Сидевший в хвостовой части Кроу не пытался перебраться поближе. Робертс не шевелился вовсе. Между ними шёл торг.
ГЛАВА 2
В водворившейся тишине голос Таунса прозвучал непривычно громко:
— Скажи им: пусть приготовятся к аварийной посадке.
Моран поднялся, выплюнув изо рта резинку, — теперь она была небезопасна. Пока штурман был занят собой, Таунс тщательно обдумывал ситуацию.
При отсутствии в течение последнего часа радиосигналов и без наземных ориентиров их местоположение неизвестно. Если он точно учитывал снос с момента последней визуальной корректировки, то они оставались на трассе. Избыточная коррекция увела бы их к западу, недостаточная — на восток. Сейчас это никак не выяснишь.
С того момента, как несколько минут назад на высоте пятнадцати тысяч футов они пошли по направлению ветра, курс лежал на запад. Насколько далеко увёл он их, можно было рассчитать по указателю скорости и часам — но без связи с землёй они не могли знать фактическую скорость ветра. Индикатор скорости показывал. Если принять скорость ветра за 40, плюс-минус 10, то они плавно снижались со скоростью 160 миль в час. Вой ветра был теперь громче, но сила его, возможно, осталась прежней, так как замолкнувшие двигатели и более плотные по мере снижения тучи песка усиливали шум: надо учитывать и это.
Они сядут где-то в Центральной Ливийской пустыне — образ се заполнял сознание. Четырнадцать человек наверно смогут продержаться перу дней, имея при себе бутылки с водой плюс аварийный питьевой бак. Этого хватит. Долго сидеть на земле не придётся: они приземлятся, укроют моторы и дождутся, пока утихнет буря. На это уйдёт от трех до шести часов: в это время года бури бывают частыми, сильными, но непродолжительными. Когда ветер утихнет, они снимут оба карбюратора, чтобы очистить жиклёры от песка, потом соберут их, запустят и взлетят. С горючим хорошо. Смогут даже наладить антенну, если сохранилось гнездо.
Риск заключался в грунте. При неработающих моторах и речи не могло быть о том, чтобы попытаться с предельно малой высоты выбрать ровную полосу: им придётся садиться вслепую и с первого раза, каким бы ни был грунт. Это мог быть и плотный улежавшийся песок с твёрдой коркой, но мягкий внизу, и выветренная каменистая осыпь, и песчаная дюна, и крутой склон плато высотой в тысячу футов. В этой жёлтой мгле он все равно не мог разглядеть грунт; но шасси придётся выпустить, иначе им никогда не взлететь.
Соблазн посадить машину на фюзеляж очень силён. Он будет ему противиться изо всех сил. Потому что нужно не только сесть, но и взлететь. Ведь это самолёт. В конечном счёте, решать нужно будет самому: если кто-нибудь погибнет, виноват будет только он. Он должен был следовать правилам и взять курс на запасной аэродром в Эль Ауззад, когда сломалась антенна.
Моран занял своё место, закрепив дверь переборки в открытом положении: в случае неудачной посадки мог понадобиться выход. На его лице никак не отражался ход мыслей. Если они сядут на склон плато, так тому и быть; если при посадке повредят шасси и их не найдут — что ж, такова судьба. В такой момент легко быть фаталистом: это рассеивает страх и позволяет сосредоточиться на одном — как выжить. Так же просто все поставить на Франка Таунса.
Фрэнка считали неудачником. В каком-то смысле так оно и было: прослужив всю войну лётчиком в Транспортном управлении, он уже через год после её окончания командовал своим первым большим лайнером, летал на «Констеллейшенах», пока компания не перешла не новые «Суперы». Переучивание прошло без сучка: оба типа самолётов не очень различались. И тут он возомнил себя ветераном и позволил усомниться в компетентности экзаменаторов на каирской линии, дважды заваливших его на зачёте по аварийному оборудованию. Большинству пилотов не нравилась практика таких экзаменов, но мало кто жаловался на провалы. Тогда-то и появилось первое пятнышко в личном деле Фрэнка.
В течение года он провалил ещё два зачёта и экзамен; хотя в ЮКА знали, что он первоклассный лётчик, его предупредили, что такое отношение к тому, что он называл «возвращением в школу», чревато неприятными последствиями. Он заупрямился и провалил курс переучивания с двухмоторного на большой четырехмоторный ДС. Тогда компания перевела его на побочные маршруты, обслуживаемые «Вайкаунтами». Через год его попробовали перевести на «Комету», но он опять провалился. Он рассказывал Морану: «Знаешь, сколько приборов у этой проклятой машины? Они занимают весь потолок. Я лётчик, а че органист в театре».
С 1958 года Фрэнк работает, куда пошлют: летает через моря и пустыни, в джунгли, куда ни придётся. И уже шесть лет его личное дело безупречно. Переучиваться он не пытался — чтобы не «возвращаться в школу», — и летал в такую погоду, когда никто другой не осмелился взлетать, поднимал машину с пятачков среди леса и взлётных полос в пустынях и на болотах, с которых впору было стартовать одним птицам.
