— Невозможно.

– Да нет, – коротко ответила Маё.

— Но вы же сдаете отчеты, значит, можете предоставить мне информацию.

– Догадываюсь, вы сейчас думаете, как все это ужасно, как жестоко… Это невыразимая трагедия – бессмысленное убийство такого известного человека. Я тоже всем сердцем ненавижу этого преступника.

— Разумеется, могу, — сказала доктор Кэличмэн. — Но не должна.

Маё взглянула в лицо Какитани.

Я выхватил две двадцатидолларовые бумажки и кинул их на секционный стол, разделявший нас. Они упали на грудную клетку практически нераз-ложившегося человеческого трупа, и остались лежать там. Доктор Кэличмэн приподняла одну бровь и посмотрела на меня.

– Вы хорошо знали отца?

— Я не беру взяток, мистер Рубио.

– Конечно. Я тоже здесь родился. Камио-сэнсэй преподавал нам японский в средней школе.

— Простите, — сказал я, подхватил деньги с тела и сунул их обратно в карман. — Сила привычки. И прошу вас, зовите меня Винсент.

– Ах вот как…

— Отлично, Винсент. Я не могу предоставить вам отчет.

– Я обязательно поймаю преступника, обещаю вам.

— Послушайте, — сказал я. — Сколько мы уже знакомы? Несколько лет, да? В каком-то смысле мы коллеги. А коллеги оказывают друг другу любезности.

– Спасибо большое. – Она хоть немного почувствовала чью-то поддержку.

Я сделал ударение на последней фразе, чтобы напомнить доктору Кэличмэн о том, как бесплатно провел для нее расследование, когда несколько лет назад она заподозрила, что муж дурит ее. Он допоздна задерживался на работе в Музее естественной истории, каталогизируя поддельные ископаемые. Ранее подобная работа не предполагала ничего, кроме стандартной сорокачасовой рабочей недели. С их общего банковского счета потихоньку испарялись деньги, кто-то снимал большие суммы наличными. С недавних пор он с неохотой выполнял свой супружеский долг. В результате доктор К. заподозрила измену. Всего несколько дней наблюдений потребовались для того, чтобы выяснить, что он не бежал по вечерам к своей любовнице, а несся проигрывать все деньги, предназначенные для выплат по закладной, а потом поздно ночью ехал в Тихуану, чтобы возместить убытки — он катался на механическом быке, а другие туристы кидали ему лишние доллары. Он был чертовски измотан, чтобы спать со своей женой. Думаю, сейчас они вместе ходят к психологу.

Наконец приехало такси. Отъезжая от здания полиции, Маё наконец вспомнила, какими словами они обменялись с Эйити в последний раз. Тогда она рассказала ему по телефону о программе свадебного торжества. Прежде чем повесить трубку, отец произнес: «Ну вот, ты стала невестой. И обязательно будешь счастлива!»

— Я знаю, на что ты намекаешь, — сказала доктор Кэличмэн, ее щеки слегка порозовели. — И я благодарна тебе за помощь в том деле. Но я нарушу целый ряд серьезных правил, если дам тебе…

— Тогда не давай мне отчеты, — сказал я. — Вообще не давай.

— …ладно…, — она была растеряна, и я почувствовал себя на коне.

4

— Разве еще не пришло время обеда? — предложил я. — Разве у тебя не назначена встреча с представителями других моргов? В нескольких милях отсюда? На нее ведь уйдет пара часов или что-то типа того?

Доктор Кэличмэн вздохнула, но я уверен, это был вздох согласия. И знал, дело сделано.

— Поаккуратнее с папками, — сказала она. — И расставь их в том порядке, как раньше.

Раздался звонок будильника, и Маё открыла глаза. Протянув руку, достала смартфон, лежавший рядом с подушкой, и отключила сигнал. Было семь утра. Через щель в занавесках ярко светило солнце.

— Без проблем. Если тебе в следующий раз понадобится детектив, я в твоем распоряжении.

Через несколько минут она ушла, я запер дверь и принялся рыться в папках, проскакивая через бесконечные имена умерших, проверяя верхнюю треть первой странички, нет ли на полях зеленой точки, которой отмечались трупы динозавров. После этого я опускал глаза в самый низ страницы, где доктор Кэличмэн или кто-то из ее ассистентов указывал предположительную причину смерти. Затем я рассматривал самоубийства, несчастные случаи и нерешенные дела на предмет даты смерти и отбрасывал все, что старше двух лет. Уверен, используя подобную методику, я терял массу интересной информации, но мне же никто не оплатит это время, так что приходится где-то проводить черту. Даже у подозрений есть свои пределы.

Наконец-то настало утро.

Через час я имел уже двадцать три имени на двадцати двух папочках, которые соответствовали нужным критериям. Они были сложены в шаткую стопочку у моих ног. Я понимаю, что можно было бы использовать данные базовые сведения, выписать имена и телефоны и обзвонить родственников умерших, но у меня появилось ощущение, что я упускаю что-то из виду, какой-то признак, по которому можно отбраковать неподходящие дела.

Ночью Маё несколько раз просыпалась. За окном было совершенно темно; она снова пыталась заснуть, но это ей никак не удавалось. Сейчас ее сознание было ясным, но вставать не хотелось, и она продолжала лежать, свернувшись под одеялом.

Но вот, собравшись с духом, сбросила одеяло и села. Она давно не ночевала на татами и, может быть, поэтому спала чутко. Перед глазами стояло лицо Эйити, лицо ее отца, которое она увидела в морге.

