Саттертвайт протянул руку и рывком снял трубку.
— Конечно, — подтвердил Красавец.
Это был Кермод. Врач Декстера Этриджа. Его голос звучал удрученно, как будто под впечатлением мелкой неприятности.
— В таком случае они не могут видеть далеко. Горизонтальный обзор слишком узкий. В поле зрения камер попадает коридор шириной метров десять и высотой около трех.
— Десять минут назад. Субдгоральная гематома.
— И хрен ли толку-то? — саркастически усмехнулся Беленький. — Ты умеешь летать? Нет? Я тоже. Может быть, кто-нибудь из них умеет? — Он обвел взглядом всех присутствующих. — Нет? — И, вновь повернувшись к Трубецкому, сказал: — Вот так. Что-нибудь еще можешь предложить, умник? — Беленький наклонился вперед и неожиданно поинтересовался: — Слушай, куда ты все время смотришь?
Саттертвайт прикрыл микрофон трубки ладонью.
— Никуда, — ответил тот спокойно.
— Он мертв.
— Я забыл предупредить… — вступил в разговор Красавец. — Дело в том, что Тимофей Васильевич — слепой.
Президент закрыл глаза.
— Чего? — выдохнули в один голос, не сговариваясь, остальные.
— Мертв.
— Это правда, — произнес Трубецкой.
Кермод продолжал говорить. До Саттертвайта долетали фразы:
— Час от часу, — развел руками Беленький. — Мало у нас проблем, что ли? На хрен нам еще и слепой?
— Медицина не является точной наукой, ничего не поделаешь. Я полагаю, в половине таких случаев диагноз невозможно поставить до тех пор, пока не станет слишком поздно — в трети из них его даже трудно предположить. Это моя кошмарная ошибка.
— Я объясню, — ровно сказал тот. — Во-первых, я слышу лучше, а двигаюсь тише любого из вас. Во-вторых, соображаю быстрее тебя…
— Успокойтесь, вы не невролог.
— А ну, повтори? — Беленький вскочил, шумно отодвинув стул.
— Мы привлекали их к общему осмотру после взрывов. Никто ничего не обнаружил. Мне кажется, это не совсем обычный случай. Мы выяснили истину с помощью артериографии, но было уже слишком поздно удалять опухоль.
Гектор взглянул на фээсбэшников. Те и не подумали разнять спорящих. Стояли в сторонке, смотрели с улыбочками. Трубецкой же продолжал сидеть, не выказывая и тени беспокойства. Казалось, происходящее не имеет к нему никакого отношения. Беленький пошел вперед, огибая стол.
— Успокойтесь, доктор.
«А ведь он действительно неуклюжий, как медведь», — подумал Гектор.
— В голове не укладывается. Я хочу сказать, что только что убил следующего президента Соединенных Штатов.
— Повторить? — переспросил Трубецкой. — Пожалуйста. Во-первых, я лучше слышу и тише двигаюсь, во-вторых…
— Чушь.
Брюстер шевельнулся, потянувшись за сигарой, но не произнес ни слова. Саттертвайт слушал голос в трубке:
В эту секунду Беленький подобрался совсем близко и широко размахнулся, намереваясь ударить Трубецкого в лицо. Гектор не успел понять, что же произошло. Слепой со змеиным проворством и грацией отклонился в сторону и молниеносным движением перехватил запястье противника. Через мгновение Беленький грохнулся физиономией о стол. Трубецкой легко и совершенно бесшумно вскочил, завернул руку нападавшего за спину, к лопаткам, надавил локтем на шею и ровно сообщил:
— Во-вторых, даже будучи слепым, я без труда справлюсь с троими такими, как ты.
— Это была травма, вызванная взрывом бомбы, когда его ударило по голове. Полушария головного мозга оказались смещенными вниз, возникло сжатие мозга. Произошло кровоизлияние, но это не совсем обычная картина кровоизлияния в мозг. Оно сосредоточено между слоями тканей — его нельзя определить с помощью обычных диагностических инструментов. Требуются недели, чтобы подобные вещи как-то проявились, иногда месяцы. Тогда, как правило, бывает уже слишком поздно.
— Кроме дзюдо, Тимофей Васильевич очень неплохо владеет айки-до и джиу-джитсу, — улыбаясь, объяснил Красавец. — К тому же он отличный генератор идей. Потому-то мы его и выбрали. И, кстати, вам же придется оставить кого-то у ворот, когда вы пойдете в дом, верно? На тот случай, если заявятся незваные гости. Тимофей Васильевич — отличный кандидат на эту роль. У него действительно превосходный слух.
Саттертвайт не испытывал желания дальше выслушивать медицинские откровения Кермода.
Трубецкой отпустил Беленького. Тот поднялся, морщась, ощупал лицо, шею, локоть. Крякнул досадливо, буркнул:
— Как там Джудит Этридж?
— Ладно, беру свои слова назад. — Пробираясь на свое место, он пропыхтел тихо: — Впредь буду водиться только со слепыми.
— Она здесь, в госпитале. Конечно, она знает.
Все засмеялись. Обстановка немного разрядилась. Бухнувшись на стул, Беленький поинтересовался:
— Президент позвонит ей.
— Да.
— Эй, Гомер, а ты действительно хорошо слышишь?
— Действительно, — ответил Трубецкой.
— До свидания, — сказал Саттертвайт, оторвал от уха бормочущую трубку и повесил ее.
