёлковое укрытие, откуда тотчас послышалось: — Сержант Уотсон!
Таунс стоял прямо на полуденном пекле и вглядывался в небо сквозь тёмные очки, бросавшие на лицо зеленые тени.
— Не понятно. Ничего не понятно, Лью. — То же самое командир говорил вчера, точно так же, стоя на солнце и оглядывая небо.
— Они ищут по нашему курсу, — ответил Моран, — вот и все.
— Мы бы увидели отсюда.
— Мы не знаем, где находимся, Фрэнки. Тебе не кажется, что Харрис тихо помешался?
Таунс отвёл взгляд от пустого неба.
— Он не пойдёт.
— Он пойдёт.
— Это невозможно! Боже правый, если и они погибнут…
Он двинулся к самолёту, спустя минуту, за ним последовал Моран. Не было смысла повторять Таунсу, что виноват не он, а метеорологи. Один раз Таунс уже зло оборвал его:
— Тебе бы немного убедительности, когда ты говоришь это. Сперва убеди самого себя, но и тогда ты все равно будешь неправ.
Когда Моран зашёл под навес, Кроу спросил:
— Что случилось с поиском с воздуха, Лью?
— Поиск, может, как раз сейчас ведут.
— Боже, как они могут не заметить!
Все утро они с Белами выкладывали новый знак «SOS» на песке из кусков оторвавшегося металла, чехлов для сидений и другого подручного материала. Они позвали на помощь Тилни, но от того мало было толку. Он без конца повторял одно и то же: «Ведь они должны найти нас? Должны, а?»
Кроу противно было это слушать. Его заинтересовал Стрингер. Трудно было его понять. Он ни с кем не заговаривал, как бы даже не понимал, в каком скверном положении они очутились, его занимал только разбитый самолёт. Опять и опять ходил он вокруг него, осматривал повреждения, держа руки в карманах и укрыв голову носовым платком. Стрингер был единственным из всех, кто побрился. У него была электробритва с трансформатором для автомобиля: она работала от батарей «Скайтрака».
Остальные не брились и не умывались. Таунс согласился с предложением капитана Харриса, и жёсткая норма вступила в силу: одна пинта воды в сутки на человека, ни умывания, ни бритья. Дополнительная порция предусматривалась для раненого Кепеля, если потребуется. О запасах воды много не думали: если держаться в тени и не напрягаться, то и потеть будешь меньше. Большинство же понимало, что все это иллюзии: даже в тени потоотделения, едва выступив на коже, тотчас испарялись.
Лумис тоже большей частью молчал. Телеграмму передали из Парижа на радиопост Джебел Сарра, и он думал о том, что же случилось. Он приобрёл квартиру с видом на Сену, и они прожили в ней ровно год. Он прилетал раз в один-два месяца, и, хотя они вместе уже двенадцать лет, его приезды были чередой медовых месяцев. Только поэтому и ещё потому, что ему нравилась работа по разведке новых месторождений, он мог вынести пустыню с её ужасающими размерами и одиночеством. Но та пустыня, с которой ему недостаёт сил справиться, возможно, открывалась перед ним сейчас. В телеграмме сказано «срочно». Куда бы он ни смотрел, везде видел это слово, написанное на песке огромными буквами, даже большими, чем сигнал «SOS». Текли минуты и часы — а он не мог сдвинуться с места.
Сегодня юноша-немец не жаловался на боль. Он вежливо разговаривал с менявшимися собеседниками. Иные уходили уже через минуту-другую, заметив, что он говорит через силу. Опять открылось кровотечение — возможно, он неудачно повернулся. Его лицо покрылось золотистой щетиной, но она его не старила. Юноша держался стойко, только раз спросил, сколько может пройти времени, прежде чем их спасут. Таунс ответил просто: «Недолго». Всякий раз, когда он проходил мимо мальчика, он боялся ощутить кисло-сладкий запах, который появляется при гангрене.
Около полудня к Кроу обратился Робертс:
— Ты можешь оказать мне услугу, если желаешь.
Обезьянка была у него под курткой. Время от времени она начинала дрожать. Медленно закрывала она ярко-карие глаза, а когда они открывались, в зрачках явственно читался страх. Когда Робертс в первый раз после аварии дал ей отпить из металлической кружки, она ухватилась за её край миниатюрным кулачком и долго рассматривала в воде своё отражение, пока у Робертса не иссякло терпение.
