К обеду на судно опоздал, задержался в Тралфлоте. Вхожу в кают-компанию, чтоб попросить у буфетчицы стакан чая. Наша Полина стоит ко мне спиной, протирает вилки. Возле нее вертится электрорадионавигатор, пижонистый такой малый, из черноморских. Спрашивает Полину: «Будешь моей женой?» Она не задумываясь отвечает: «Женой от Нордкапа до Нордкапа?»

Полину знаю неплохо. Она больше десяти лет ходит в море, да и со мной уже третий рейс. С нею хлопот не бывает. Если и заведет дружка, то все у нее проходит аккуратно, и даже помполит мой, враг всякого «разложения», беспомощно разводит руками, потому как Полина ни одной зацепки ему не дает. А в этот раз бедному Дмитрию Викторовичу забот достанет. Кроме Полины, судовые женщины из новеньких, с ними всегда бывает труднее.

Впрочем, надо сказать, что разговоры про «любовь» на море по большей части остаются только разговорами. Судовая обстановка отнюдь не способствует сближению между мужчинами и женщинами, работающими четыре или шесть месяцев в океане в условиях одного и того же судна. Только людям на берегу, и особенно рыбацким женам, это представляется в ином свете.

Конечно, «имеют место быть», как любит выражаться наш помполит, разные романтические и попросту «истории», но весьма редко. А вот в силу того, что про один и тот же случай рассказывают моряки, переходя с судна на судно после каждого рейса, молва удесятеряет нехорошую славу «морских» женщин, хотя они подчас скромнее многих осуждающих их береговых сестер.

Как ни странно это выглядит на первый взгляд, но именно их малочисленность на судне, шесть-семь женщин из обслуживающего персонала на сотню молодых, здоровых мужчин, способствует обстановке воздержания. К этому добавляется и то обстоятельство, что судовые условия не позволяют ничего скрыть от посторонних глаз, еще одно препятствие к сближению. Командиры, живущие в отдельных каютах, в подавляющем большинстве люди семейные, по приходу в порт их будут встречать жены, и женщины на судне знают об этом. Матросы живут в общих каютах, а для любви всегда требовалось уединение, его на судне не так-то просто найти. Кроме того, в среде моряков едва ли не с первого рейса укореняется убеждение, что судовые женщины относятся ко второй категории, что ли, а вот те, что на берегу, эти — да… Заблуждение, конечно, только оно определяет их отношение к буфетчицам, поварихам, официанткам, прачкам.

Но это чутко схватывают женские души, в них рождается подсознательный протест. Они ведь точно знают, что и неплохой вроде малый, а подъезжает с любезностями не от всего сердца, а для утоления мужской жажды. И добро, хоть и потом бы, в другом мире, на земле, утолял, а то ведь понимает: любить будут от «Нордкапа до Нордкапа»… Есть такая формула для обозначения «любви в море», и, стало быть, только в море. Мне и самому доводилось наблюдать, как меняется психология мужчин, их отношение ко всяким судовым связям по мере приближения траулера к самому северному мысу Европы, за которым восемнадцать часов хода до Мурманска. Все береговое стремительно растет в цене, и так же быстро обесценивается все то, чему еще недавно придавалось значение, что через сутки-двое будет оставлено вместе с судном. Человек уже не хочет верить, будто именно он мог обещать нечто, строить общие планы на береговое завтра. А если и помнит об этом еще, то с легким сердцем списывает на морские условия, в которых каким только образом не поступишь. Ну а сейчас это все позади. Нордкап все ближе и ближе… Впереди — берег, долгожданный, таинственный, полный истинных жизненных благ, они не чета жалким корабельным радостям… Психологическая модель примерно такова, думаю, и моряки ее честно примут, да и не только они виноваты в ее существовании.

И пусть знают жены моряков, что страхи их необоснованны. Если и выступаю за отзыв всех женщин с флота, то по другим причинам, психологическим. Убежден, что тяготы долгого рейса переносились бы легче, если б морякам ничто не напоминало о недоступном береге. А женщины на судне хоть и настолько к концу рейса примелькаются, что и пола их вроде не различаешь, они, конечно, напоминают все-таки, напоминают…

Да и других хлопот с ними много. Однажды чуть было в морозильной камере труп не привез в Мурманск.