— Надо будет поставить его на стреме, — предложил Беленький. — Даже если он и не обнаружит гадов вовремя, то уж наваляет им здорово.
— Ладно, вернемся к делу, — прервал его Гектор. — Что с камерами? Они действительно контролируют только узкий коридор?
Президент свирепо посмотрел на него.
— Действительно, — подтвердил Красавец. — Но камеры, установленные на крыше коттеджа, видят гораздо дальше.
— Дерьмо.
Брюстер произнес это слово так, будто оно было отлито из тяжелой стали.
— А ночью? Или в туман?
— Эй, ау, — помотал рукой Беленький. — А ты ничего не забыл? Как насчет часовых? Помнишь? Снижается видимость — выставляются часовые.
20:00, восточное стандартное время.
— Ну, допустим, нам удастся подобраться к стене, — поддержал его Ильин. — А дальше? Лезть через стену нельзя — сработает сигнализация. Летать, как мы уже установили, никто из нас не умеет… Выход?
— Парни, — вдруг смурно заявил Руденко, — чего мы мучаемся, головы себе ломаем? Раз эти ребята, — он кивнул на фээсбэшников, — нас пригласили, значит, у них есть план. Или я не прав?
Снег тихо падал. Рауль Рива опустил жалюзи и вышел из комнаты в пальто и шляпе, подошел к лифту и нажал вогнутый пластиковый квадратик, подождав, пока он зажжется. Он съехал вниз, в вестибюль и остановился прямо перед дверью выхода, не обращая внимания на вопросительный взгляд швейцара. Постоял несколько секунд, как будто оценивал погоду, а затем прогулочным шагом вышел наружу с видом никуда не спешащего человека, у которого нет в голове определенных намерений.
— Абсолютно правы, — согласился Красавец. — Но нам очень хочется, чтобы вы выработали свой вариант действий.
Телефонная будка находилась в нескольких кварталах от отеля, и он приблизился к ней неторопливым шагом, рассчитав время своего подхода на двадцать минут девятого. Вызов не должен был прозвучать до восьми тридцати, но он хотел убедиться, что никто другой не будет пользоваться телефоном в это время. Он вошел в кабину и сделал вид, что ищет номер в справочнике.
— Почему? — спросил Трубецкой.
Звонок раздался с опозданием на три минуты.
— Наш план, как мы ни старались, отдает профессиональщиной. Конечно, если вы ничего не придумаете, придется «работать» нашу схему, но это только в самом крайнем случае. Думайте, черт побери. Голова дана человеку не только для того, чтобы «в нее есть». Кстати, у новичков, как правило, получаются самые лучшие, простые и в то же время оригинальные разработки.
— Часовых-то выключить не проблема, — задумчиво протянул Жукут. — Нам бы только перебраться через стену, а там уж я бы их, как курят, голыми руками скрутил.
— У меня есть транс-океанский телефонный вызов для мистера Феликса Мартина.
— Ага, — захохотал Беленький. — Ты скрутил бы, Жаботинский. Это тебе, братец, не штангу на помосте тягать.
— Я у телефона. Говорите.
— Ты о чем? — нахмурился Жукут.
— Спасибо… Ваш заказ готов, сэр. Продолжайте.
— Не понятно? — игриво изумился пловец. — А ты попробуй Гомера скрутить, сразу и дотямкаешь, о чем я.
— Хелло, Феликс? — голос Стурки звучал глуховато, связь оставляла желать лучшего.
— Привет, Стюарт. Как там у вас погода?
— Охранник, про которого вы говорили, — сказал, глядя на Красавца, Ильин. — Он не сможет помочь? Сигнализацию на пару минут вырубить или дежурных отвлечь как-нибудь?
— Очень тихая. Как у вас?
— Нет, — покачал головой тот. — В прошлом месяце наш осведомитель исчез.
— Небольшой снег, но он заканчивается. Хотелось бы мне быть там у вас, где вовсю светит солнце. Наверное, ты проводишь время просто великолепно.
— Куда ж он делся? — не понял Жукут. — Помер, что ли?
— Ну, ты знаешь — дела, всегда дела, — голос Стурки стал суше. — Как себя чувствует рынок?
Красавец пожал плечами:
— Боюсь, не очень. Плохие новости. Декстер Этридж умер так неожиданно. Ты слышал?
— Просто пропал. Мы склонны предполагать худшее. Не меньше минуты в комнате было тихо. Только громыхали за окном ползущие сквозь ветер и дождь трамваи.
— Нет. Ты говоришь, Этридж умер?
— Есть у меня одна идейка, — наконец медленно произнес Гектор. — Как говорится, в порядке бреда…
* * *
Сергей делил кабинет с молодым следователем-стажером Леней Веселкиным. Комнатушка была совсем крохотной. В ней с трудом умещались два стола, четыре стула и один несгораемый шкаф. Окна кабинета выходили на тихую улицу. Машины по ней почти не ездили, и в комнате преимущественно стояла тишина. Плюс? Конечно. С другой стороны, места явно не хватало. Минус? Ну еще бы. С третьей, у Лени все-таки был свой, персональный стол. Плюс? Как посмотреть. Сергей, например, не отказался бы от персонального кабинета. С четвертой стороны, Леня был парнем общительным, с легкостью соглашался отправлять запросы, составлять рапорты, — словом, вроде бы как перенимал опыт, одновременно снимая с души Сергея бюрократический груз. Делал Леня возложенную на него работу легко и быстро, за что Сергей мог его только поблагодарить. Вот и сейчас он положил на стол распечатки.