Теперь он стоял перед Кроу, почёсывая затылок.
— Ты бы мог присмотреть за ней вместо меня?
— Ты спятил! — изумился Кроу.
— Имей в виду, даю только на время, с возвратом, — он расстёгивал куртку. — Не могу же я взять её с собой.
Когда Кроу брал из его тонких костистых рук обезьянку, Робертс съехидничал:
— Какое сходство. Вы могли бы сойти за братьев. — И пошёл предупредить капитана, что к утру будет готов.
Тогда никто из них не думал, что есть какая-то связь между решением Робертса и поведением сержанта Уотсона. Казалось несомненным, что Уотсон последует за капитаном, даже если к ним больше никто не присоединится. Но произошло непредвиденное.
Услышав крик Уотсона, Таунс бросился к нему. Тот неуклюже сидел на песке, вытянув ногу. По вискам катился пот, малиновая физиономия кривилась от боли.
— Подвернул, — сказал он сквозь зубы, — подвернул проклятую.
Его втащили в тень под полог и усадили. Подошёл Харрис. Кривясь от боли, Уотсон рассказал, что случилось.
— Там, где мы вырыли наш сигнал, сэр, я споткнулся. Видите ли, она была под песком, и я не заметил…
Он стиснул зубы, пока Харрис ощупывал лодыжку.
— Вывихнул, — со стоном выдохнул он.
Харрис кивнул:
— Держите её в покое. Боюсь, мы не сможем сделать холодный компресс. Но перелома нет.
Через полчаса он вернулся к Уотсону, помог снять ботинок.
— Попробуйте пошевелить пальцем, Уотсон.
Тот повиновался, скорчив гримасу боли.
— Все в порядке. Обычное растяжение… — Капитан выпрямился. — Мне жаль, что это случилось. Разумеется, вы не пойдёте со мной, Глядя на него, Уотсон решил воспользоваться часто им применяемым трюком, одним из тех, что по вкусу этим горлопанам:
— От меня вам будет мало проку, сэр. Боюсь, что я подведу вас, а мне бы этого не хотелось.
— Ничего. Всякое случается, Уотсон.
— Неужели мало того, что уже случилось, сэр?
— Вам просто не повезло. Пусть это вас не тревожит. Я думаю как раз о вас — бог знает, сколько вам придётся здесь пробыть, пока мы сможем направить помощь. — И он вернулся в самолёт, где Робертс рассматривал карту.
Незадолго перед закатом к Харрису подошёл Тракер Кобб, походка его была нетвёрдая, руки отвисли, как плети, рыжие волосы не чёсаны.
— Говорят, вы уходите?
— Так точно.
— Я тоже пойду. Кто ещё идёт?
Капитан косо глянул на него, ощущая, как становится страшно. До сих пор, — он это выяснил уже давно, — напугать его могло только одно: присутствие рядом человека, который не совсем в себе. Ему припомнился дикий взгляд Кобба в ту ночь, когда силой пришлось удерживать его, чтобы он не пошёл на свет «огней».
— Я беру с собой мистера Робертса. Нас только двое.
И он занялся упаковкой рюкзака, болезненно ощущая присутствие рядом с собой тучного человека. Все равно, что оказаться запертым в помещении с неразорвавшейся бомбой.
— И я, — настаивал Кобб. Вряд ли до него дошло сказанное капитаном.
Харрис заметил, что вслушивается в тиканье часов. Он не представлял, насколько невменяем этот человек и сколько ему ещё нужно, чтобы окончательно перейти предел. Он знал только одно: взять с собой Кобба — все равно, что отправиться туда верхом на тигре. Он вспомнил слова Морана: «Не всегда это жажда, жара или расстояние, которое нужно пройти…»
— Есть риск потеряться… — услышал он свои, ещё не до конца обдуманные слова. Он заметил, как тяжело дышит Кобб. Это от жары, конечно. — Все остальные, кроме Робертса, решили остаться, и я уверен, они правы, — он натянуто улыбнулся. — Считают меня беспокойным типом…
— Улыбка, однако, тотчас сошла с его лица, стоило ему взглянуть в глаза Кобба.
— Они пусть делают, что хотят, а я… — Взмахнув огромной рукой, Кобб неожиданно крикнул: — Господи, хватит с меня всего этого, хватит! Ты понял?