Наша прачка с мужем была в рейсе, мотористом Васей Сукачевым. Работали мы на банке Браунс, у берегов полуострова Новая Шотландия, серебристого хека там брали, осталось промышлять недели три. Приходит она к врачу и просит сделать аборт. Тот ни в какую, не имею, мол, права, и отсылает прачку ко мне. Иным кажется, что аборт вроде и несложная вещь, только никто с точностью, никакой врач не скажет, чем все это может кончиться. А тут еще судовые условия, открытое море, и наш доктор спец по этой части неважнецкий, терапевт по профессии, прав у него делать такие операции нету.

Говорю ей: «Какая в этом необходимость? Ты замужем, детей у вас нет, скоро в порт, рожай себе на здоровье». — «Нет, говорит, не буду рожать». — «Терпи, говорю, до порта, время позволяет. Или пересажу на плавбазу, там все сделают. Или домой отправим на попутном судне, тут вроде «Капитан Демидов» собрался в Мурманск… А муж, кстати, о твоем намерении знает?» — «Нет, говорит, не знает…» — «Так посоветуйся с ним, а завтра приходи, будем думать»…

Ушла, вроде бы убедил ее. А ночью будят меня. Умирает, мол, наша прачка. Сама над собой кощунство учинила… Известное дело, большая потеря крови. Пытаясь устранить кровотечение, судовой врач использовал все местные средства, но, не будучи специалистом, справиться с бедой не мог.

На утреннем капитанском радиосовете флагман собрал в эфире судовых врачей, и сообща порешили бежать нам в Галифакс, случай, мол, тяжелый, необходимы стационарные условия.

Случай, действительно, оказался тяжелым. Когда мы примчались в канадский порт Галифакс и передавали больную карете «скорой помощи», заблаговременно заказанной по радио, врач Питер Наливайко из госпиталя Святой Виктории, обслуживающего моряков, сказал мне, пересыпая украинскую речь английскими словами, — он был выходцем из украинской общины, еще до революции основанной в Канаде:

— Хиба ж можно таку зверству над собою вчинять? She is скаженна баба… Трошки б ишшо — eight or ten hours и — death, смерть…

Было время, когда в установлении равноправия между мужчинами и женщинами через разрешение слабому полу заниматься исконно мужскими делами существовал некий смысл. Но этот процесс, на мой взгляд, зашел слишком глубоко. Мужчины забыли о различиях в психологии и физиологии женщин… Может быть, эта забывчивость нам удобна, и мы используем жен, дочерей и матерей своих там, где сами давно перестали работать. Настала пора серьезно подумать о новом раскрепощении женщин, об освобождении их от равноправия с нами.

Глубоко убежден, что женщин нельзя посылать на работу в море, хотя бы на промысловых кораблях. К сожалению, они снова уходят в дальние и долгие рейсы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Седьмой день плавания. Утром в первый раз бросили экспериментальный трал, в порядке обтяжки оснастки и тренировки экипажа. Пусто, конечно… Трал пелагический, разноглубинный. Рыбы в придонье становится все меньше, будем гоняться за косяками в поверхностных слоях океана.

До побережья Исландии двести двадцать миль. В рубке смотрю по карте на иззубренные берега этого странного острова, где вулканы и гейзеры соседствуют с вечными льдами. Вспоминаю Эйрика Рыжего и его сына, Лейва Счастливого, за пятьсот лет до Колумба открывшего Новый Свет, страну Винланд.

Едва слышно шепчу неудобные для русского произношения названия на карте: впадина Рейдарфьярдардьюн, отмель Лаунганесгрунн, порт Сейдисфъёрдур, бухта Хьеродефлоун…

Снова вытащили трал. Научники регулируют приборы. Трал принес четверть центнера дерьмовой рыбы путассу. Тощая, бледная немочь, а не рыба. Матросы называют ее «потаскухой». Было там и несколько кальмаров.

Следующее траление принесло уже полцентнера сельди. Андрей Петрович, руководитель экспедиции, сварил из сельди отменную уху, пригласил меня отведать. Рассказал, о чем толкуют мои ребята на траловой палубе. Он ведь больше общается с матросами, нежели я.