Пол? Нет. Когда дело касается набора неофитов обоих полов, то прогрессисты не делают разницы. Даже те два случая, о которых я знаю, — Руперт и девушка, которую выслеживал Сатерленд, — сразу же доказывают это предположение. Доход? Как мне казалось, секта в основном заинтересована в таких членах, из чьих семей можно выкачать все имеющиеся денежки. Несомненно, такой сказочный дом и офисы в метро они отгрохали не на деньги, вырученные от продаж на Голливудском бульваре миниатюрных Оскаров, врученных в номинации «Лучший дедушка игрового кино». Но в отчетах о вскрытии нет сведений о финансовом статусе жертвы.

Одновременно одна за другой в памяти всплывали сцены из прошлой счастливой семейной жизни, когда отец был жив, и в эти мгновения ее с новой силой охватывала грусть. Маё винила себя за былую беспечную уверенность в том, что отец всегда будет здоров.

Что остается? Цвет волос? Сексуальная ориентация? Возраст?

После туалета она умылась. Недосып вызвал тяжесть в голове. Синяков под глазами не было, но отражавшемуся в зеркале лицу явно не хватало свежести. Маё похлопала себя по щекам, пытаясь вернуть бодрость коже и духу.

Ага, в самую точку. Как мне показалось, большинство прогрессистов на той вечеринке были довольно молоды, лишь некоторые средних лет. На самом деле самым старшим среди них был Сэмюель, игуанодон, который предвосхитил появление Цирцеи, но я решил, что он — один из основателей секты, уж точно, не просто обычный ее член. Молодость стала следующим критерием для выборки. Без сомнения, возможно, что и какой-нибудь восьмидесятилетний старикашка захочет духовного совершенствования на старости лет, но к этому возрасту у большинства динозавров голова уже крепко привинчена, а болты давным-давно проржавели, так что крышу не так легко сносит, как у молодежи.

Завтрак входил в стоимость номера. Есть совсем не хотелось, но она все-таки решила сходить в ресторан. Сегодня предстоял долгий день. Если не перекусить, сил не хватит.

Когда Маё протянула руку к смартфону, пришло сообщение. От Кэнты.

Я быстренько поискал в своем списке престарелых хиппи, вычеркивая всех старше тридцати, в результате стопка сократилась до каких-то двенадцати несчастных. Я спешно нацарапал имена и телефоны ближайших родственников, и список сократился до девяти, поскольку у трех жертв никого не осталось. Затем аккуратно расставил папки по местам. Должен признаться, картотеки никогда не были моим коньком, остается только надеяться, что ошибки в алфавитном порядке, которые я допустил, не пустят под откос всю работу. После этого я вышел из кабинета доктора Кэличмэн и плотно закрыл за собой дверь. Не хотелось, чтобы ее коллеги совали свой нос куда не следует.

«Привет! Поспала хоть немного? Может быть, мне стоит к тебе приехать?»

* * *

Вечером Маё позвонила Кэнте и рассказала о разговоре в полиции. Узнав, что произошло убийство, тот был поражен. Его, конечно, беспокоило, что же делать со свадьбой, но он ничего об этом не сказал. Наверное, посчитал, что для этого сейчас не время.

После непродолжительных уговоров Эрни, в основном из чувства вины, согласился проверить четыре имени из списка, а я взял оставшиеся пять. Первые два телефона не отвечали, но мне не захотелось оставлять сообщения родителям, которые, весьма вероятно, все еще горюют, касательно их детей, которых уже давно нет с ними. Нет необходимости сыпать соль на старые раны без весомой причины. Я набрал третий номер, прождал три гудка и собирался уже повесить трубку, как вдруг внезапно…

Слегка подумав, Маё послала ответ: «Не скажу, что спала как убитая, но всё в порядке. Собираюсь поехать в родной дом. Не волнуйся, я сама вполне справлюсь». Ей, конечно, хотелось, чтобы он был рядом, но в то же время вызывать к себе жалость она считала неправильным. У Кэнты есть дела, которыми он должен заниматься. Они еще не супружеская пара.

— Алло?

В ресторане не оказалось никого, кроме нее. Маё не припоминала, чтобы со вчерашнего вечера видела в гостинице хоть одного человека. Конечно, сегодня рабочий день, но и без влияния «короны» наверняка не обошлось.

— Мистер Левитт?

Женщина средних лет в фартуке приветливо пожелала ей доброго утра. Вчера, регистрируясь по приезде, Маё узнала, что эта женщина – хозяйка гостиницы.

— Что вы продаете?

— Ничего я не продаю, — ответил я.

Сесть можно было где угодно, и она устроилась за четырехместным столиком у окна.

— Ох, — сказал мой собеседник немного удивленным тоном. — Хорошо. Я не хочу ничего покупать. Вот купил вафельницу, а она мне не нравится.

— Я ничего не продаю, мистер Левитт. Меня зовут Винсент Рубио. Я частный детектив.

Хозяйка принесла завтрак. Он был в традиционном японском стиле, с жареной рыбой в качестве главного блюда. При виде приправы с тертым дайконом стал просыпаться аппетит. Поблагодарив хозяйку словами и жестом сложенных рук, Маё взяла палочки.

Какое-то мычание.

После глотка ароматного супа мисо каждая клеточка ее тела проснулась. Жареная рыба тоже была отличной, и ей подумалось, какое было бы счастье, если б это была обычная поездка.

— Мне не нужен детектив. Я не стану покупать, — пауза. — Но если хотите, можете мне рассказать.

— Нет-нет, вы не поняли, — начал объяснять я. — Я ничего не предлагаю покупать.

— Они всегда так говорят.

Когда Маё уже съела половину завтрака, в поле ее зрения попал плакат на стене. На нем был изображен молодой человек с открытым лицом, взбирающийся на отвесную скалу. Маё был хорошо известен этот персонаж – герой популярной манги. Плакат гласил: «Решение построить «Дом Л.В.М.» принято! Открытие в мае будущего года». Значит, такие планы действительно существовали… Кажется, об этом писали в сетевых новостях.

— Кто?