— Да. Какое-то кровоизлияние — под воздействием тех бомб, что взорвали Капитолий. Новости понизили конъюнктуру на рынке еще на четыре пункта.
— Сергей Борисович, вот ответы на ваши запросы, — сказал отчего-то шепотом.
Сергей посмотрел на стажера не без удивления:
— Ну и что там с нашими вкладами?
— Ты чего шепчешься?
— Они худеют. Так же, как и все остальное.
Леня кивнул на окно и пробормотал:
— Так ведь береженого Бог бережет.
— Я надеюсь, дела пойдут на лад. Так всегда было. Мы должны только продержаться сейчас и подождать своей цены.
Сергей засмеялся:
— Ну да, это ты точно подметил. Бережет. — Он взял со стола распечатки, полистал. — Буча? Странная фамилия.
Рива сказал:
— Ну да, — подтвердил Леня. — Бунин-Бучин. Я запросил адресный стол, Буниных да Бучиных много, но Лаврентий Викторович среди них всего один. Ему семьдесят два года. Пришлось через дядю искать.
— Судя по тому, что происходит, я не удивлюсь, если комиссия по залогам и обмену установит более жесткий контроль.
— Через какого дядю?
— Да, я полагаю, нам следует ожидать этого.
— Через того, про которого ваш агент говорил.
— Радикалы сущие идиоты, не так ли? Если они не освободят Клиффа Фэрли, будут предприняты самые суровые меры, чтобы добиться этого.
— А Корсак? — спросил Сергей.
— Ну, я не знаю, Феликс. У меня создалось впечатление, что они вынашивают какие-то необычайно жестокие планы. Я не удивлюсь, если они убьют Фэрли и одновременно совершат покушение на спикера парламента. Тогда им будет гарантировано, что президентство получит старый сенатор Холландер, и, возможно, это именно то, чего хотят эти шуты. Дурак правого толка, подобный ему, принесет в Белом доме больше пользы революционерам, чем кто-либо другой со времен Фульгенцио Батисты. Как ты считаешь, может быть, у них как раз это на уме?
— Корсаков в Москве двенадцать человек. По возрасту подходят трое. Один из них в отъезде, я проверил. Двое здесь. Теперь бы еще узнать, который из них нужный, и дело в шляпе.
— В чьей шляпе? — поинтересовался Сергей, перелистывая распечатку.
— Звучит довольно причудливо, если хочешь знать мое мнение. Я полагаю, спикер со всех сторон на десять футов окружен защитой секретной службы. Мне непонятно, как они смогут прорвать ее.
— В нашей с вами, — засмеялся Леня. — Сергей Борисович, а вы полагаете, что мы и правда сможем выйти на Жнеца?
— Ну, я уверен, они найдут способ. Кажется, им это всегда удавалось. Однако мой звонок может обойтись в целое состояние, давай не будем тратить время на разговоры о политике. Теперь послушай, из того, что ты сообщил относительно положения на рынке, я бы сделал вывод, что, возможно, сейчас самое время избавиться от наших «голубых бумажек»,
[21] отделаться от них в первую очередь, в понедельник утром. Что ты на это скажешь?
— Я думаю, что будет лучше задержаться на несколько дней и все же посмотреть, как будут развиваться события.
Сергей внимательно посмотрел на стажера, отложил листы, закурил, спросил спокойно:
— Возможно, ты прав. Я оставляю решение за тобой. Но я считаю, нам чертовски повезло, что мы избавились от того пакета акций «Мезетти Индастриз», — мы чудом успели проскочить.
— А ты откуда знаешь о Жнеце?
Леня удивленно дернул бровями:
— Ты продал их все полностью? — спросил Рива.
— Так все отделение, — вы не обижайтесь только, Сергей Борисович, над вами…
— Да, мы только что получили плату за последнюю часть.
— Смеется? — с оттенком равнодушия спросил Сергей.
— Тогда это был отличный шаг.
— Да нет, не смеется, — поправил Леня. — Подтрунивает. Мол, вас надо в ближайший колхоз отправить. На должность охотника за жнецами-механизаторами. А вообще-то я про Жнеца давно слышал. Еще в высшей школе.
— Ты же знаешь, я всегда стремлюсь сократить свои потери. Я не из тех, кто цепляется за тот паровоз, который начал терять ход.
— И что говорили?
— С другой стороны, — заметил Рива, — я бы подержался за эти «голубые бумажки» чуть подольше, прежде чем начал сбывать их, если бы был на твоем месте. Сейчас ещё слишком рано выбрасывать их.
— Разное. Ну, что его поймать невозможно, что он половину страны уже купил, а со второй договаривается о цене, и так далее. А один педагог сказал, чтобы мы перестали молоть чушь. Якобы подобные разговоры деморализуют. И вообще, что все это выдумка, никакого Жнеца нет и быть не может. — Он помолчал и спросил, уже тише: — Сергей Борисович, а вы сами в Жнеца верите?
Хорошо, мы подождем еще несколько дней. Я по-тебе в понедельник вечером, договорились?
— Верю, — серьезно ответил Сергей. — В отличие от вашего педагога, мне вовсе не нужно, чтобы Жнец вышел на Красную площадь, раскланялся и сказал: «Вот он я. Можете посмотреть-пощупать».