Один из добытчиков говорит:

— Море всегда накормит. Никогда его не брошу.

— А мне лишь карман поднабить, — ответил второй. — Поднаколочу бабок — и на берег.

— На машину коплю, — вздохнул третий. — Повезет в этом рейсе — должно хватить уже…

— С Волковым пролова не бывает, — сказал кто-то еще.

— Эх, вы, мать вашу эдак, — обложил всех трал-мастер. — К морю относитесь, как к проститутке. Удовлетворились — и в сторону. Волосаны!



Тринадцатый день рейса. Ночью приснилась Галка. И стало мне так грустно, во сне еще грустно, защемило сердце, по-моему даже плакал. Проснулся на смене вахт второго штурмана и старпома, понял, что больше не уснуть, оделся и вышел на мостик.

Траулер шел сквозь группу других кораблей. Собрались здесь в основном дрифтеры. Они с вечера выметали сети и теперь качались на них. Зыбь от позавчерашнего шторма еще не улеглась. В этом сонмище огней и буев, ограждающих дрифтерные сетные порядки, нам нечего делать, трал здесь не спустишь…

— Идем на южный край группы, Игорь Васильевич, — доложил старпом. — Оно, конешное дело, рыбы там — кот наплакал… Вся рыба здесь.

Он обвел рукою вокруг. Со всех сторон горизонта пестрели рыболовные огни собравшихся сюда со всей Европы дрифтеров.

— Да только с тралом нам в эдакой каше и милю не пройти…

— А зачем вам рыба? — подал голос дежурный научник. — Пока мы на борту — план для вас не существует, вам экспедиционные идут…

— Ваших экспедиционных едва хватит на приличный разгон в «Полярных зорях», — буркнул мой чиф-мейт[20].— Ишь ты, рыба не нужна… Рыбаку она всегда надобна. Сам ли он по себе, или с вами, лоботрясами, болтается в океане, как дерьмо в проруби…

— Да если б не мы, — начал было научник, но я прошел на середину мостика, и по виду моему они поняли, что дальнейших препирательств не допущу, оба умолкли.

«Рано собачитесь, — подумал я. — Ведь всего лишь тринадцатый день рейса…»

Во время завтрака в кают-компании Андрей Петрович принялся рассказывать об овцебыках. Он видел их на Шпицбергене, фотографировал. Сейчас принес снимки, восхищался их, овцебыков, невозмутимостью и своеобразной красотой.

— Реликтовые животные! Современники мамонтов! А какая шерсть… Сплошняком!

— Отрез на валенки, — подал реплику электронавигатор.

Мне он явно не нравился, суетлив больно, всюду обходится без мыла. Вот и сейчас, увидел, как он выскользнул из-за стола, не спросив, между прочим, разрешения у меня, ладно, морковку ему начищу позднее, и вот из репродуктора грянуло: «То ли буйвол, то ли бык, то ли тур…»

Это он рассказ начальника экспедиции музыкально проиллюстрировал.

Дмитрий Викторыч, помполит, заволновался, заерзал на месте.

— Что с вами? — спросил я его.

— Не положено, — сказал помполит. — Эти песни команде слушать нельзя.

— Они что, запрещены?

— Нет, — ответил Дмитрий Викторович, — только их не рекомендуют…

Тут он поднял глаза в подволок кают-компании.

— Там ведь моя вотчина, Дмитрий Викторыч, — усмехнулся я. — Не туда смотрите.

— Да его весь мир слушает! — взвился электронавигатор, но я усадил его взглядом на место.

— У меня люди на фабрике знаете как под него молотят, — вступил в разговор технолог. — Производительность труда повышается на тридцать три процента.

— Как это вы сосчитали? — спросил язвительно дед. — На компьютере небось?

— На арифмометре, — грубо ответил технолог.

Они не любили друг друга, старший механик и мой зам по производству.

Тем временем понеслась песня про комплексную бригаду и зоопарк. Помполит качал головой, и великое сомнение проступало на его лице.