— Торговые агенты. Они говорят, что ничего не продают, а потом начинают что-нибудь тебе впаривать. Я в день говорю по телефону шесть часов. Доволен ли я своими электроприборами? Не хочу ли я накачать себе мышцы на животе? Какие акции у меня уже есть? Все что-то продают. И вы тоже скоро начнете рекламировать ваш товар.

Рассеянно размышляя об этом, она услышала откуда-то сбоку:

— Обещаю, не начну, — если он так уверен, что я тоже что-то стану ему втюхивать, то почему все еще со мной болтает? — Я просто хочу задать вам парочку вопросов.

— О чем?

– Вы сюда по работе? – Это подошла хозяйка, чтобы долить ей зеленого чая.

— О Джее.

На том конце провода икнули. И тишина. Но на заднем плане я слышал звук телевизора, который во всю громкость транслировал какой-то рекламный ролик. Что-то очень интересное про набор ножей.

– Да, что-то в этом роде, – произнесла Маё. Если хозяйка услышит, что здесь ее родной дом, начнутся разные расспросы…

— Мистер Левитт?

— Я слышу вас, — сказал он после нескольких секунд молчания. — Готов поспорить, вы хотите продать что-то моему сыну. Но ему тоже ничего не нужно.

– Как это непросто, в такое-то время… – Понятно, женщина имела в виду время распространения коронавируса. Она указала на плакат: – Знаете, что это?

Я вышел из себя и, горячась, произнес:

— Я, как вам еще объяснить, не хочу вам ничего продавать. Я не торговый агент. Повторяю — нет — не торговый агент. Просто я хотел побольше узнать о вашем сыне. Каким он был, пока не… пока не умер.

– Знаю. Это ведь «Лабиринт виртуального мозга»?

Снова тишина. В этот раз я подумал, что, возможно, мой собеседник повесил трубку. Я несколько раз позвал его по имени, и теперь даже телевизора не было слышно. Я готов был уже признать свою неудачу и вернуть трубку на место…

— Хотите приехать ко мне домой? — спросил мистер Левитт. — Я приготовлю нам вафли.

В обиходе его называли «Л.В.М.». Нынешняя молодежь склонна сокращать названия, если те кажутся слишком длинными.

* * *

– Этот плакат стоило бы уже снять. Проект закрыли. Но что-то в нем есть, – сказала хозяйка.

Дом мистера Левита располагался в небольшом городке Саузенд Оукс. Это спокойное местечко примерно в сорока пяти минутах езды от Лос-Анджелеса. Зеленые холмы, доброжелательные соседи и поразительное отсутствие смога. С одной стороны жилище мистера Левита было каким-то первозданным, но с другой — захламленным. Дом был завоеван тысячами телевизионных рекламных роликов и забит всякой всячиной, включая гриль, машинку по отрезанию салфеток, аппарат для сворачивания ленточек в рулончик, прибор для автоматической покраски фасадов, переворачиватель гамбургеров, жаровню для цыплят, автообвязыватель и еще массу всяких изобретений, над которыми ребята из патентного бюро, наверное, ржали год или два. Но каждый сантиметр этих полубесполезных агрегатов и всего дома в целом сиял как хромированные детали новенького велосипеда.

— У вас симпатичный дом, — сказал я, войдя в дверь и едва не споткнувшись о скончавшегося робота, предназначенного для подачи закусок.

– Обещают, что открытие состоится в мае будущего года.

Мистер Левитт развалился в стареньком кресле в гостиной, а я присел на диван, обтянутый синим чехлом, который был покрыт каким-то скользким веществом, из-за чего трудно было усидеть на одном месте, не соскальзывая.

— Это защитный гель, — объяснил мне хозяин. — В прошлом месяце ко мне приходил один парень и продал его мне. Защищает чехлы от грязи. И делает их водонепроницаемыми.

На лице хозяйки появилась слабая улыбка.

— Понятно. Очень здорово.

И отвратительно. Как будто сидишь на вазелине. Хотя, скорее всего, это и есть вазелин.

– Этот плакат я повесила в прошлом году, в начале января, так что речь идет о мае этого года. Тогда и в страшном сне нельзя было представить, что наделает коронавирус.

Мистер Левитт поставил передо мной чай в специальной гироскопической[9] кружке, которую, как я помню, советовали приобрести в одной рекламе. Предполагалось, что так вам будет легче одновременно вести машину и попивать кофе. Если вы пребываете в неподвижной среде, то эта вещь абсолютно бесполезна, но поскольку моя задница не в силах удержаться на этом диванчике, то, возможно, мне эта кружка и пригодится.

— Я там вафли на кухне готовлю. А еще высушиваю фрукты. Если хотите, покажу.

– Тут планировали воспроизвести призрачный лабиринт, так?

— Нет, спасибо, — сказал я, но увидев, как омрачилось его лицо, исправился: — Давайте посмотрим.

Мистер Левитт оказался каким-то мелким динозавром, думаю, целофизис или компсогнат. И последние годы жизни наложили свой отпечаток, он съежился еще сильнее. Человеческая личина, надетая на его миниатюрное тельце, только подчеркивала чувство утраты. На лице пролегли морщины более глубокие, чем я видел на масках динозавров старше меня на двадцать лет. Возможно, мистер Левитт изготовил эти морщины на заказ в компании «Накитара», чтобы они соответствовали его горю. Я знал одну вдову, которая так сильно переживала из-за безвременной кончины мужа в результате трагического несчастного случая, что купила в шведской компании «Эриксон» шестнадцать комплектов мешков под глазами «Бетт Дэвис» и запихала все их под маску, в глазные впадины, чтобы внешность на все сто процентов отражала ее внутренние страдания.

– Вот именно, – согласилась хозяйка. – Дело в том, что создатель этой манги – уроженец здешних мест.