Харрис пытался говорить спокойно, сознавая, что очутился в такой опасности, какую трудно даже представить.
— Не будем беспокоить беднягу Кепеля. Поговорим там. — Он положил руку на плечо этого человека. На ощупь оно было, как деревянная балка. И тише добавил: — Ему лучше помереть.
Кобб, не мигая, смотрел Харрису прямо в глаза.
— Как и всем нам — и вы это знаете. Поэтому вы и уходите. — Поверх руки Харриса, все ещё лежавшей на его плече, он положил свою ладонь; огромные пальца истекали потом. — Ты возьмёшь с собой и меня, сынок. Ты знаешь дорогу.
Харрис резко выдернул руку, словно боясь, что она попадёт между створками захлопывающихся ворот. Кобб заслонил проход. За дверью на дюны садилось солнце. Капитану было стыдно, что он не видит иного выхода, кроме того, который подобает трусу.
— Давайте обсудим этот вопрос с остальными.
— Ну их всех знаешь, куда. — Взгляд Кобба повеселел, он радовался прекрасной идее: вместе с Харрисом пойти домой. Теперь это был человек, нашедший спасительное лекарство.
Харрис скосил глаза на блестящую кобуру лежащего рядом револьвера. Пакуя рюкзак, он не решил ещё, как быть с оружием. В пустыне можно наткнуться на воинственных бедуинов. Таких осталось немного, они не осмеливались нападать на нефтяные прииски, но частыми были случаи угона скота. Два христианина в пустыне значили бы для них лёгкую добычу. Конечно, едва ли здесь поможет один револьвер. Но была и другая сторона дела. Если они с Робертсом потеряются и больше не останется воды, револьвер поможет умереть достойно и в своём уме.
Он легко мог опередить Кобба, но сознавал, что тот дошёл до предела: из-под спутанных рыжих волос смотрело лицо ребёнка, которому пообещали лакомство, — голубые глаза алчно загорелись. Скажи ему сейчас, что его лишают этого лакомства, и он не только выхватит револьвер — под танк бросится. Разумеется, о стрельбе не может быть и речи; револьвером можно воспользоваться только для устрашения, блефуя.
Кобб тучен, кажется, у него одышка, это человек, который быстро погибнет в пустыне даже при двойном рационе воды. Сам Харрис был среднего сложения, а Робертс почти тощий. Если они потеряются, Кобб погибнет первым, и умрёт умалишённым — он и сейчас не в себе. Им придётся отдавать ему часть своей нормы, ждать, когда он будет отставать, помогать, когда ослабеет. И все это совершенно бессмысленно.
Даже будь он в здравом рассудке, и тогда его нельзя брать с собой.
И Харрис решился на нечто такое, чего никогда прежде не делал.
— Хорошо, Кобб. Пойдём.
ГЛАВА 5
По мере того как исходил день, дюны окрашивались в розово-лиловый цвет. Песок под ногами был ещё горяч, но в воздухе становилось прохладнее.
Они наблюдали, как капитан застёгивает кобуру. Все встали, даже сержант Уотсон. Рубец на щеке Лумиса почернел, на щетине запеклась кровь. Кобб находился где-то по другую сторону самолёта; тревожно было слышать, как рыдает такой грузный человек.
Намеренно пойдя на обман, — поступок столь чуждый Харрису, что голос его дрожал, — он дал Коббу десять минут на сборы. Это была единственная возможность переговорить с остальными. Все без споров согласились с позицией капитана, а Лумис взялся уговорить Кобба остаться. Прежде чем Лумису успели помочь, разъярённый Кобб сбил его с ног. От схватки поднялся в воздух песок. Кобб разразился рыданиями, зажмурив глаза и безвольно раскинув на песке руки. Его оставили одного. Он поднялся на ноги и в безнадёжной ярости ребёнка побрёл в хвост самолёта, подальше от людей.
Кроу хотел было пойти за ним, чтобы утешить, но Белами остановил его.
— Он изобьёт тебя до полусмерти.
Харрис, как бы извиняясь за случившееся, произнёс:
— Очень сожалею, но мы не можем взять его с собой…
— Да, это равносильно самоубийству, — согласился Таунс. — Здесь он будет в порядке.
— Возьмите хороший темп в первый час. Нам нелегко будет присматривать за ним, когда стемнеет, — сказал Моран.