— О\'кей, прекрасно. Желаю вам всем хорошего уик-энда.
— Ага, — удовлетворенно кивнул Леня. — Я так и думал.
— Тебе того же.
— Передай наилучшие пожелания.
— Я сделаю это. Пока.
— А ты веришь?
— До свидания.
Рива вышел из кабины и взглянул на небо. Свечение города отражалось от подбрюший тяжелых бугристых облаков.
— Верю. Мне тоже не нужно, чтобы он выходил. На Красную площадь.
Он поправил у горла воротник пальто и спокойно пошел назад в отель.
Сергей кивнул:
— Отлично. Тогда мы его поймаем. Точно поймаем. Он ведь делает ставку на то, что в него никто не верит.
— А как мы это сделаем? — с мальчишеским блеском в глазах спросил Леня, понижая голос.
СУББОТА, 15 ЯНВАРЯ
— Во-первых, слухи, — произнес Сергей. — И, кстати, не шепчись. Это не кино, за окном чудик с микрофоном не стоит. Так вот, слухи. Среди множества пустых слухов должны быть и такие, которые соответствуют истине. Обязательно. Важно найти первую зацепку. Отправь запрос в Центральную картотеку насчет Жнеца. Нам нужна самая полная информация. Во-вторых, Корсак, Буча и Ситкий. Племянник сказал, что Жнец собирается провернуть какое-то крупное дело, и для этого ему нужны спортсмены и циркачи. Надо понять, хотя бы приблизительно, что это за дело. Жнец — не шкодливый пацан, грабить старушек на улице или, скажем, потрошить булочные не станет. Банальный рэкет — не его масштаб. Он и так имеет с него долю. Вывод: дело действительно очень крупное и важное. А раз важное, значит, Жнец будет совсем близко. Ему необходимо осуществлять контроль за операцией. Связь через посредников не годится. Может сложиться ситуация, когда придется принимать решение моментально. Так что скорее всего Буча не соврал. Жнец будет участвовать в деле лично.
7:00, северо-африканское время.
— А если ваш агент ошибся? — спросил Леня. — Может быть, Корсак вовсе не человек Жнеца. Скажем, Буча просто набивал себе по пьяни цену? Он, судя по всему, «шестерка», мелочь пузатая. Для чего Жнецу мог понадобится малек?
— Вопрос, — пробормотал Сергей. — Хороший вопрос. Корсак авторитетнее Бучи, это факт. Уходя, он не пожал Буче руку, а похлопал по плечу. Жест скорее покровительственный, чем дружеский. Что Буча делает дальше? Точнее, что он делает в первую очередь?
Наступило второе утро Фэрли в серой комнате.
— Пьянствует, — ответил Леня.
В ней не было окон. Железные ножки койки оказались вмонтированы в бетон пола. Матрасом служил слабо набитый чехол.
— Нет, не пьянствует, — покачал головой Сергей. — Пьянствует он вечером, а до этого? — Стажер пожал плечами. — А до этого он вместе с приятелем идет в магазин и покупает новый костюм, туфли и пальто. И себе, и другу, заметь. Это очень приличная сумма. Плюс жратва-выпивка. Да миллионов десять у него еще осталось. Выходит, всего было не меньше двадцати.
Подушки и простыни отсутствовали. Свет падал от маломощной лампы в углублении оштукатуренного потолка, закрытом стальной решеткой так, чтобы пальцы пленника не могли дотянуться и вывинтить лампу. Свет никогда не выключался.
— Двадцати, как же, — усмехнулся Леня. — Тридцати, а то и побольше.
Очевидно, помещение предназначалось для содержания заключенных. Возможно, оно осталось со второй мировой войны и было предназначено для заточения такого рода людей, первой реакцией которых являлось стремление освободиться. Здесь не нашлось ничего, что он мог бы оторвать и превратить в оружие или инструмент: кровать представляла собой единую сваренную раму с фанерным ложем. Здесь отсутствовал даже подоконник, а значит, и возможность взломать его. Железная дверь плотно входила в металлический косяк. Внутри на ней не было ни ручки, ни отверстия для ключа. Щелки внизу едва хватало, чтобы пропускать воздух, который поднимался вверх и вытягивался, очевидно, через вентиляционные отверстия над лампой в потолке. Еще выше постоянно стучал вентилятор.
— Тем более. Это примерно шесть тысяч долларов. Кто даст «шестерке» такие деньги? А Буча сказал: «Аванс». Но, посуди сам, если его нанял не абсолютный авторитет, стал бы он тратить четыре из шести полученных тысяч на шмотки, которых век не носил и носить не собирался? Джузеппе говорил, он все в курточке и джинсах бегал. Вывод: Бучу наняли люди серьезные, и именно по их приказу он купил вещи. Стало быть, должен соответствовать какому-то образу.
Они кормили его дважды в день с момента похищения. И это был единственный способ вести счет времени; он предполагал, что они до сих пор придерживались того же расписания приема пищи.
— Администратор коммерческой структуры? — предложил навскидку Леня.
Час назад они принесли ему кофе, батон черствого хлеба и кусок мяса. Он принял это за завтрак — обычно более разнообразное меню подавалось на ужин. Итак, настало еще одно утро.