— Я хотел поговорить о вашем сыне, — начал я.

— О Джее.

– Ах вот в чем дело!

— Да, о Джее. Он ведь покончил с собой, насколько я понимаю?

— Он был хорошим мальчиком, — сказал мистер Левитт и кивнул, снова согласившись с собственным высказыванием. — Он никогда не доставлял мне никаких хлопот. Некоторые дети прогуливают школу и грубят старшим. Но только не мой Джей.

Конечно, Маё знала об этом, но сделала вид, будто никогда не слыхала.

— Конечно, нет, — казалось, что мистер Левитт погрузился в ностальгию, и мне не хотелось возвращать беднягу к реальности, но я мог пробыть в этом городке лишь ограниченное время, в какой-то момент придется вернуться в Вестсайд и продолжить обзванивать родственников. — Уверен, ваш сын был просто замечательным.

– Эти места послужили прообразом города, где жил главный герой манги. Поэтому появилась идея воссоздать дом главного героя во всех подробностях. На плакате ведь прямо написано – «Дом лабиринта виртуального мозга».

Из кухни раздалось резкое «чпок!», и мистер Левитт вскочил с мягкого кресла.

— Вафельки готовы, — сказал он.

– Это дом, где лежит Адзума Рэймондзи, верно? – Маё назвала имя главного героя.

— Ну что вы, что вы, не нужно…

Но он уже вышел из комнаты.

– Да-да. – Хозяйка довольно прищурилась. – А вам тоже нравится «Лабиринт»?

Итак, я здесь не для того, чтобы кого-то жалеть. По крайней мере, таково было мое изначальное намерение. Но я ничего не мог с собой поделать, во мне поднималась волна сочувствия к этому человеку, который являет собой самое точное определение одиночества, какого я давно не видел. Мой взгляд блуждал по комнате, останавливаясь на многочисленных механизмах и приборах, которые заняли место единственного сына мистера Левитта.

На стене висело не меньше шести часов с кукушкой, четыре модели отличались по размеру, форме и цвету, но две были абсолютно одинаковыми. Должно быть, он случайно купил одну и ту же модель второй раз, сам того не осознавая. Я заметил, что все часы показывали разное время, и поскольку свои часы я утром забыл дома, то весьма запутался, сколько же времени уже сижу здесь, пытаясь не соскользнуть с дивана.

– Раньше когда-то читала.

— Это мои любимчики, — сказал мистер Левитт, появляясь с полной тарелкой блинчиков. — Они составляют мне компанию, словно старые друзья.

Услышав ответ Маё, хозяйка, казалось, несколько удивилась.

Да, поезд жалости прибывает на платформу ровно в назначенный час.

– Вы читали эту мангу? Для женщины довольно необычно…

Он поставил тарелку с блинчиками на кофейный столик, одновременно служивший аквариумом. Внутри не было рыбок, только вода, какие-то пластиковые растения и разноцветный керамический замок. Мистер Левитт пригласил меня отведать угощение.

– Да, но отрывками.

— Мне казалось, вы сказали, что готовите вафли.

– Вот как… Когда это была только манга, я даже не знала о нем. Но потом сын с приятелями увлеклись сделанным по нему аниме, и я расспросила их, в чем дело. Оказалось, что оно страшно интересное, и к тому же действие происходит в нашем городке. Вот и я стала смотреть его время от времени. Бывает очень приятно, когда там иногда появляются знакомые места. Хотя на самом деле городских сцен в каждой серии не так много.

— Ну да, но блинчики приготовились быстрее, — он схватил один блинчик с тарелки и начал откусывать мелкие кусочки. Чтобы не обидеть хозяина, я сделал то же самое. Блинчики были резиновые.

– Ведь основное действие происходит в лабиринте, верно?

— Как я сказал, — продолжил мистер Левитт, — Джей был хорошим мальчиком. И дружил с хорошими мальчиками.

— Ммм, — пробормотал я сквозь каучуковый блин.

– Да уж… Удивительно, как можно такое придумать. Интересно, что творилось в голове автора? – Хозяйка, вздохнув, снова посмотрела на плакат. – Если б не шумиха с «короной», сейчас проект был бы в самом расцвете.

— Он был очень аккуратным, я это всегда замечал. Особенно сейчас, когда большинство детей выглядят как панки.

– А когда его закрыли?

Не хотелось еще нарушать его чувство времени больше, чем оно уже нарушено, поэтому я не стал говорить ему, что мода на панков почила в бозе уже лет десять назад.

– Официальное решение было принято примерно в июле прошлого года. Но задолго до этого уже ходили слухи о его закрытии. Никто не знал, как пойдут дела с «короной» через год, и даже если б все более-менее утихло, невозможно было предположить, сколько сюда приедет туристов. К тому же если б здесь и вправду собралось много фанатов манги, то начали бы говорить об опасности распространения инфекции. Куда ни кинь, всюду клин.

— Он не упоминал о какой-нибудь религии? — спросил я. — Возможно, он искал духовного просветления?

— Нет, нет, ничего подобного. Этот дом всегда населяли атеисты.

— А его друзья… Они не казались вам странными?

В словах хозяйки не было ничего неожиданного. Токийскую олимпиаду отложили, Диснейленд закрыли… На этом фоне открытие центра, посвященного какой-то манге, выглядело нереальной мечтой.

— Странными? Нет, сэр. Очень милые ребята. Очень аккуратные, — ага, снова это слово. Я уцепился за него.

— В чем выражалась аккуратность? В их манере, в стиле?

– Так много людей этого ждали… очень жалко, – сказала Маё. Это были не просто вежливые слова, она и правда так думала.

— Конечно. Ну и одевались они всегда хорошо. Человеческие личины всегда сидели превосходно. Волосы не слишком длинные. И они очень уважали старших. Всегда следили за этим.

Ага, это уже что-то.