Правду говорил Фрэнк: он лётчик старой школы, небо для него все равно что игровая площадка; но для новой школы он не годился, слишком стар — и не столько годами, сколько самим своим опытом: полет он чувствовал, что называется, задним местом и не нуждался в целой батарее приборов.
Моран никогда не был штурманом на главных линиях, но на местных летал уже пятнадцать лет. Работал с десятками пилотов, но только одному доверял безоговорочно, и сейчас он был рядом с ним.
Когда Моран занял своё место, Таунс осведомился:
— Ну, как там они?
— Прекрасно. Жалоб нет.
Большинство пассажиров было из Джебела: профессия бурильщика небезопасна, рисковать им не внове.
— Ремни застегнули?
— Да, Фрэнк.
— Груз проверил?
— Крепление в порядке. — Моран следил за высотомером.
— Спуск отмеряешь?
— Угу. Время три десять. Скорость двести в момент разворота.
Моран записал все это в блокнот, оторвал листок и сунул в карман.
— Данные у меня в кармане.
Блокнот мог оказаться при посадке где угодно, даже сгореть, и если с ним что случится, Таунс будет знать, где искать эти цифры. Даже примерный расчёт координат лучше, чем ничего. В момент, когда они увидят землю, нужно будет успеть занести время и последние показания скорости и спрятать данные в карман.
Теперь песок, бивший в ветровое стекло, был чёрного цвета — должно быть, они попали в собственную тень. Внешне и по звуку это было похоже на чёрный дождь. А позади все оставалось жёлтым.
Таунс нагнулся над штурвальной колонкой, как будто лишняя пара дюймов чем-то увеличивала пятидесятиярдовый предел видимости. Он готов был нажать рычаг в тот самый миг, когда увидит землю.
Когда высотомер показал тысячу пятьсот футов, Моран спросил:
— Садимся на ботинки?
— Придётся, иначе нам никогда не взлететь.
— Ясно.
Штурман уже перестал автоматически считывать показания приборов. Теперь в этом не было смысла. Таунс посадит машину только головой и руками. Морану хотелось сейчас высказать свои чувства: «Знай, Фрэнк, нет никого, с кем бы я ещё хотел летать». Но вслух такого не вымолвишь, да и Таунсу теперь это неважно: они уже слились в одно — этот человек и его машина.
— Я слежу, — вот все, что он смог сказать.
— Давай.
Моран тоже наклонился, уперев руки в губчатую аварийную обивку. В самом конце наступит миг, когда нужно будет попытаться избежать удара. Внизу ничего не было видно, ни изменения цвета, ни прояснения или затемнения сплошной пелены. Высотомер, отрегулированный по уровню моря, мог теперь искажать показания на целую тысячу футов.
«Скайтрак» быстро терял скорость. Обтекание было плавным, к тому же, слава богу, не изменилось направление ветра, но теперь Таунсу нужно было избежать пикирования. При отсутствии видимости ощущалось приближение земли — чувство «нуля футов», возникающее из многих мелочей: давление на барабанные перепонки, вдавливание в кресло, реакция организма на падение скорости, тяжесть машины, которую он ощущал, даже не держа рук на штурвале. Моран несколько раз медленно закрыл глаза, чтобы избежать потери пространственной ориентации.
— Думаю, уже близко, — бросил Таунс.
— Угу.
Предметы задёргались, заскрипели металлические узлы-ощутимо падала подъёмная сила под крыльями.
— Думаю, что…
— Плато…
— Ещё не земля.
— Уже рядом.
Морану подумалось: «В гору не врезались. А могли бы».
Мимо что-то проплыло, Таунс резко нажал рычаг, и они опять ощутили подъем, но ничего нельзя было разглядеть, пока, извиваясь, не промелькнула серповидная дюна. Пелена песка впереди была непроницаема, и Моран сознавал, что даже если бы самолёт уже стоял на земле, они все равно ничего не увидели бы, потому что не было границы между небом и твердью.
Они миновали плато и летели теперь между низкими дюнами, пропахивая колёсами вздыбленные вершины. Щели закрылков были широко раскрыты, чтобы ещё хоть на мгновение удержать подъёмную силу, пока инерция не замрёт на точке покоя в тот самый момент, когда девятнадцать тонн мёртвого груза забарахтаются в песке, падут всей тяжестью и дезинтегрируют.
Моран отметил на листке время и скорость и сунул его в тот же карман, что и первый. Раздался грохот, как от морского прибоя, и он закричал:
— Касание, Фрэнк, касание…
— Нет ещё.
Моран глянул, туго ли затянут ремень безопасности на Таунсе, подтянул свой, приподнял колени и, уперев ноги в перекладину кресла, а руки положив свободно на колени, усилием воли заставил себя расслабиться.