— Вряд ли, — «зарезал младенца» Сергей. — Не стоит трат. Кандидата на подобную роль можно подыскать и за гораздо меньшие деньги. Опять же, Буча, по определению Джузеппе, «дурак». Не мог Жнец этого не учесть. Как бы он ни надеялся на свои связи и силу, но поостерегся бы. Иначе выходит, что дурак именно он, а не племянник. Вывод? А вывод прост. Жнец собирается использовать Бучу со товарищи «втемную», а затем убрать. И сделано это будет быстро. Три-четыре дня. Максимум — неделя. Теперь давай попробуем зайти с другой стороны. Для чего могут понадобиться спортсмены и циркачи? Наверняка речь идет о специфических физических нагрузках. Кстати, Корсак на вокзале передал Буче какой-то список. Скорее всего кандидатуры уже утверждены. Значит, давай сделаем так. Я займусь всеми этими Бучами-Ситкими-Корсаками, а ты покрутись среди циркачей-спортсменов, поинтересуйся, не предлагали ли им в последнее время высокооплачиваемую работу. К самым видным не лезь, их Жнец задействовать не станет — слишком много шума. К абсолютным неудачникам соваться тоже смысла не имеет. Попробуй проработать среднее звено. Это что касается спортсменов. А среди циркачей нам интересны воздушные гимнасты, акробаты, люди, обладающие специфическими навыками: стрелки, метатели ножей, топоров, иллюзионисты… Да, вот еще: на девяносто девять процентов это люди малосемейные, а скорее, и вовсе одинокие, и проживающие в Москве или ближайшем Подмосковье. Словом, ты понял..
Он не имел ни малейшего представления о том, где находится. В последний раз он видел небо прошлой ночью в раскачивающейся лодке перед тем, как ему завязали глаза. После этого был полет в самолете-амфибии, который казался нескончаемым, но в конце концов самолет опустился — на землю с поверхностью, совсем не похожей на гладкую взлетную полосу аэропорта.
— Ага, понял, — кивнул стажер.
Они перенесли его на небольшое расстояние и усадили в другой экипаж. Ему было слышно, как аэроплан снова поднялся в воздух и скрылся. Пока затихал звук его двигателей, машина, в которой он сидел, начала медленно двигаться по ухабистой местности. Неровная грунтовая дорога, если это была дорога вообще.
— Ну вот и действуй.
Плотную повязку на его глазах они завязали так туго, что свет не мог достигать его век. Но во время движения его левая щека и плечо чувствовали тепло, и он был уверен, что светит солнце. Если это было утро, он ехал на юг.
* * *
Один раз машина остановилась, и, очевидно, Ахмед вышел из нее. Послышался грохот металла, по-видимому канистр. Леди прощупывала пульс на запястьях Фэрли. Незадолго до приземления самолета они сделали ему укол, и по слабой эйфории, вызванной им, он догадался, что они постоянно накачивали его мягкими транквилизаторами, заставляя быть послушным. Но эффект наркотика не ограничивался этим: его сознание все время словно парило, он ни на чем не мог сконцентрироваться достаточно долго, чтобы подумать.
Когда Гектор в третьем часу ночи добрался до дома, в квартире было темно. Лидка спала. «Вот и хорошо, — подумал он не без облегчения. — Вот и ладненько». Гектор испытывал странный подъем. Подобного с ним не было уже давно. Пожалуй, с того самого дня, когда никому не известный спортсмен-пентатлонист Гектор Одинцов взошел на пьедестал уже состоявшимся чемпионом Союза.
Это был еще один переезд, который продолжался слишком долго, чтобы субъективно оценить его длительность. Он мог занять сорок пять минут, а может быть, три часа. Машина остановилась, они подняли его, вынесли из нее и провели через какую-то дорожку из гравия. Внутрь здания, несколько раз поворачивая. «Коридоры?» Вниз на один пролет твердых ступенек; которые, казалось, наполовину были завалены мусором: ему пришлось осторожно нащупывать дорогу, отбрасывая ногой разные предметы со ступенек. Наконец они провели его через дверь в эту камеру, где сняли повязку, кляп и проволоку, связывающую ему руки.
Он улыбнулся, вспомнив жаркий спор, разгоревшийся вокруг предложенного им плана, и даже испытал чувство законной гордости. Вроде как победитель математической олимпиады, первым решивший каверзную задачку. Вспомнился уважительный взгляд Красавца, изумленное «ма-ала-аде-ец» Каменного и поощрительные возгласы ребят из команды.
Потребовалось немного времени, пока его глаза не привыкли к свету, и едва он начал различать предметы, они заперли его одного в комнате, сняв с него все, за исключением остатков одежды.
Стараясь не шуметь, Гектор стянул сырой плащ и на цыпочках прошел в кухню. На столе лежала записка: «Котлеты на плите, пюре в холодильнике». Греть не хотелось. Он отрезал пару кусков хлеба, бросил на них по котлетине и, присев к столу, принялся жевать. Вспомнилось, как все вместе, сгрудившись в кучу, изучали схему коттеджа, разрабатывая, уже детально, план действий. Как Красавец, тыча в карту холеным пальцем, с мальчишеским блеском в глазах объяснял, на чем и как их могут подловить.
В тот первый вечер Леди принесла ему хороший кусок тушеной баранины на армейской металлической тарелке и бутылку легкого дешевого вина со снятой этикеткой. В дверях стоял Ахмед, откинув плечи и сложив руки, демонстрируя тяжелый масляный блеск револьвера. Он наблюдал, как он ест.
Он был доволен.