Хозяйка кивнула и нахмурилась:

— Они так говорили — «уважение к старшим»? Или, возможно, это называлось «почитанием предков»?

В глазах мистера Левитта вспыхнули огонечки. Ага, в конце концов, появилась какая-то мыслишка.

– Ладно бы просто жалко… Многие потеряли на этом большие деньги.

— Да… да. Звучит знакомо. На самом деле после ваших слов я уверен, что именно так они и говорили.

– Каким образом?

Мы, без сомнения, на верном пути.

– Тут такое дело… С самого начала проектом занималась не какая-то пришлая фирма, его планировалось реализовать на средства жителей. Горожане прилично в него вложились. Некоторые продали для этого земельные участки, полученные по наследству. Строительство завершено на семьдесят процентов, и затраченные деньги уже не вернуть.

— Вы не возражаете, если мы поговорим поподробнее о Джее? О том, как он умер?

– Как же так…

— Вафли скоро будут готовы, — буркнул мистер Левитт.

Маё ничего не слышала о таких событиях на своей родной земле. Эйити должен был об этом знать, но, видимо, считал, что нет смыла рассказывать все это работающей в Токио дочери.

Я и сам был рад отвлечься, правда-правда. Ничего веселого нет в том, чтобы вытягивать информацию из кого-то, кому не хочешь причинить боль. Но я уже слишком близко подошел к цели, чтобы отступать.

— Не было чего-то странного в его поведении в последние дни перед смертью? Не уходил ли он из дома, не брал ли он у вас денег?

— Он был хорошим мальчиком, — повторил мистер Левитт уже громче, в его голосе послышалось волнение. — Он никогда ничего не украл.

Посмотрев на стенные часы, хозяйка вдруг взмахнула руками:

— Я понимаю. Правда. Я имел в виду другое… — я сделал вдох, собрался с мыслями. — Он когда-нибудь говорил о прогрессе? О движении по пути прогресса?

Вероятно, хозяину эти понятия были знакомы, но времени расспросить его не было. Раздалось второе «чпок!», на этот раз громче и звонче, мистер Левитт снова вскочил и вышел из гостиной. Я уселся поудобнее на диване, отчаянно пытаясь удержаться на скользкой поверхности, и закрыл глаза. Разговор потребовал больше усилий, чем я ожидал. Будем надеяться, что Эрни повезет больше, когда он будет общаться с родителями в Ньюпорт Бич, ребенка которых постигла та же судьба. Как минимум, его там, скорее всего, не будут кормить всякими малосъедобными штуками. Я откусил еще кусочек от своего блина.

– Простите, пристала к вам с пустым разговором…

Мистер Левитт вернулся из кухни с грудой вафель, возвышавшейся на тарелке, как ацтекская пирамида. Он молча поставил их рядом с блинами, затем выпрямился и снова вышел из комнаты. Неужели я слишком сильно надавил на него? Огорчил беднягу? Это совершенно не входило в мои планы.

В задней комнате раздалось какой-то шебуршание и грохот, и через несколько минут мистер Левитт вернулся, держа в руках скомканный лист бумаги, вырванный из тетрадки. Сопя, как зомби, он прошел через комнату, еле волоча ноги по пушистому ослепительно-чистому ковру, и молча протянул мне эту бумажку. Я взял ее за один конец, уже догадавшись, что это может быть, и прочел.

– Ничего.

Разумеется, записка была написана твердой рукой: НЕТ СМЫСЛА ЖИТЬ ДАЛЬШЕ БЕЗ ПРОГРЕССА.

— В тот день мы собирались пойти понаблюдать за птичками, — сказал мистер Левитт, когда я передал листок обратно в его трясущиеся руки. — Я встал пораньше, достал фотоаппараты, бинокли, все уложил и приготовил, а потом пошел будить сыночка. Последние несколько дней он был в таком возбужденном состоянии, говорил, что его жизнь пошла в гору и ему самому уже лучше, что ему пойдет на пользу это небольшое фото-сафари.

– Пожалуйста, завтракайте. Скажите, если еще чаю…

— И? — поторопил его я.

— И… он так и не проснулся, — мистер Левитт закашлялся. — А я все пытался разбудить его, тихонечко так, но он не двигался. А в руке… в руке у него был пузырек с моим снотворным, насколько я понял…

И она отошла в сторону.

Записка с упоминанием прогресса, «аккуратные друзья» Джея, почитание предков — все это именно то, за чем я сюда и пришел. Остальное — просто слезливая история, без сомнения, очень трагичная, но не настолько важная для нашего дела, чтобы мне еще задерживаться здесь.

— Спасибо, что вы уделили мне время, мистер Левитт, — сказал я, пытаясь встать с дивана, не заработав в процессе грыжу. Сегодня мой «костюм» мне был тесен, должно быть, благодаря картошке фри, которую я тоннами поглощал во время заточения Руперта в квартирке над офисом, кроме того довольно сложно перемещаться, пока не поднимешься из этой ванны со склизким желе.

Маё снова взглянула на плакат и заметила на нем слова: «Автор – Кацуки Кугимия». В уголке ее памяти нарисовался щуплый низенький паренек, вечно глядящий себе под ноги. Они учились вместе с восьмого класса. Кто бы мог подумать, что этот неприметный мальчик создаст произведение, вызвавшее настоящий бум по всей Японии…

Но мистер Левитт был настойчив, если не сказать больше, и пока я шел к двери, он рысцой бежал сзади. В последнюю минуту он внезапно оживился и стал энергичнее, чем был все те полчаса, что я пробыл у него.

— Прошу вас, останьтесь, — умолял он. — Я поставил печенье в печку, на максимальной скорости оно будет готово максимум через две с половиной минуты.