Когда солнце опустилось за дюны, Харрис бодро проговорил:
— Что ж, до свидания, Уотсон. Теперь оборону придётся держать вам.
Им пожелали удачи, и Харрис с Робертсом зашагали в сторону проёма между дюнами — следом по песку тянулись длинные тени.
Пока оба не скрылись из виду, все остальные оставались на месте, как на панихиде.
Широко расставив ноги, Таунс вглядывался в пурпурный горизонт, молясь про себя, чтобы эти двое выжили; двое уже мертвы, вслед за ними умрёт Кепель — счёт этот тяжёлым грузом ложился на его плечи.
Моран, стоя с ним рядом, смотрел, как двое исчезают за дальними дюнами. Он думал о том, что у них, наверное, есть нечто общее, раз только они решились выбрать такую дорогу домой.
Лумис, привалившийся длинным сутулым туловищем к корпусу самолёта, отвернулся в сторону прежде, чем двое скрылись из вида, потому что ему казалось, что они сейчас, у всех на глазах, теряются в опускающейся на землю темноте, и данное Харрису поручение отправить телеграмму — «Дорогая, скоро буду, Ким» — никогда не будет исполнено.
На руках у Кроу затихла обезьянка. Он не смел шевельнуться, когда она засыпала. Он предлагал Робу двадцать монет за Бимбо, а сейчас отдал бы ему эти деньги только за то, чтобы он остался.
Белами стоял с полуприкрытыми глазами. Его грудь ещё тяжело вздымалась после стычки с Тракером. В уме складывались слова для дневника: «Сегодня нас оставил Роб, и с ним Харрис. Не думаю, что мы увидим их снова».
В тонких пальцах Тилни дрожала сигарета; у него не было сомнений насчёт того, что делать, — уходить или оставаться. Если те, двое, выберутся, они сразу же отправят помощь, если же нет, спасение все равно придёт — ведь с воздуха легче заметить потерпевший аварию самолёт, чем две человеческие фигурки в пустыне. Он невольно дрожал от мысли, которая сама шла на ум: «Господи, милый боже, пришли нам спасение…»
На лице Уотсона ярко блестели глаза. «Это собьёт с него спесь — если только он выберется оттуда». Мысленно он слал проклятия вслед своему офицеру.
Один Стрингер оставался у левой гондолы самолёта, где провёл весь прошедший день.
Наконец, переглядываясь, они двинулись в самолёт.
— Теперь нас только десять, — тихо резюмировал Кроу.
Всю ночь под холодными звёздами горели огни. И небо, и пустыня молчали, и единственными звуками на огромном пространстве были те, что шли от крепко спавших в обломках самолёта людей.
Спать снаружи было слишком холодно, но когда первые лучи окрасили в розовый цвет восточные склоны дюн, инея не оказалось, так как ночью роса не выпала.
Едва солнце осветило машину, они проснулись и первым делом увидели розовую продолговатость двери; от того, что им снились города, деревья и все, без чего нет нормальной жизни, пробуждение сулило кошмар ещё одного дня; и сразу пришло на ум, что эта залитая солнцем дверь ведёт в никуда. Они продолжали лежать, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей, снова уснуть и погрузиться в мечту о том, как их находят. Тилни дрожал, в который раз умирая очередной смертью. Таунса терзали тяжёлые сны о будущем, вновь и вновь разные голоса повторяли одно и то же: ошибка пилота… Кепель, глядя в уже красный дверной проем, пытался вернуться в то время, когда ему не приходилось лежать с раздроблённым телом в тошнотворном запахе собственного пота и грязи. Кроу сквозь искажённую перспективу рассматривал беспорядочно разбросанные сиденья и ободранные металлические панели, оглядывал и тех, кто ещё не поднялся, и тех, кто уже сидел, откинувшись в креслах, подобно пассажирам во время полёта. Осторожно перебравшись через свернувшегося клубочком Белами, он вышел наружу.
Стрелка костра догорала; не ощутимый на лице ветерок увлекал за собой нити чёрного маслянистого дыма, паутиной отражавшиеся на гладком песке. Солнце огромным полукружьем поднималось над верхушками дюн, и косые его лучи изгоняли последние ночные тени.
Обходя вокруг самолёта, Кроу трогал его пальцами; металл был сухой — росы не было. Осмотрев все вокруг, заглянув под низкую плоскость правого крыла, в желоба и воронки, пропаханные на песке самолётом, он вернулся в самолёт. Заметив, что Белами не спит, сказал:
— Кобб ушёл.