Шасси нырнуло в плотный песок, и как только упал нос, Таунс отжал рычаг. Машина задёргалась, и в тот самый миг, когда колёса ударились о землю и гидравлика приняла на себя первый, второй и третий удары, а на ветровом стекле рассыпалась груда песка, мимо проплыла чёрная дюна. Дёрнулась кабина, бешено затрясло приборную доску на антивибрационной стенке. Сзади кто-то кричал.
«Скайтрак» последний раз ударился о землю и закружился на месте. Колесо на что-то наткнулось, машина отскочила бумерангом, беспорядочно затряслась, упираясь стойками шасси и принимая удар на фюзеляж. Сквозь шум слышно было, как треснул лонжерон. Моран успел услышать, как оборвалось крепление груза и как груз всей своей тяжестью проломил обшивку, когда самолёт в последний раз дёрнулся всем корпусом. Потом кровь переполнила одну сторону головы, и штурман потерял сознание. Кто-то завизжал. И все затихло.
ГЛАВА 3
Снаружи, куда выбежал, прикрыв лицо руками, Тилни, сквозь пелену взмывающих песчинок фильтровалось золотое свечение. Кольцо окрестных дюн отбрасывало горбы теней. Среди следов валялась опора шасси. Порывы ветра едва не валили с ног худого Тилни.
Пассажиры выбрались наружу, чтобы размяться, и разглядывали золотое небо и причудливые горбатые дюны; молча они бродили взад-вперёд.
Крепко прижав к груди обезьянку, Робертс сидел на земле, пытаясь успокоить животное. Открытый рот обезьянки исказила гримаса страха, сквозь рубашку Робертс чувствовал её острые зубы. Она испачкала его, но он этого не замечал, повторяя раз за разом: «Бимбо… все хорошо, Бимбо», — и гладил похожую на кокосовый орех головку.
Моран очнулся, как только кончилось дёрганье. Отстегнул ремень, выбрался из кресла и с удивлением вслушался в шорох песка.
Таунс высвободился из своего ремня и какое-то время продолжал сидеть, уставившись прямо перед собой. Его лицо было пепельным.
— Ты цел, Франки?
После показавшейся долгой паузы Таунс ответил; «Угу». Он встал и, качаясь, прошёл в дверь, а Моран вспомнил, что кто-то дико кричал. Он пошёл следом.
Свет в главном отсеке был тусклым. Кто-то открыл дверь, её качало на ветру. При посадке скалой пропороло фюзеляж, и ботинки Морана ступили прямо в песок. Один из пассажиров поинтересовался:
— Свет работает?
Выключатели потерялись в жёваных складках обшивки, и Моран, вернувшись в кабину, попробовал включить аварийную цепь, но и она не работала. У Кроу и Бедами оказался электрический фонарик. При его свете они увидели на полу, там, где скала пробила фюзеляж, безжизненное тело. Кроу отвёл в сторону фонарик и осмотрелся. К ним присоединились Моран и Лумис; Таунс принёс из кабины аварийный фонарь, о котором забыл Моран.
Жертв оказалось две. Оба трупа уложили рядом, в задней части главного отсека. Среди груза была незакреплённая клеть с тяжёлыми буровыми наконечниками. Она проломила переборку и вдребезги разнесла несколько задних сидений. Целый час ушёл на то, чтобы вытащить из-под обломков юношу-немца. Таунс дал ему морфий из аварийного набора, и он затих. Уложив его на два передних сиденья и закрепив тело привязными ремнями, Кроу с Бедами вышли наружу и закурили, заслонив от ветра зажигалку. Они молчали, прислонясь к корпусу самолёта. Слушали, как внутри бравый вояка Харрис отдавал какие-то команды своему сержанту.
— Утихает, Дейв, — заметил Кроу.
— Что?
— Ветер.
— Поздновато.
В песчаной пелене мелькнула чья-то фигура. Вот она вовсе исчезла из виду, и Кроу сказал:
— Что там за идиот?
Они с Бедами отправились посмотреть, кто это, и вскоре привели Тилни.
— Будешь слоняться, Тили, запросто потеряешься.
Юноша не отрывал рук от лица. Он хныкал, и его усадили к Робертсону.
— Вот ещё с ним понянчись, Роб. Ради бога, не отпускай его от себя. В этой кутерьме отойдёшь на десять шагов и уже не найдёшь дороги обратно,
— сказал Кроу.
В самолёте капитан Харрис разговаривал с юношей-блондином, припоминая те немногие слова по-немецки, которые знал. Глаза у Кепеля были ясные и спокойные, хотя зрачки оставались расширенными от наркотика. Он почему-то отвечал по-английски: может, оттого, что владел им лучше, чем Харрис немецким.
— Пожалуйста, не нужно больше наркотика. Теперь боль не такая сильная, благодарю вас.