— Только не надо причинять беспокойства. Ты же не хочешь, чтобы твоя жена прошлась под медленный траурный марш.
— Ну и как? Постреляли?
Они по-прежнему не показывали ему своих лиц, за исключением Абдула, черного пилота, но как раз Абдула здесь не было. Фэрли предполагал, что Абдул перегоняет самолет назад, на прежнее место или, по крайней мере, подальше отсюда.
Гектор вздрогнул от неожиданности, едва не выронив бутерброд. Сонная Лидка прошлепала к холодильнику, достала банку с водой, налила полстакана.
Несколько часов после того, как Леди и Ахмед оставили его, он сидел как каменный, нахмурясь, с отвращением вдыхая кислый запах своего тела и тяжелую вонь дешевого дезинфицирующего средства, которым обработали камеру.
— Ты чего не спишь?
Наркотики загнали его в защитное состояние, в котором он превратился в пассивного наблюдателя, охраняя себя от вспышек ужаса с помощью отстраненности от происходящего. Эмоции притупились, рассудок оцепенел, он наблюдал, не реагируя, впитывал впечатления, не обдумывая.
— Спала. Проснулась чего-то. — Дочь тоже сделала себе бутерброд, подсела к столу. — Как постреляли, нормально?
Одиночное заключение дало ему возможность, начать осознавать себя.
Он сидел на койке, прислонившись спиной к стене и задрав колени к груди. Руки обхватили ноги, подбородок уткнулся в колени, глаза рассеянно остановились на водопроводном кране прямо перед ним. Сначала мозг повиновался ему с неохотным сопротивлением. Через некоторое время мышцы свело судорогой, и он растянулся на койке лицом вниз, спрятав подбородок в ладонях. Это освободило глаза от света, и он попытался заснуть, но теперь рассудок пробудился от долгой спячки, и он начал рассуждать.
— Ничего, — ответил Гектор. — Нормально. Между прочим, есть на ночь вредно. Врачи говорят.
Вплоть до настоящего момента он примирился с мыслью, что его либо убьют, либо выпустят: два крайних варианта, на которые он не мог повлиять, а следовательно не имел возможности сопротивляться им. Он слепо готовил себя к ожиданию в этом заточении независимо от того, сколько оно продлится, до тех пор пока оно не закончится освобождением или смертью.
Девушка махнула рукой:
Существовали и другие соображения, но он начал осознавать их только сейчас.
— А-а. Их послушать, получается, что жизнь вообще страшно вредная штука.
Первой пришла мысль о побеге. Перед ним всплыло множество причудливых схем, и он некоторое время развлекал себя ими, но в конце концов отбросил их, все по одной и той же причине: он не был героем приключенческого романа и не знал практически ничего о физическом единоборстве или способах бесшумного исчезновения, и он не имел никакого представления о том, что находится за дверью его камеры.
Гектор внимательно посмотрел на нее. «Акселераты, — подумал он. — Всезнающие, длинные, раскрепощенные до предела. Или, как выражаются они сами, отвязанные».
Они кормили его достаточно, чтобы поддержать жизнь, и не угрожали ему физическим насилием. Был заметно, что они приложили много усилий, чтобы похитить его, не причинив ему физического вреда. Они использовали его как инструмент в сделке, и он нужен был им живым.
— Как успехи? — поинтересовалась дочь, вгрызаясь в котлету.
Они не стали бы возиться со всеми этими сложностями, если собирались убить его в конце. Они не показывали ему своих лиц, он цеплялся за эту мысль.
— Вполне. — Гектор глотнул чая. — Ребята толковые. Соображают. — В груди начал разгораться восторженный пожар, и он остановил себя. Не дай Бог, ляпнешь чего. Осторожнее надо быть, осмотрительнее.
Он провел всю ночь, обдумывая это. Временами он был убежден, что ори собираются отпустить его. Иногда у него появлялось чувство, что они используют его и отбросят прочь, как выжатый лимон, мертвого, как вчерашний день. В эти моменты холодный пот страха стекал у него по ребрам.
— Хорошо. Я за тебя рада. — Лидка потянулась. — Пойду спать. Завтра рано вставать.
Целыми часами он думал также о Жанетт и о их неродившемся ребенке. О влиянии, которое случившееся окажет на нее. На них.
— Куда это?
Именно это окончательно расшевелило его гнев: Жанетт и дети. До сих пор все происходившее странным образом не задевало его лично. В известном смысле его похищение казалось продолжением политики, способом силового решения. Отвратительным, непростительным, вселяющим ужас — однако в своем роде рациональным.
— Как куда? — Девушка посмотрела на Гектора с удивлением. — В техникум, конечно. Ты чего, пап? Спишь, что ли, совсем?
Но теперь похищение приобрело личностную окраску. Они не имеют права, думал он. Этому невозможно найти оправдания. Подвергать будущую мать и двух детей страданиям неизвестности…
Временами Гектор поражался, насколько легко нынешняя молодежь забывает о вчерашних бедах. Как ветром уносит. Неужели и он был таким же? А вообще-то… Первый признак старости вовсе и не лысина, как думают некоторые, а желание сравнивать поколения: «Мы? Да никогда! Ни за что! Мы такими не были! А они вот…» Да были, родные, были. Это не они изменились, это у вас память отшибло. «Эклер» называется. Типично старческая болезнь. Тоже, кстати, тот еще симптомчик.
Боль коснулась его лично, и как только это произошло, появилась ненависть.