Солнце слепило Белами глаза, он морщился. Только что ему снился дождь, стучавший в окна его дома в Ридинге.
— Кобб?
— Он ушёл.
Белами ощутил неприятную сухость во рту. Он потянулся за водой, но вспомнил, что на день давалась только одна кружка. Все же выпил глоток, чтобы смочить рот.
— Куда ушёл? — спросил у Кроу.
— Куда тут пойдёшь, черт побери! — Кроу повернулся и вышел наружу помочиться. Следя за струйкой, он испытывал острую жалость к себе от того, что приходится отдавать воду. Нельзя ли как-то её очистить, пусть бы получилась самая малость, хоть с яичную скорлупку, и то хватило бы ещё на пару часов. Это ужасно — все равно что мочиться золотом.
Из самолёта вышел Бедами. Солнце блестело на его щетине.
— Давай-ка посмотрим вокруг, Альберт.
Низкое солнце хорошо освещало следы вокруг места крушения, и они сразу увидели три ниточки — две из них рядом, Харриса и Робертса. Третья соединялась с ними ближе к проходу между дюнами, а дальше мешалась с двумя первыми.
— Самоубийца, — проговорил Кроу. — Все-таки ушёл.
Они прошли по следам до дальнего края дюн и остановились. Впереди лежала плоская золотистая нетронутая пустыня, и Белами вспомнил слова Морана: «Там — целый океан». В первый раз он видел сушу — такую пустую и безбрежную. В Джебел Сарра и на других буровых всегда было на чем задержать взгляд — то вышка, торчащая, как церковный шпиль, то крыши посёлка, то грузовик или движок, а в Джебел был даже оазис Маффа-Суд, на южном горизонте, с похожими на клубы зеленого дыма финиковыми пальмами. Здесь, если обернуться, увидишь только дюны, а между ними обломки самолёта.
— Боже, каким крошечным кажется самолёт отсюда, Альберт.
— Даже отсюда. Совсем вблизи. Не удивительно, что нас все ещё не заметили сверху.
Кроу снова посмотрел вслед цепочке следов.
— Думаю, надо рехнуться, чтобы пойти вслед за ними, Дейв. В такое-то пекло!
Часу не прошло с тех пор, как поднялось солнце, а небо уже ослепляло скорее белым, чем голубым сиянием; щетина на лицах зудела от пота.
— Должно быть, ускользнул тихо, — промолвил Кроу. — Никто и не услышал.
— Кажется, я слышал. Подумал, вышел кто-то по нужде.
Он вспомнил, как вчера вечером рыдал Тракер, — человек в здравом уме не способен издавать такие звуки. У свихнувшихся вроде него часто остаётся достаточно хитрости. Тракер собрался идти с Харрисом и Робом; его не пустили, но он решился — и ушёл. Невозможно было определить, когда именно он пустился в путь и насколько те двое оторвались от него со вчерашнего вечера. Должно быть, он взял с собой фонарик, хотя и при свете звёзд следы были достаточно различимы.
— Если он их догнал, что ж — такова их судьба, Дейв. И его тоже, — заключил Кроу.
— Надо было лучше за ним смотреть. — Дейв повернулся спиной к северу, куда вели следы, не желая больше думать об ушедших, о том, как спятившему, обливающемуся потом Тракеру видятся миражи, как он не даёт своим спутникам покоя, кричит и смотрит дикими глазами, и это до тех пор, пока капитан Харрис не пристрелит его из чувства самообороны. Так оно в конце концов и будет. У двоих есть хоть какой-то шанс выйти к колодцу, если даже окажутся неверными расчёты Морана — а именно на это делает ставку Харрис. Но с таким довеском, как Тракер… Застрели капитан беднягу Тракера, его оправдает любой суд; но Харрис не выстрелит, такой человек, как он, никогда не возьмёт этого на свою совесть.
— Пошли, — сказал Кроу. — Есть кое-какая работа по дому.
Они зашагали обратно. Даже сюда, сколь бы малыми ни казались обломки самолёта, явственно доходили голоса людей. Вдруг в воздухе раздался другой звук. Кроу первым уловил его и замер, потянув за руку Белами.
— Дейв! — выкрикнул он на одном дыхании.