Он небрежно раскуривал сигарету, будто довольный, что может шевелить руками. Кровотечение было слабым, но Лумис, ощупав и осмотрев парня, сказал, что раздроблён таз и сломаны обе ноги. Его нельзя передвигать.
Первый солнечный луч проник через отверстие, где раньше был иллюминатор, и упал на густые яркие волосы Кепеля. К нему обратился капитан Харрис:
— Если тебе что-нибудь понадобится, зови меня или кого другого. Между подушками под тобой есть дырка: внизу брезентовый мешок. Тебе, видишь ли, нельзя двигаться, поэтому если захочешь в уборную… Все устроено очень удобно. — И он улыбнулся докторской улыбкой. — Теперь надо подумать, как привлечь к нам помощь. Спасателей.
— Благодарю, капитан. Вы ведь капитан?
— Так точно. Меня зовут Харрис. А это сержант Уотсон.
— Отто Кепель. Так меня зовут.
Сержант Уотсон, вытянувшись вдоль стенки отсека, думал: «Бог мой, как на слёте бойскаутов! Все эти церемонии, а рядом распластан искалеченный мальчишка. Ещё один повод покрасоваться для проклятого Харриса. Не хватает только барабанщика».
— Я понял, капитан, что… — лицо юноши растянулось в болезненной гримасе, — что есть жертвы.
— Э… да. Да.
— Сколько?
— Двое. Бедняги, — Он выпрямился. — Тебе повезло. Теперь нам нужно все здесь организовать.
Прихватив с собой сержанта, он приступил к детальному осмотру самолёта. Из подручного материала они выложат на песке сигнал «SOS», как только затихнет ветер. Уотсон ему показался чересчур спокойным, но, кажется, он всегда такой. Надёжный парень, если, конечно, правильно себя с ним вести. Хорошо иметь такого под рукой.
Пока они осматривались, рядом остановился невысокий человек, назвавшийся Стрингером. Он слушал внимательно капитана Харриса, и тот был доволен, что у него есть аудитория: действовать им нужно сообща, а большинство этих парней, вероятно, не имеют представления о том, как выжить в пустыне.
В пять часов ветер внезапно прекратился, песчаная пелена в момент осела, и сразу же со стороны западных дюн ослепило яркое солнце.
Моран обратился к Таунсу:
— Спать нам придётся внутри, Фрэнки.
Нелегко было теперь называть его «Фрэнки»: взгляд Таунса был отрешённый, наглухо закрытый для всего внешнего. Моран знал: он думает сейчас о расследовании. Два слова погубят тридцатилетнюю карьеру. Ошибка пилота. Правило совершенно ясное: в случае неисправности радио и полного отсутствия контакта с землёй командиры воздушных судов тотчас же ложатся на курс в сторону ближайшей из намеченных запасных посадочных площадок и там приземляются, независимо от имеющегося запаса топлива и ограничений на вес самолёта при нормальных условиях.
— Если спать будем внутри, — продолжал он, обращаясь к Таунсу, — то придётся вынести этих двоих. Верно?
Таунс делал над собой усилие, чтобы понять смысл сказанного. Лицо его сейчас было много старше. Молча он последовал за Мораном, взял из аварийного комплекта лопату, вырыл в песке две неглубокие траншеи. Им помогал Лумис.
Все прочие держались особняком, будто их это не касалось. Погибших обернули в белый парашютный шёлк, когда прибудут спасатели, тела нужно будет извлечь из песка и увезти с собой. Таунс едва сдерживал желание сейчас же поделиться с Мораном и Лумисом всем, что было у него на душе, вложить это в обычные слова, которые, быть может, освободят его от кошмара. Он бы сказал: это я убил их, своими руками.
Лопата блестела на ярком солнце. Утихший ветер оставил после себя гулкую тишину, в ней ясно разносились голоса людей. Когда дело было закончено, Лумис сказал:
— Думаю, это место надо отметить. — Он направился к самолёту и вернулся с куском изогнутой трубы. Форма её напоминала крест.
Солнце коснулось края вытянутых дюн к западу от места посадки, когда к Таунсу подошёл капитан Харрис.
— Мы считаем, что нужно принять организационные решения. Вы согласны?
Лицо Таунса уже не было столь отрешённым, и все же он спросил:
— Почему я?
— Ну, разумеется, я должен обратиться к вам как командиру судна.
Сержант Уотсон смачно плюнул на песок.
Наблюдавший за Таунсом Моран отметил его удивлённый взгляд. Это было вообще первое чувство, которое проявилось на лице пилота с того момента, как пепельно-бледный Таунс принял решение садиться. Командир долго разглядывал разбитый фюзеляж с крыльями, торчавшими, как сломанные кости. Вдруг он громко засмеялся, откинув голову и зажмурив глаза. Моран смущённо отвернулся.
Харрис внимательно посмотрел на пилота — у парня все ещё ощущаются последствия шока, как и у большинства остальных. Придётся им собраться с духом. Он повернулся к штурману, который, кажется, пришёл в себя.