Она вспомнила. Умерший от болезни Наоя Цукуми и Кацуки Кугимия дружили и всегда были вместе. До своей болезни Цукуми был лидером, поэтому про Кугимию шутили, что он – его вассал.

— Мне очень хотелось бы остаться, — стал объяснять я. — Но мне нужно идти. Простите, что побеспокоил вас.

— Я понимаю, — сказал он тихо и монотонно. — Все уходят.

По словам Момоко, на предстоящей встрече выпускников собирались почтить память Цукуми. Видно, поэтому и собрался приехать обычно занятой Кугимия…

Не сказав больше ни слова, он отвернулся, сердито пошлепал в гостиную, плюхнулся на диван и соскользнул на пол, где остался лежать, свернувшись калачиком.

Господи. Ну я же не железный.

Покончив с завтраком, Маё принялась за косметику в своем номере, когда на ее смартфон пришло сообщение. Оно было от Какитани. Тот спрашивал, не будет ли она против, если он заедет через час. Маё ответила, что это подходит.

Мы несколько часов играли в пачизи.[10] Я каждый раз выигрывал, несмотря на полное непонимание правил, но мистер Левитт сидел все это время с улыбкой до ушей. Я вообще-то занимаюсь частным сыском не для того, чтобы кого-то веселить, и я чаще приношу неприятности, чем радость, но в тех редких случаях, когда я могу делать добрые дела (мои приятель аллозавр-еврей называет это «мицва»[11]), то очень рад, что не беру за это денег.

Вафли были ужасны.

* * *

Потом с гостиничного телефона она позвонила администратору и попросила продлить аренду номера. Было ясно, что сегодня вернуться в Токио не выйдет.

— Передозировка снотворного, вероятно, секобарбитала, — сообщил я Эрни, когда вечером вернулся в офис. — И предсмертная записка, в которой есть указание, что он ушел от прогрессистов.

— Я тебя переплюну, — ответил напарник.

Когда она завершила приготовления, снова позвонил Какитани. Он ждал перед гостиницей.

— Да?

Эрни вытащил фотографию молодой хорошо одетой девушки, чуть старше двадцати, стоящей в центре быстроходного катера посреди неизвестного озера. У пупка маленькая родинка — это фирменный знак корпорации «Накисоба», дочерней фирмы «Накитара», крупнейшего производителя личин. Кроме этого обе компании занимаются сложной электроникой, компьютерами, издательским бизнесом, производством фильмов и выпуском презервативов, но это уже дело десятое. Девочка на фотографии казалась довольно счастливой, улыбалась и махала фотографу, положив вторую руку на кокетливо приподнятое бедро.

Маё сразу же вышла. У припаркованного на улице седана стояли две фигуры: Какитани и какой-то молодой мужчина. Оба были в костюмах. Ожидая увидеть патрульную машину, Маё немного удивилась, но потом подумала, что так они привлекут меньше внимания.

— И это у нас?…

— Кристал Ридс — подсказал Эрни. — Диплодок. Наследница крупнейшей фабрики по производству карандашей Ридса.

— А что, карандаши так выгодно производить?

Она села на заднее сиденье рядом с Какитани. Молодой человек, видимо, был водителем.

— Уже не особо, — признал Эрни. — Они покатились вниз с тех пор, когда все заполонили компьютеры, но все еще активно торгуют со школами. Смысл в том, что у этой семейки есть денежки.

— Дай-ка догадаюсь — большая часть этих денежек из их кармана перекочевала к прогрессистам.

– Успокоились немного? – спросил Какитани, когда машина тронулась.

— Даже круче. Они еще и дома своего лишились. Он был записан на Кристал по каким-то малопонятным причинам, связанным с налогообложением, и она в минуту религиозного экстаза переписала его на эту секту. Через шесть месяцев, заплатив адвокатам около двухсот тысяч баксов, они отвоевали его обратно, но это было роковой ошибкой со стороны ее родителей.

– Да, более-менее.

Они послали двух динозавров из Невады, которые утверждали, что они специалисты по «экстракции», проще говоря, по похищению таких вот девочек из логова сектантов, разумеется, выполнили свою задачу, доставили девчонку в безопасное место для депрограммирования.

— Они психотерапевты?

– Понимаю, что для вас в этом мало приятного, но, чтобы быстрее поймать преступника, очень просим помочь следствию.

— Нет, всего лишь группа захвата. Ее родители наняли специалиста из Нью-Йорка, чтобы вытрясти весь этот прогресс из ее башки. Они сказали, что его зовут Стайер. Фрэнк Стайер.

— Интересно, не знаком ли с ним наш доктор Борежар, — сказал я.

– Я понимаю – и очень на вас рассчитываю.

— Дело в том, что девчонку держали в безопасном месте, поскольку родители беспокоились, что конкуренты, другие производители карандашей, воспользуются этой ситуацией. Я не говорю уж о том, что им, вероятно, самим бы стоило провериться на предмет мании преследования. И вот через несколько дней, как их дочку предположительно вылечили, она умерла.

– Спасибо. Тогда начнем. Не вспомнилось ли вам что-нибудь, связанное с инцидентом? Даже какая-нибудь мелочь?

— Самоубийство?

– Я вчера снова думала об этом.

— Нет, — сказал Эрни. — Неудачная попытка ограбления.

– И ничего?

— Это неплохая причина.

– Простите.

— Погоди, дослушай. Родители засунули девчонку в один из складов своей фабрики на Лонг Бич, в меблированный офис на втором этаже, откуда видна была территория всего склада. В тот вечер, как говорят копы, какие-то воры вломились туда, она попыталась помешать им, и ее убрали. Они расстреляли ее так, что родители потом с трудом опознали тело.

Я взял карандаш со стола и посмотрел на него. На карандаше было написано «Номер 2». Разумеется, на самом кончике, рядом со стирательной резинкой маленькие зелененькие буковки гласили «ПРОИЗВОДСТВО КОМПАНИИ „РИДС“». Такие же карандаши были разбросаны по пластиковому контейнеру, предназначенному для хранения бумаг. Может быть, это судьба.