Они застыли, вслушиваясь в слабый мерный рокот, не веря своим ушам. Кроу завертелся на месте, пытаясь определить источник звука. Невыносимо яркое солнце жгло глаза — куда бы он ни смотрел, везде мерещилась чёрная точка самолёта, даже на песке, куда в конце концов он отвёл переполненные слезами глаза. Белами тоже осматривал небо над горизонтом с той стороны, где должен был появиться самолёт. Звук громче не становился, но все ещё звенел в воздухе. Но вот его заглушил смех Кроу, и Белами недоуменно уставился на него. По щекам Кроу катились слезы, он дрожал от хохота, вставляя между приступами:
— Этот… это этот, черт побери, Стрингер… бреется.
Белами вслушался. Верно: звук шёл от самолёта. Электробритва Стрингера. Он сильно толкнул Кроу.
— Заткнись, бога ради! Надо сказать, у тебя странное чувство юмора!
Они зашагали к самолёту. Стрингер, как птица на насесте, сидел в дверном проёме, сквозь очки обозревая окружающий мир. Его лицо было холодным и гладким.
— Хорошо выбрились, а? — поинтересовался Кроу, Белами утащил его, чтобы он опять не зашёлся смехом.
Пока полуденная жара не загнала под купол, занялись «домашними» делами — все, кроме Стрингера. За ночь замело знак «SOS», они очистили его и убрали магниевые панели, сложенные на ночь поближе к кострам, чтобы в случае надобности побыстрее бросить их в огонь для яркости. Теперь был день, и вместо них наготове лежали отражатели гелиографа, взятые с повреждённой правой гондолы. Харрис с самого начала велел Уотсону надраить их средством для чистки пуговиц. У Таунса в кабине имелся ящик осветительных ракет и ракетница. Все равно, что плести паутину в надежде поймать муху, сказал Кроу.
Точно в полдень по часам Морана зажгли большой масляный факел, как просил Харрис. Чёрный столб дыма уходил на такую высоту, что не доставал взгляд: слепило солнце. В течение четырех дней они будут жечь этот сигнал с двенадцати до часа, чтобы у Харриса и Робертса была возможность отыскать дорогу обратно, если они потеряются. После четвёртых суток, сказал Харрис, факел уже не понадобится.
Остальное машинное масло держали про запас, чтобы зажечь, когда услышат звуки поисковых самолётов. Ночные огни брали масла немного.
Наступило полуденное оцепенение. В это время невозможно оставаться на открытом солнце, прикасаться к металлическим поверхностям или всматриваться в горизонт за дюнами, надеясь увидеть самолёт; в этот час все, о чем они могли думать, непременно принимало форму бутылки с водой. Сидели в пылающей тени парашютного шелка и ждали. Между вялыми всплесками разговоров все чувствовали на себе давящее белесое молчание небосвода. В этом молчании слышалась огромность пустыни.
Кроу тихонько удалился в самолёт, чтобы поговорить с мальчиком-немцем, но Кепель спал. Внутрь салона проникал солнечный свет через дыру в крыше, проломленную стойкой. На свету голова юноши была золотистой и лицо тоже — на щетине блестели капельки пота. Он был похож на спящее божество. Кроу нашёл кусок материи и заткнул дыру, но и сейчас лицо Кепеля озарялось остатками тлеющей в нем жизни.
Обезьянка не спала, но пить не хотела.
— Бимбо, — нежно заговаривал с ней Кроу. — Бедный Бимбо, все будет хорошо.
В глазках животного он мог видеть своё отражение. О чем она думает? Какие мысли бывают у обезьян? Те же, что и у всех теперь. Пить. Но заставить её попить не удалось. Он вышел наружу и уселся в тени.
Стрингер держался особняком. Невзирая на жгучее солнце, все продолжал осматривать обломки, весь погруженный в себя.
Тилни пошёл за следующей пригоршней фиников. Уже двое суток он ел их, как конфеты. Лумис решился выпить вторую порцию воды за этот день — один полный глоток из бутылки. Для этого он отошёл в сторону, потому что кое-кто уже покончил со своей дневной нормой — один вид вскинутой над головой бутылки был бы жестокостью по отношению к ним.
Белами сидел на парашютном мешке, жмурясь от солнца. Его солнечные очки сломались при посадке. До него донеслись слова Кроу:
— А все-таки нам повезло.