— Прежде всего, сколько, вы считаете, нам придётся здесь находиться? Полагаю, скоро нас начнут искать с воздуха?
— Сейчас мы должны были бы уже прибыть в Сиди Раффа. Несколько часов им понадобится для выяснения обстановки, потому что мы могли сесть где угодно, у любого из десятка колодцев, где нет ни телефона, ни радио. Так что… поиски с воздуха начнутся не раньше, чем завтра на рассвете, — ответил Моран. Он никак не мог найти сигарету, а у Таунса просить не хотелось.
— Благодарю вас, — бойко продолжал Харрис. — Разумеется, наше местоположение известно? Ну… хоть приблизительно.
— Я думал об этом. Да, конечно, знаем только приблизительно, и это совсем неблизко от нашего курса, так как мы отклонились от него под прямым углом на запад. Впрочем, могу сказать точнее. Центральная Ливийская пустыня.
Ему почему-то было приятно видеть изумление на холёном розовом лице капитана. Интересно, давно ли он служит в пустыне? Сознаёт ли, что это такое — оказаться в сердце Центральной Ливийской?
— Понимаю. — На холёном лице отразилось только размышление. — Итак, мы должны подготовить огни, на всякий случай. Бензина и масла у нас в достатке?
«Почему бы не держать про запас готовую форму сигнала», — подумал сержант Уотсон.
— Когда мы услышим гул, мы в две минуты сможем зажечь всю эту штуку,
— ответил Моран.
— Но в самолёте этот парень — немец!
— Я имею в виду не буквально самолёт, капитан.
— Что ж, хотел бы с вашего разрешения отлить немного бензина и масла, чтобы подготовить костёр.
Моран кивнул.
— Давайте. Только не запалите баки.
— Сержант Уотсон! А, вот вы где. Поищите какое-нибудь тряпьё — любое, какое попадётся, — и мелкие сосуды. Если понадобится, сделайте из металлических панелей.
Моран направился за капитаном в самолёт, нашёл инструмент, помог ослабить крепление топливного насоса. Харрис вёл себя разумно, и незачем было чинить ему препятствия. К тому же существует опасность того, что медики называют «послеаварийной инерцией»: нежелание что-либо предпринимать, раз уж случилось худшее.
К полуночи температура упала до десяти градусов ниже нуля. Спящего Кепеля укрыли куртками. Харрис подготовил дюжину костров, расположив их в форме острия стрелы. Он пытался заинтересовать своих спутников идеей выживания.
— Таунс говорит, у нас есть аварийный бак с питьевой водой ёмкостью в десять галлонов. Вместе с нашими бутылками и двумя банками апельсинового сока, которые мы нашли на борту, чуть больше одиннадцати галлонов. При минимуме в одну пинту в сутки воды хватит на семь дней.
Уотсон изготовил небольшую коптилку, способную гореть в самолёте всю ночь. Сидели молча. В глазах отражался лишь тусклый огонёк коптилки — но и этот единственный признак жизни был заёмный. Ответа на свои предложения Харрис не дождался.
При свете фонарика Белами записал в своём дневнике: «Думаю, могло быть много хуже. Лётчик посадил самолёт, как пёрышко, но мы налетели на те несколько камней, которые всегда есть в округе. Если бы не сдвинулся груз, мы не потеряли бы Сэмми и Ллойда. Не могу не думать о них, как и все остальные, полагаю. Не хотел бы оказаться на месте лётчика. Слава богу, с Альбертом все в порядке — я не вынес бы, если бы с ним что-то случилось. В любом случае завтра нас найдут. Нам повезло».
Перед этим он заметил кровь на руках Кроу.
— Ты поранился, Альберт?
— Да. Слегка.
Позже Бедами заметил, что кто-то очищает кровь с развороченных сидений, должно быть, это Кроу, он не выносит неопрятности.
— Что касается продовольствия, — попытался продолжить капитан Харрис,
— то на борту ничего нет, кроме фиников.
— Берегите их, капитан, — сыронизировал Кроу.
Этого добра в грузовом отсеке было две полных клети, упакованных и с этикетками. Сам Кроу потерял аппетит к этой верблюжьей жвачке в первый же месяц пребывания в Джебел Сарра.
Розовое лицо Харриса покачивалось в свете коптилки, он упорно гнул своё:
— Даже в высушенном состоянии финики содержат немного влаги, мы сможем продержаться на них довольно долго. И все же следует очень серьёзно подумать о воде.
Он надеялся, что его слова не поймут так, будто он поддался паническим настроениям, но он прекрасно знал инструкции о том, как выжить в пустыне. В случае, если оказалась затерянной группа людей, строжайший рацион воды следует вводить сразу же, даже если предполагается, что до колодца можно добраться за несколько часов.
— Я был бы рад услышать ваше мнение, Таунс. — Странно, что нужны такие усилия, чтобы заинтересовать этих парней в собственном спасении.