– Вам не за что извиняться. Такие случаи бывают часто.

— Ну в этом нет ничего странного, — сказал я. — На Лонг Бич ограбления со взломом происходят каждый день.

Кивнув, Маё задумалась над словами Какитани. Какие случаи? Когда убивают безо всякой причины? Или когда причина убийства существует, но родственники о ней не догадываются?

— Конечно, — ответил Эрни. — Но вот в чем загвоздка: тамошние воры не новички. Они знают свое дело. И знают, куда за каким товаром идти. Склад карандашей не самая дойная коровка, он был окружен шестьюдесятью такими же складами с той лишь разницей, что в них можно было поживиться мебелью, бытовой электроникой, ювелирными изделиями…

Я швырнул карандаш на стол и встал. Уже поздно, мне нужно поспать, но мой мозг продолжал работать достаточно напряженно, чтобы заставить меня снова проявить какое-то подобие деятельности. И я подытожил:

Маё показалось, что Какитани имел в виду второе. Наверняка он думает, что живущая в Токио дочь может не все знать о своем отце, оставшемся в провинции.

— Итак, мы имеем три смерти, две в результате передозировки, одна — в автокатастрофе, — и всякий раз неприятности происходят со здоровыми молодыми динозаврами через несколько дней после их выхода из секты прогрессистов. Кроме того есть свидетели, которые утверждают, что непосредственно перед встречей со старухой с косой они хорошо себя чувствовали и не казались подавленными…

К сожалению, Маё не могла это отрицать. Уехав в столицу поступать в университет, она устроилась на работу и зажила токийской жизнью. Приезжала домой разве что пару раз в год, и то обычно одним днем. Она даже не могла толком ответить, чем в последнее время занимался отец. Наверное, так было еще до ее отъезда из дома. Маё не могла припомнить, чтобы она интересовалась делами отца. Да и не пыталась интересоваться. Не то чтобы она не любила отца – и любила, и уважала. Но при этом старалась, чтобы они с ним не вмешивались в дела друг друга.

— И, по крайней мере, в случае с Рупертом, — встрял Эрни. — У одной из жертв самоубийства не было даже рецепта на лекарства, которые предположительно послужили причиной смерти.

— Это что-то новенькое.

— Я выяснил это только сегодня, — сказал Эрни. — Обыскал, черт возьми, чуть ли не каждую аптеку в городе. Такой рецепт нигде не записан, а пузырек, найденный у него в руке, был пустой и безо всяких опознавательных знаков.

Предки Камио из поколения в поколение работали здесь учителями. Прадед преподавал обществознание, дед – английский. Эйити, по его словам, не представлял себе другой работы, кроме учительской, и при поступлении в университет сомневался лишь в том, выбрать ли англо-американскую, японскую или китайскую литературу. Он считал, что в любой стране классическая литература представляет собой кладовую человеческой мудрости и может служить путеводителем для воспитателя детских душ. В конце концов он выбрал японскую литературу, и причина этого была проста: ведь и учитель, и ученики – японцы.

— Тебе этого достаточно? — спросил я напарника. — Ты готов отказаться от своих слов про то, что это лишь совпадения, и работать сообща со мной?

— Мне что снова придется напялить на себя все эти парадно-выходные тряпки?

— Блин, да можешь надеть, что хочешь, — ответил я. — Хоть голым иди, мне плевать.

Когда Маё достигла сознательного возраста, Эйити уже был известной фигурой в родном городке. Здесь жило немало семей, с которыми Камио общались еще со времен прадеда и деда, но главное, он был известен своей преданностью делу воспитания учеников. Маё часто слышала, что проблемным детям – и именно потому, что у них были проблемы, – он по-родственному помогал советом. Бывало даже, что становился на сторону ученика в конфликте со школой. Еще в младшей школе с Маё обращались как с дочкой Камио-сэнсэя. Тогда она еще не видела в этом ничего плохого – лишь одобрение в адрес Эйити. Вряд ли кому-то может быть неприятно, если хвалят его отца.

— Заткнись и запрыгивай в машину, малыш.

Но с переходом в среднюю школу ситуация изменилась. Учеников стало меньше, осталось только два класса. Когда отец вставал у доски, Маё становилось неудобно и она сидела, опустив глаза. Эйити Камио оказался не только добрым и понимающим преподавателем. У него обнаружилась и неизвестная раньше Маё твердость – он жестко реагировал на неуважительное отношение учеников, не спускал незначительных нарушений дисциплины. Что было вполне естественно.

Однажды она увидела одноклассников в игровом центре рядом со школой. Один из них, заметив Маё, стал что-то шептать приятелям. У нее появилось неприятное предчувствие, которое через несколько дней подтвердилось. Этих ребят вызвали в учительскую и сделали им замечание. Сказали, что о них сообщил местный житель. Но одноклассники не поверили. Они заподозрили, что это Маё настучала на них Эйити, и раздули этот слух. С этого дня некоторые одноклассники стали относиться к ней с подозрением.

Конечно, случались не только неприятности. Многие ученики обожали Эйити, а к ней относились так же доброжелательно, как и к другим товарищам. Но сказать, что учеба в средней школе протекала беззаботно, было бы неправдой. Понимая, какое положение занимает отец, Маё старалась не только тщательно соблюдать все школьные правила, но и ни в коем случае не получать замечаний от других учителей. Она должна была показывать успехи в учебе – и молчать, если ей что-то не нравилось. Должна была изображать из себя молчаливую скромную отличницу.

Естественно, ей приходилось держать дистанцию с отцом. И даже дома эта дистанция сохранялась.