— Кощунство, — произнес Дмитрий Викторович наконец. — Это что же получается? Он против комплексных бригад? А ведь это наиболее прогрессивная форма научной организации труда… Разве я не прав?

Мне стало жалко помполита, и я сказал:

— Шуточная ведь песня, Викторыч, поймите это…

Беда с этими песнями. Ежели по всей справедливости, то трансляция их запрещена правилами техники безопасности вообще. Любая музыка исключается во время спуска и подъема трала, при обработке рыбы на фабрике и палубе, при любых авральных работах. Собственно, это очень просто: взять сейчас и напомнить помощникам соответствующий пункт. Вот и прекратил спор… Но только не знаю промыслового судна, где обходятся без музыки при палубных работах. И прав технолог: под эти песни матросы работают сноровистее, легче. И не опасайся, дорогой Дмитрий Викторыч… Те, кто не рекомендует гонять для матросов песни про тура и зоосад, находятся сейчас за тысячи миль от нашего судна. А если дойдет до них слух — скажу, что сам разрешил, капитанской властью.

Вялый у меня этот первый помощник, безынициативный, целыми днями сидит над списками экипажа, составляет комиссии, комитеты, бюро — все это на бумаге. А общесудового собрания еще не провел, хотя завтра будет две недели рейса…

Перед обедом помполит пришел ко мне со списком тех, кто крепко поддал на отходе, да и в море пытался потянуть хмельное состояние.

— Как мы будем их обсуждать, Игорь Васильевич? Поодиночке или скопом?

Список был длинным.

— Особых нарушений не заметил на отходе, Викторыч?

— Вы предлагаете их всех простить?!

— Ну зачем такие крайности… Только давайте пока без особой крови. Ведь теперь мы в открытом море. Людям работать еще и работать без малого четыре месяца. Конечно, поговорим про этих гавриков, пожучим их… и премию скостим. А вы вот этот документ, Викторыч, посмотрите. Любопытно.

И протянул помполиту «Обязательное постановление начальника Мурманского рыбного порта». Параграф 121-й из раздела «Буксирные работы» гласил: «В случае отсутствия на судне, которое должно буксироваться, необходимого количества экипажа, и если часть его находится в нетрезвом виде, составляется акт в присутствии портнадзирателя о невозможности буксировки».

Лицо у помполита вытянулось, он вернул мне «Постановление», неуверенно улыбаясь.

— Как видите, официальный документ, Дмитрий Викторыч, имеющий нормативный характер, прямо утверждает, что есть-таки у нас «мутильщики» на флоте.

— Вы, конечно, шутите, Игорь Васильевич… Такого теперь не бывает. Может быть, раньше…

— Вы правы. Шучу… Теперь такого не бывает.



После обеда идем компасным курсом шестьдесят градусов, поправка компаса — минус 20. Обходим группу дрифтеров восточнее.

По просьбе научников протопали к зюйд-осту более двух часов, прихватили косячок сельди и начали подводную фотосъемку. Миша Заферман обещал мне подарить фотографии Сельдяного короля. Он видел его прошлым летом в Норвежском море, ухитрился снять на пленку.

Это было бы здорово! У меня есть только рисунки Короля… А фотографии — это уже достоверно. Только вот обманет меня Миша Заферман.

Забегая вперед, скажу: будто в воду глядел. Нет у меня снимков Короля… Одни рисунки да неисполнившаяся мечта.

Вечером радист принес радиограмму из Мурманска. Предписывают идти мне через неделю на Фарерские острова и ждать там БМРТ-412. Он идет домой из Северо-Западной Атлантики. Я передам экспедицию, а сам по дуге большого круга побегу через океан, к другому его берегу, заниматься настоящим делом.

Двадцать первый день рейса. Словно египетские пирамиды выросли вокруг нас каменные конусы Фарерских островов. Лежим в дрейфе в Фугле-фьерде. Наше место: 62 градуса 24,5 минуты северной широты и 6 градусов 41,5 минуты западной долготы.

За кормою — остров Кунё.

Раннее утро. Медленно наползает с востока рассвет. Весело светятся огоньки прижавшихся к скалистым берегам селений Мюгедаль и Видерайде. Подмигивает маяк на мысе Кадлур острова Кальсё.