— В тех немногих случаях, когда я застревал в пустыне, — с усилием ответил Таунс, — меня находили в течение суток.
— Тогда и мы будем надеяться на удачу завтра.
Некоторые уже свернулись в клубок, чтобы согреться, и пытались уснуть; прежде чем сдаться, Харрис обратился к штурману:
— У нас есть какой-нибудь провод, который можно использовать как антенну?
— Я проверил радио после посадки. Лампы разбились.
— Ясно.
Харрис вышел наружу, прихватив с собой сержанта. Они принялись зажигать световые сигналы, потому что по инструкции не следовало ложиться, если можно было ещё хоть что-нибудь сделать ради идеи выживания.
Внутри разбитого отсека Моран слушал, как тяжело ворочается во сне Тракер Кобб, и думал о том, каким будет этот человек завтра. По словам Кроу и Белами, Кобб медленно сходил с ума в Джебеле, довольно долго скрывая это от всех и предпочитая бороться с недугом в одиночку. Это был обычный случай; у парня появились сбои в работе, поначалу они тщательно скрывались, потом стали явными, наконец, возникли галлюцинации — на него нападали совы, во тьме за нефтевышкой мерещились огни.
Моран, услышав шорох, поинтересовался;
— Все в порядке, Фрэнк?
— Угу.
Огонёк коптилки отбрасывал тени на изгиб крыши. Снова заворочался во сне Кобб, пытаясь удобнее уложить голову на жёсткой коробке, служившей ему подушкой. Это был транзисторный приёмник, который Кобб, наконец-то, отодвинул в сторону.
В полночь радио Каира передало, что установилось спокойствие над огромной пустынной областью от Хоггарского хребта в Алжире до Красного моря. Правда, в юго-восточной части Средиземного моря ещё ощущалось сильное волнение, но сила ветра уменьшилась до пяти баллов. Потерпевший крушение танкер «Звезда Египта» был теперь на пути в Александрию в сопровождении двух других кораблей.
В ходе успешной операции по спасению экипажа рыболовного судна, вертолётчики, находившиеся в тот момент в пяти милях к северу от Токры у ливийского побережья, сообщили, что заметили в этом районе потерпевший крушение самолёт. Полагали, что это был «Скайтрак» сахарской грузо-пассажирской компании, который шестью часами ранее должен был приземлиться в Сиди Раффа. Представитель компании подтвердил, что самолёту предстояла исключительно трудная посадка в Сиди Раффа в условиях песчаной бури и при отсутствии радионаведения. Опасались, что самолёт не попал на посадочную полосу на побережье и упал в море, так как курс его от Джебел Сарра привёл бы его к побережью в этом месте и как раз там, где заметили обломки крушения.
Поэтому самолёты ливийских воздушных сил, отправленные ночью на поиски с воздуха, были возвращены на базу.
Звёздный свет, падавший на кольцо дюн, серебрил иней, образовавшийся перед рассветом из росы. Светильник в тёмном отсеке загасили, но ровно горевший наконечник стрелы всю ночь сигналил в пустое небо.
ГЛАВА 4
Весь вчерашний день они всматривались в небо, и глаза их покраснели от напряжения. На лицах выросла щетина. Теперь они были похожи на потерявшихся.
В белесом мареве второго дня, стоя в тени раскрытого над самолётом парашюта, капитан Харрис обратился к Таунсу:
— Может, попытаемся выбраться самостоятельно?
Таунс прищурился. Парашют давал тень, но его белый шёлк отсвечивал почти так же сильно, как небо.
— Я остаюсь.
— Надолго? Есть, знаете ли, предел.
— Тогда… до предела. — Лицо пилота оставалось бесстрастным.
Харрис присел на корточки, закурив последнюю сигарету.
— Разумеется, вы можете поступать, как сочтёте нужным, но я сегодня вечером уйду. Заберу с собой Уотсона и любого, кто захочет к нам присоединиться.
— Ну, и каким путём вы намерены «выбираться»? — спросил Таунс.
— Вот здесь вы и штурман могли бы мне помочь. Как далеко до ближайшего колодца? — Капитан глянул на Морана. — Вы говорили, что будете делать ещё одну ориентировку.
Минуту спустя Моран уточнил:
— Сколько человек вы возьмёте с собой? Вы уже знаете?
— Нет пока.
— Пора бы знать.
Под обломками гондолы сидели трое. Харрис сообщил им о своём намерении, и скоро вокруг него собрались все, кроме раненого Кепеля и Тракера Кобба, не промолвившего за двое суток ни слова. На расспросы Харриса Моран ответил:
— Мои расчёты приблизительны, но отклонение не слишком велико, с поправкой на возможную ошибку в десять-двадцать процентов.
Он окинул взглядом плоскую площадку, на которой вчера за шесть часов вырыли огромные буквы «SOS», За ночь слабый ветер полностью их замёл.