— И правда, — смущенно признался он. — Клонит.
Сначала он боялся их, теперь стал ненавидеть.
— Иди ложись.
Он спрашивал себя, почему прошло невероятно много времени, прежде чем он подумал о Жанетт и детях. Первая мысль, связанная с ними, — как долго? Три дня? Четыре?
Лидка ушла. Гектор доел, допил чай. Хотел было помыть посуду, но передумал, оставил до утра. Лень.
Он нашел трусливое убежище в безумном отчаянии. Заглушил голос рассудка, замкнулся в защитном тесном мирке вокруг себя — полный эгоизм реакции, который ужаснул его…
Открыв нараспашку форточку, забрался под тонкое одеяло и сразу же уснул легким, беззаботным сном праведника.
Он должен изучить этих скотов. Он обязан вникнуть в то, что скрывается под халатами и фальшивыми голосами. Он не может пропустить ни одной улики, даже тривиальной.
Эта ночь…
К тому времени, когда они отпустят его, он должен хорошо знать их: чтобы идентифицировать их для всего мира.
Старик замолчал, задумавшись. Непрезентабельный подождал с минуту и наконец спросил:
В конце концов он заснул и проснулся, когда они принесли еду: Абдул и Селим. Итак, Абдул вернулся из того места, где он оставил, самолет.
— Ну? Что же вы остановились?
Он попытался вызвать их на разговор, но они оба не произнесли ни слова. Они забрали тарелки, и замок с тяжелым щелчком захлопнулся.
Тот посмотрел на пленника:
Остаток того дня он ломал голову над вопросами, которые поставил себе. Простых решений не возникало. Он немного поспал и проснулся с мыслями о Жанетт.
Второй раз тушеное мясо на обед, вторая бесконечная ночь с горящей лампой, и теперь его второе утро в камере.
— Мне хотелось бы услышать вашу версию ограбления. К сожалению, я знаю только нашу интерпретацию событий и еще вариант, рассказанный Трубецким. Хотелось бы послушать непосредственного участника ограбления. Человека, находившегося в коттедже…
Вошел Селим: от его зловещей фигуры в маскарадном халате веяло холодом — в нем угадывалась какая-то сдержанная жестокость. Опущенные глаза были неподвижны. Глаза, которые видели все, такие холодные. Человек, с которым он не мог бы установить какой-либо контакт. Казалось, что Селим обладал колоссальной выдержкой, но Фэрли ощущал в нем непредсказуемость дикого животного. Под внешней оболочкой скрывался целый спектр настроений и нравов, неуправляемых, как ртуть, и готовых вырваться наружу в любую секунду. Самым страшным являлось то, что невозможно было предположить, чт
о именно может оказаться толчком к этому.
— Хорошо, — вздохнул Непрезентабельный. — Но учтите, я могу упустить какие-нибудь мелочи…
Фэрли старался изучить его, сформулировать хотя бы описание. Пять футов одиннадцать дюймов, сто семьдесят фунтов. Но ему едва ли удалось бы сказать что-нибудь определенное о том, что было спрятано под облачением араба.
— Рассказывайте.
— Неплохо бы мне сменить одежду.
— Извините, — с язвительной небрежностью ответил Селим, — мы обходимся без обычных удобств.
В дверь вошел Абдул и встал рядом с Селимом. Как обычно, его челюсти были заняты мятной жевательной резинкой. Фэрли осмотрел и его: широкое темное лицо, задумчивое выражение. Пять футов десять дюймов, сто девяносто фунтов, пожалуй, под сорок. В волосах проступала седина, но это мог быть и простой маскарад. Костюм шофера оливкового цвета осыпан той же тонкой пылью, которую Фэрли ранее нашел на своей одежде, на коже, в волосах. Частицы песка.
Руки Селима: грубые, покрытые шрамами, но длинные ловкие пальцы придавали им красоту. Ноги? Засунуты в ботинки, покрыты сверху халатом. Не было ни малейшего намека и в глазах, глубоко посаженных в скрывающих их углублениях — всегда полузакрытых, неопределенного цвета.
— Осталось еще немного, — сказал Селим. — Несколько дней.
У Фэрли появилось ощущение, что Селим тщательно с интересом изучал его самого. Того, кто оценивал, самого оценивали. «Составляет мнение обо мне. Зачем?»
— Вам не страшно, не так ли?
— Я бы так не сказал.
— Вы немного рассержены. Это понятно.
— Моя жена ждет ребенка.
— Как мило с ее стороны.
— Вы обеспечиваете свое собственное уничтожение, — сказал Фэрли. — Я надеюсь, что смогу приложить к нему руку.
Его слова вызвали улыбку Абдула. Реакция Селима, как всегда, не поддавалась определению. Селим ответил:
— Пускай то, что случится с нами, вас не волнует. Наше место всегда смогут занять другие. Вы не сможете уничтожить всех нас.
— К этому времени вы уже убедили довольно много людей, что стоит попробовать. Вы этого добивались?
За два дня до…
— В некотором роде. — Селим сделал движение. — Послушайте, Фэрли, если бы мы были евреями, и на месте вашего Капитолия стояла берлинская пивная, внутри которой сидел бы Гитлер со своими штурмовиками, вы бы поздравляли нас. И это подтолкнуло бы многих немцев последовать нашему примеру.