— Повезло? — удивился Белами.
— Повезло, что мы здесь, а не там. — Кроу думал о Харрисе и Робе. И о бедняге Тракере.
Снова нависло молчание.
Тилни доел последний финик. Слышно было его неровное дыхание.
— Они найдут нас, — бормотал он, — обязательно найдут, правда?
Никто не отвечал. «Бедняга», — подумал Кроу и обратился к Белами:
— Слышал про трех черепах?
— Про кого? — глаза Белами были зажмурены.
— Они сидели на большой скале на берегу моря — Том, Дик и Гарри. День был жаркий, вроде как сегодня, и они заспорили, кому идти за пивом…
Вернулся Лумис и тихо присел под тентом.
— Гарри проиграл, и идти выпало ему. Прошло шесть месяцев, и Том спросил у Дика: «Послушай, а не слишком ли долго Гарри несёт нам пиво?» И тут они услыхали из-за скалы голос Гарри: «Ещё одно слово, и я совсем не пойду».
Преувеличенно громко рассмеялся один Уотсон, и снова навалилось молчание. Кроу кусал губы и проклинал себя за то, что вспомнил о пиве, но было поздно.
Все слышали, как дышит Тилни, — то был звук самого страха.
Лицо обжигала жара. Столб дыма бросал на песок полосу тени — дорогу, не имевшую конца.
Кто-то вернулся под полог, Белами открыл глаза и увидел Стрингера. Он поочерёдно оглядел каждого из них, требуя к себе внимания. На фоне яркого песка лица его не было видно, только очки.
— Я исследовал самолёт. — Он замолчал, видимо, хотел убедиться, что его слушают.
— Вы? — удивился Таунс.
— Да. — У него был тихий вкрадчивый голос, как у нервного школьника.
— У нас есть все необходимое, чтобы построить новый самолёт и улететь.
Семеро мужчин молча глядели на него. Таунс осведомился:
— Вы шутите?
Стрингер отвернулся.
— Я так и думал, что вы скажете нечто в этом роде. — И он отошёл, обиженно ссутулившись.
Минуту спустя, Кроу сказал:
— Шутка вышла неудачная.
— Лучше, чем твоя про черепах, — ответил Белами.
Снова надвинулось гнетущее молчание.
ГЛАВА 6
Его неподвижная тень кривилась на ломаных панелях фюзеляжа, безжалостное солнце, проходя через линзы очков, разноцветно искрило. Узелки на носовом платке, закрывавшем голову, торчали на его тени, как рожки, будто ещё одна шутка бога Пана — уродец с кривой спиной и бриллиантом вместо глаза.
Он коснулся металлического лонжерона и обжёг руку. Никак не привыкнешь, подумал он, отдёргивая руку. После двухдневного ковыряния в этих обломках ладони и пальцы покрылись волдырями. На крыле можно было жарить яичницу.
Во рту жгло. Только это напоминало ему о том, что у него есть тело, которому скоро предстоит умереть. Это его не пугало — расстраиваться не было никакого смысла, но стыдно умирать как раз в тот момент, когда поставил перед собой прекрасную задачу. Похоже, это будет единственная задача, которую ему так и не удастся решить. Он почти сожалел, что она пришла ему на ум.
В этом месте груз пробил корпус самолёта: когда машину завертело, разлетелись по сторонам буровые наконечники из клети; на первых фазах торможения их швырнуло вперёд, поломав задние сиденья, пока самолёт вертелся волчком; затем центробежная сила направила их в бок фюзеляжа, и теперь они валялись разбросанными по песку, а на некоторых остались куски мяса с почерневшей кровью. Он обратил на это внимание ещё вчера и удивлялся, почему нет мух, до тех пор, пока не понял, что здесь не выживает ничто — даже муха.
Он перебирал в уме цифры и названия своих любимых понятий: габариты, вес, рычаги и отношения момента, ожидаемая подъёмная сила, лобовое сопротивление и угол атаки несущих поверхностей, ракурс и кривизна того, к чему испытывал наибольшее влечение, — крыла. Он мечтал обо всем этом, как поэт, отыскивающий драгоценные рифмы среди нагромождения словесного мусора.
Задача была красивой, но и сложной. Жаль было оставлять её нерешённой. Всю свою жизнь он не уклонялся от задач, но теперь выбора не было. Можно сказать, смерть — это способ уклониться от решений.