— Я считаю наше местоположение на 27-м градусе северной широты и 19-м градусе восточной долготы. Мы находимся в центре окружности с радиусом примерно в 160 миль. Радиусом — не диаметром. Окружность проходит через три ближайших колодца: Морада на севере, Тазербо на востоке и Намус на юге. К западу отсюда ближайшее место — Себха, в двухстах восьмидесяти милях. О нем можно забыть. Ближайший караванный путь — тот, который идёт с севера на юг между оазисами Джало и Тазербо. Самый близкий пункт на этом пути в двухстах милях на восток. Так что восток и запад можно исключить.
Таунс вытащил из планшета карту, и они разложили её на песке. Моран показал им Мораду, небольшое поселение вокруг колодца, населённое исключительно африканцами.
— Сто шестьдесят миль отсюда. Как, скажем, от Лондона до Шеффилда.
Лумис подумал: как от Нью-Йорка до Олбани.
— Тогда это и будет нашей целью, — сказал Харрис. Он надеялся, что голос его звучит достаточно уверенно.
— Или Намус. Примерно такое же расстояние, — Моран почёсывал непривычную щетину. — Вы когда-нибудь ходили по пустыне, капитан?
— Только во время учений.
— Как далеко?
— О, миль на десять. Разумеется, с полной выкладкой.
Моран кивнул:
— И сколько хочешь воды в запасе, верно?
— Достаточно, — согласился капитан,
— Мне немного пришлось пройти по пустыне, — продолжал Моран, — чуть больше, чем вам. И не на учениях. Не знаю, каковы ваши практические навыки в ориентировании, но у меня с этим обстоит неплохо.
Красноречивым взглядом он обвёл линию горизонта, где мерцающий отсвет огибал подковообразное кольцо дюн и сливался с небом.
— Целый океан, и вы не заставите меня сделать и десяти шагов на пути в его глубины, потому что днём там 120 градусов в тени, но тени-то этой нет. Вы возьмёте с собой по пинте воды на день, а испарять ваше тело будет по десять.
Он обратил внимание на то, как внимательно вслушивается в каждое его слово сержант Уотсон.
— Мы намерены идти по ночам, — заявил Харрис.
— Превосходно. И в каком направлении?
— Разумеется, мы возьмём компас.
— Думаете, он что-нибудь показывал, когда мы пролетали над нагорьем Джебел Харуджи, вот здесь? — Моран ткнул пальцем в карту. — Там большей частью магнитные породы. Вы когда-нибудь видели, какие искажения может давать компас?
— Можно ориентироваться по звёздам, — Харрис вспомнил инструкцию о том, как выжить в пустыне.
— Прекрасно. Вы знаете, куда направляетесь, но не знаете, откуда начнёте свой путь. Мои расчёты могут быть на двадцать процентов ошибочны. Если вы, мистер Харрис, ошибётесь лишь на один процент и прошагаете сто шестьдесят миль, ориентируясь по звёздам, то пройдёте мимо Эйфелевой башни, не заметив её. Гляньте, где Моранда, вот. Вы минуете этот крошечный пучок деревьев и уже не остановитесь, пока не уткнётесь в берег моря на любой точке между Сирте и Дёрна, в трех-четырех тысячах миль отсюда. Возьмите любую другую точку, скажем, группу Тазербо или Аозу, на юго-восток. Промахнётесь — и вам придётся заканчивать путь в Судане, в тысяче миль отсюда. Но вы не пройдёте мимо них. Вы даже не будете знать, где они, чтобы промахнуться, потому что звезды не стоят на месте, а ваш компас будет колебаться, и вы пойдёте по кругу. Вы не левша, мистер Харрис?
— Разумеется, нет.
— Тогда вы пойдёте по окружности влево, потому что ваша правая нога развита сильнее левой и делает больший шаг, и ничего вам с этим не поделать.
Сгрудившись под прикрытием из ослепительно белого шелка, красивым, как шатёр эмира, все слушали Морана. Только его ровный голос прерывал напряжённую тишину пустыни, где нет ни шелеста листьев, ни птиц, ни животных, ни человеческого следа. Такой тишины не бывает даже в центре океана.
Со своего места Кроу следил за большой фигурой Кобба, сгорбившейся в тени под хвостом. Тракер Кобб беспокоил Кроу. Прошлой ночью он вытащил всех из самолёта, потому что увидел на горизонте огни. И настаивал, что они настоящие. Вчетвером они едва удержали его, когда он вознамерился пойти в том направлении, а Лумис целый час гасил тлевшую в нем ярость. Кобб сердился, что ему не поверили.
— Если вы все ещё намерены пойти, — продолжал Моран, обращаясь к Хар— рису, — то вам следует учесть и несколько других факторов. Этот самолёт и парашют — единственный клочок тени на площади примерно в пятьдесят тысяч квадратных миль, так что вам понадобится кепка. Если случится ещё одна буря, вы погибнете, так как сойдёте с ума. Не исключено, что вы попадёте в зыбучие пески, это верная смерть. Я видел, как это случилось с человеком, арабом на верблюде, он не успел даже закричать.