11

Эйити, наверное, понимал это ее отношение к себе. Вернувшись из школы домой, он не становился «дочкиным папой». Он не читал ей нотаций, но относился к дочери-школьнице как ко взрослой.

К тому времени, как мы приехали в Голливуд и начали подниматься на вершину каньона Лорель, я уже достаточно накрутил себя. Я был на взводе из-за того, что под прикрытием секты, возможно, проворачиваются неблаговидные делишки, но еще больше из-за того, что меня, вероятно, держат за дурачка. Когда Руперт умер, он был на моем попечении. Ладно, формально доктор Бо объявил его вменяемым, но это не дает права забывать, что изначально во всю эту заваруху втянул его именно я. И мне очень не по душе, когда я выгляжу полным идиотом.

Такие отношения сохранились и когда Маё перешла в старшую школу. Возможно, Эйити не смог в одночасье превратиться в доброго папочку. А уж Маё в то время тем более стеснялась проявить теплоту.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от… той женщины, — сказал мне Эрни. — Давай все разговоры с ней буду вести я.

В таких отношениях с отцом прошли три года учебы в старшей школе. С тех пор и до сегодняшнего дня отец и дочь не стали ближе ни на шаг.

— Без проблем, — сказал я, хотя понимал, что на самом деле проблемы существуют, и очень большие. Не обращать внимания на Цирцею в ее присутствии это все равно, что игнорировать слона в горошек, танцующего самбу в знаменитом нью-йоркском ресторане «Русская чайная». Она все чаще и чаще фигурировала в моих мыслях с момента последней вспышки феромонов во время похорон Руперта, и должен признаться, частенько это божественное создание посещало меня и во снах, причем довольно пикантных.

Мы подъехали к внешним воротам и обнаружили, что они, как и следовало ожидать, заперты, а рядом находится охранник. Понятное дело, не особо сговорчивый. Это был тот же парень, что и в прошлый раз, но он нас не узнал.

5

— Мы были здесь несколько недель назад, — сказал я. — На встрече. Ну, вы понимаете, о чем я. На встрече.

Его рука на этот раз не потянулась к кнопке на воротах.

Машина приехала в до боли знакомое место. На улице стояло несколько патрульных машин и полицейский фургон, а перед входом в дом Камио дежурили двое полицейских в форме.

— Да мне плевать, даже если вы приезжали сюда на день рождения самого папы римского — хм, я бы не удивился, если бы подобное мероприятие проводилось именно здесь, — вы все равно не можете проехать внутрь без пропуска.

— А не могли бы вы позвонить? Это все, о чем я прошу.

При виде родного гнезда Маё, выйдя из машины, глубоко вздохнула. Дом в японском духе, окруженный живой изгородью, когда-то построил дед. Стены и крышу раз в несколько лет подновляли, и поэтому там и сям была заметна смесь японского и европейского стилей. Маё вновь увидела дом после долгого перерыва и, как архитектор, не могла не отметить, что он оставлял несколько странное впечатление.

— Если у вас нет пропуска…

— Всего один вшивый телефонный звонок! — заорал я, а затем снова понизил голос: — Скажите Цирцее, что это ее друг, с которым она виделась на похоронах, и все. Она…

— Пожалуйста, разверните машину. Это частная собственность, сэр, и не я придумывал правила.

Дверцы патрульных машин и фургона распахнулись. Из них вышла группа мужчин в костюмах. Почи у всех на лицах были медицинские маски. Это выглядело угрожающе, но за время «короны» к такому вполне привыкли.

— Я очень ценю это…

— Я не думаю, — отрезал охранник. Теперь он надвигался на нас, но вместо типичного для динозавров угрожающего оскала зубов и расстегивания перчатки, он отдернул полу пиджака и сверкнул пистолетом. Нет, вы только подумайте, пистолетом!!!

Один из мужчин подошел к Маё. На лице без маски – узкие лисьи глаза. Пристально глядя в лицо Маё, он спросил у Какитани:

— Это отвратительно, — не смог сдержаться Эрни. Я увидел, как это почти осязаемое отвращение поднималось по его горлу, языку, прямо к губам. Динозавры, особенно старшее поколение, испытывают сильное отвращение к искусственному оружию, и Эрни не исключение.

– Это она?

Но охранник не сдвинулся ни на сантиметр, и даже не попытался прикрыть оружие. Ему не было стыдно.

– Да, это госпожа Маё Камио, – ответил тот и повернулся к ней. – Вот коллеги из префектурального штаба полиции приехали на помощь…

— Ну что, парни, вы все еще хотите проехать?

– А, да, конечно. – Она не представляла, как полагается общаться с людьми такого сорта.

Пистолет сверкал в лучах заходящего солнца, ствол был новеньким и блестящим. Вероятно, из него никогда и не стреляли, но я не стал бы рисковать, ведь отсутствие практики не гарантировало промах.

Эрни перегнулся через меня и высунулся в окошко.

– До какого времени вы жили в этом доме? – неприветливо спросил мужчина с узкими глазами, даже не представившись. Маё про себя прозвала его «Дядюшка Лис».

— А теперь слушай сюда, ты, мелкий кусок компсогната, возьми чертову трубку и скажи своей хозяйке, что два джентльмена, с которыми она мило болтала на недавней вечеринке, хотят ее видеть…

— Это невозможно, — возразил охранник. — Разворачивайте машину. Я больше повторять не буду.

– Уехала примерно двенадцать лет назад.

Его рука медленно скользнула к пистолету на бедре, остановившись на рукоятке. Я с ворчанием столкнул Эрни с коленок, чтобы он снова уселся на свое место. Благодаря напарнику я и так каждый день вляпываюсь в неприятности, не хватало еще, чтобы меня застрелил за нарушение границ частной собственности какой-то охранник, вообразивший себя Чарльзом Бронсоном среди динозавров.