Этот аргумент был также рассчитан на глупца, как листовка общества Джона Берча. Поразительно, как такой изощренный человек, как Селим, мог верить в него. Фэрли ответил:
Неделя пролетела совершенно незаметно. Мелькание дней напоминало старую кинохронику. Утро — работа, день — работа, вечер — тоже работа, но уже на проспекте Мира. Кто-то, дергаясь, бежит мимо, мимо кого-то бежит он. Два раза, поздно вечером, Каменный возил их к коттеджу. Они осматривали окрестности, намечали точки движения, подыскивали у дороги место засады для Трубецкого, разглядывали в бинокль стены ограждения. Гектор не испытывал усталости. Напротив, с каждым днем он получал все большее удовольствие от происходящего. Жизнь наполнилась смыслом. У него появилась цель. Пусть краткосрочная, зато яркая, как Полярная звезда. И каждую ночь, засыпая, он гадал: «Когда? Завтра? Послезавтра? Через три дня, четыре, пять?…»
— Существует лишь одна разница. Люди не на вашей стороне. Они не разделяют ваших идей — очевидно, что они более склонны поддерживать репрессии, чем революцию. Я процитирую одного из ваших героев: «Партизанская война обречена на поражение, если ее политические цели не совпадают с чаяниями народа». Слова председателя Мао.
Красавец позвонил в воскресенье утром.
Было хорошо видно, что Селим был поражен, даже больше, чем Абдул. Он выпалил в ответ:
— Гектор Наумович, доброе утро, — услышал Гектор в трубке вкрадчивый тенорок. — Как ваше здоровье?
— Спасибо, — ответил он. — Что-то случилось?
— Вы позволяете себе цитировать мне Мао. Я покажу вам Мао. «Первый закон военных действий — защищать себя и уничтожать противника. Политическая власть коренится в стволах орудий. Партизанская борьба должна научить людей значению партизанской войны. Наша задача — усиливать партизанский терроризм, пока мы сможем заставить врага постепенно становиться более жестоким и деспотичным».
— Ничего особенного, — ответил Красавец. — Мы получили подтверждение Гидрометцентра. С юга идет циклон. К вечеру ожидается сильный дождь со снегом.
— Мир не является лабораторией, где вы можете изощряться в тупости. Ваш рецепт скорого на расправу правосудия пахнет убийством. Почему вы не продолжаете начатое и не убиваете меня? Это то, чего вы на самом деле хотите, разве не так?
Гектор почувствовал, как сжалось сердце. «Уже? — захотелось спросить ему. — Но мы же еще не готовы». У него и правда возникло ощущение, что они чего-то не успели, недоделали, недодумали. Это был самый обычный мандраж, нормальное волнение перед серьезным делом.
— Я бы это сделал с удовольствием, — признался Селим бесчувственным голосом, — но боюсь, у нас не будет такой возможности. Видите ли, мы слушали радио. Ваш друг Брюстер согласился на обмен.
— Не волнуйтесь, Гектор Наумович, — успокаивающе сказал Красавец. — Вы в прекрасной форме. У вас отличный план. Все продумано. Поверьте, я в этом кое-что понимаю.
Он попытался скрыть свои чувства:
— Было бы лучше, если бы он не сделал этого.
— Вам хорошо говорить, — ответил Гектор, ощущая странный спазм в горле.
— Вам не было бы лучше. Если бы он решил спровоцировать нас, мы бы вернули ему ваше мертвое тело.
— Не волнуйтесь, — повторил фээсбэшник. — Поспите, посмотрите телевизор, почитайте газету, прогуляйтесь. Успокойте нервы, одним словом. А к семи подъезжайте.
— Я не сомневаюсь.
— Хорошо.
— А ты мужик ничего, — сказал Абдул.
— Ну и хорошо, что хорошо. Самое главное — не заводите себя. Все пройдет как надо. Значит, к семи ждем.
Когда они вышли, Фэрли тяжело осел на кровать. У них с головой не в порядке, у этих людей, считающих себя революционерами. Они живут в нравственном полумраке со своими стерильными догмами, которые не выходят за рамки того, что можно намалевать на плакате. Их безумная тяга к Апокалипсису вызывает ужас: как и вьетнамские генералы, они не станут особо задумываться, если им нужно будет взорвать весь мир, чтобы сохранить его.
Вкрадчивый Красавец исчез. Вместо него появились острые, пронзительные гудки. Гектор еще несколько секунд стоял, сжимая трубку побелевшими пальцами. Выглянувшая из комнаты Лидка поинтересовалась:
Большинство из них были наивны от рождения, вещи представлялись им в понятиях, которыми оперируют кретины: то, чего нельзя полностью принять, полностью отвергается, если вам что-либо не нравится, вы должны полностью уничтожить это.
— Кто звонил?
— Никто, — ответил Гектор. — По работе. Мне придется сегодня позаниматься с ребятами.
Но Селим не игнорировал вещи, он принимал во внимание все. Несомненно, он был психопатом, но нельзя взять и повесить на человека ярлык и затем поставить на нем крест: многие лидеры в мире производили впечатление законченных психопатов, но было бы грубой ошибкой назвать их сумасшедшими и удовлетвориться этим. Голова Селима может работать без ограничений, но это не значит, что она не знает амбиций.
— В воскресенье? — с откровенным сомнением спросила дочь. — Они что, не могут уснуть, если не постреляют как следует? Что-то ты бледный, пап, — без всякого перехода добавила она. — Может, тебе пойти прогуляться?