Харрис обжёг губы дотла догоревшим окурком, наконец, выплюнул его и тщательно затоптал.
— Вы слышали о человеке по имени Джо Викерс? — не оставлял его в покое Моран.
— Нет, — ответил Харрис. Он готов был слушать все что угодно, только не то, что он не должен идти.
— Я знал Джо, — вставил Бедами.
— Ну расскажите тогда капитану.
С явной неохотой Белами стал рассказывать:
— Джо сам, по собственной воле, остался на нефтевышке после захода солнца — заменить какую-то шестерню. Вышка была освещена, как и посёлок, что в миле от неё. Поднялась песчаная буря — не такая сильная, как та, в которой очутились мы. Она занялась очень быстро, знаете, как это бывает, так вот, Джо попробовал дойти до лагеря. Всего-то миля. Мы нашли его в пустыне, в пяти милях от нас. Мёртвого. Теперь над промыслом в Джебел новый прожектор — виден на десяток миль даже при буре. Когда его включают, мы называем это «свечкой в память Джо».
Харрис встал, аккуратно заправив форменную рубаху под поясной ремень. Он был ниже Кобба или Лумиса, но доставал головой до провисающего шёлкового полога и всем видом показывал, что с ним такое произойти не может.
— Отчего он погиб?
— От пустыни, — ответил Моран.
— Это потому, что он поддался панике.
— Конечно, поддался. Стоит только понять, что ты потерялся, и твои шансы падают наполовину. Остальное довершает пустыня. Не всегда это жажда, или жара, или расстояние, которое надо пройти. В конечном итоге, убивает пустыня.
— Понимаю. Бедняга.
Капитан произнёс это проникновенно, и Кроу даже залюбовался невесть как оказавшимся среди них розовощёким роботом, с его принципами, срабатывающими, как часовой механизм. В любых иных устах это «бедняга» звучало бы как сарказм. Но чувствовалось, ему действительно было жаль беднягу Джо Викерса.
— Мне нужно сделать приготовления, — сказал Харрис, не адресуясь ни к кому конкретно. — Если кто-нибудь решится, я охотно приму его в свою группу. На рассвете мы уходим. — И он шагнул под шёлковое укрытие, откуда тотчас послышалось: — Сержант Уотсон!
Таунс стоял прямо на полуденном пекле и вглядывался в небо сквозь тёмные очки, бросавшие на лицо зеленые тени.
— Не понятно. Ничего не понятно, Лью. — То же самое командир говорил вчера, точно так же, стоя на солнце и оглядывая небо.
— Они ищут по нашему курсу, — ответил Моран, — вот и все.
— Мы бы увидели отсюда.
— Мы не знаем, где находимся, Фрэнки. Тебе не кажется, что Харрис тихо помешался?
Таунс отвёл взгляд от пустого неба.
— Он не пойдёт.
— Он пойдёт.
— Это невозможно! Боже правый, если и они погибнут…
Он двинулся к самолёту, спустя минуту, за ним последовал Моран. Не было смысла повторять Таунсу, что виноват не он, а метеорологи. Один раз Таунс уже зло оборвал его:
— Тебе бы немного убедительности, когда ты говоришь это. Сперва убеди самого себя, но и тогда ты все равно будешь неправ.
Когда Моран зашёл под навес, Кроу спросил:
— Что случилось с поиском с воздуха, Лью?
— Поиск, может, как раз сейчас ведут.
— Боже, как они могут не заметить!
Все утро они с Белами выкладывали новый знак «SOS» на песке из кусков оторвавшегося металла, чехлов для сидений и другого подручного материала. Они позвали на помощь Тилни, но от того мало было толку. Он без конца повторял одно и то же: «Ведь они должны найти нас? Должны, а?»
Кроу противно было это слушать. Его заинтересовал Стрингер. Трудно было его понять. Он ни с кем не заговаривал, как бы даже не понимал, в каком скверном положении они очутились, его занимал только разбитый самолёт. Опять и опять ходил он вокруг него, осматривал повреждения, держа руки в карманах и укрыв голову носовым платком. Стрингер был единственным из всех, кто побрился. У него была электробритва с трансформатором для автомобиля: она работала от батарей «Скайтрака».
Остальные не брились и не умывались. Таунс согласился с предложением капитана Харриса, и жёсткая норма вступила в силу: одна пинта воды в сутки на человека, ни умывания, ни бритья. Дополнительная порция предусматривалась для раненого Кепеля, если потребуется. О запасах воды много не думали: если держаться в тени и не напрягаться, то и потеть будешь меньше. Большинство же понимало, что все это иллюзии: даже в тени потоотделения, едва выступив на коже, тотчас испарялись.