На мостик пришел радист и протянул мне радиограмму. В ней говорилось, что БМРТ-412 ждет нас у южных Фарер. Либо путаница, либо ну их подальше… Ведь мы же стоим у северных островов.

Рассветает. Попробую перейти западнее, а радисту накажу связываться с ними еще, пусть уточняют свое место.

А днем, пока ждали подхода этих счастливчиков, бегущих домой с полными трюмами мороженой трески, отошли от Фарер подальше и принялись таскать окуня. Подъемы были не ахти, тонна-полторы за час траления, но и то хлеб, окунь шел крупный, годный на шкерку, матросы оживились, соскучились по работе.

Мы подались немного севернее, а по долготе на три градуса к весту. Начальство на берегу все переиграло. Научников возьмет другой траулер — «Добролюбов». А в ожидании его подхода берем окунишку. Его никто ведь не ловит, кроме нас, русских рыбаков. Правда, исландцы промышляют эту рыбу тоже, чтоб делать из нее филе и продавать опять-таки нам. Фосфору много в окуне. Матросы в рейсе наделают балыков из него, так эти высохшие тушки светятся в темной каюте, как гнилушки в лесу. А когда промышляешь рядом с иностранцами и в прилове с треской идет окунь, за кормою чужого судна тянется красная полоса: выброшенный в море за ненадобностью окунь. Вот где расточительство, а?

Экспедицию сдали на следующий день. Ушли от нас Лямин, Щербина, Трусканов, Рычаг, Миша Заферман… Вот ведь какая история. Пока они были на судне, косились на них: отвлекают от дела. А посадили их в шлюпку, погудели на прощанье — и стало грустно.

Отгудев, принялись готовиться к походу. Убрали на палубу и закрепили траловые доски, сам трал тоже ушел к месту, навели порядок на фабрике. Третий штурман подобрал карты на весь переход. По генеральной я прочертил основной курс от точки, которую мы определили по трем пеленгам, благо, видимость была будто по заказу. Дали ход, развернулись, и Фарерские пирамиды еще долго провожали нас, когда курсом в 251 градус по гирокомпасу мы наискосок побежали через северную Атлантику.



…Четвертый день штормит. Моя койка перпендикулярна диаметральной плоскости судна, а качка бортовая. Четвертый день играю с океаном в невеселую игру. «Голова — ноги» называют ее матросы. Игра эта всем обрыдла. Полина разбила в кают-компании дюжину тарелок. Новенькие судовые дамы укачались до единой, лишь наша кокша держится чудесно: у нее двадцать лет морского ценза.

В салоне команды борщи подают матросы, уборку делают они же. Прачка в сине-зеленом обличье доплелась до каюты старпома и отдала заявление. Она просит списать ее с передачей на любое судно, идущее в порт. Старпом заявление принял. Через пару недель она будет вместе со всеми смеяться над собственным малодушием.

К морской болезни привыкнуть нельзя. Не замечать ее — тоже. Можно научиться терпеть. Другого выхода не знаю. Все от нее страдают, в разной степени, конечно. Только не бывает мореманов, которым качка нипочем. Всем от нее плохо.

За обедом в кают-компании, скорее это был не обед, а цирковое представление жонглеров-дилетантов, я сказал второму штурману и старпому: «Будьте особенно внимательны на вахте. Сейчас мы повернем на ветер, и навстречу нам из Датского пролива может двигаться лед. Я получил сообщение, что БМРТ-259, который шел этим проливом неделю назад, распорол себе скулу о льдину».

Штурманы молча покивали головами.

Поворот на ветер значительно снизит скорость да и удлинит наш путь. Придем на промысел с опозданием на сутки. А что делать?

Потом в дверь каюты постучал помполит, он на качку крепкий, принес план новогодних мероприятий. Новый год через три дня. Дмитрий Викторович притащил с собой ворох бумаг и разработанную светлыми умами из Управления тралфлота «Инструкцию по проведению праздников и дней рождения». Не поверил бы, что можно сочинить такое, только сам ее держал в руках и читал основные пункты.

Дал он мне на подпись поздравительные открытки тем ребятам, у кого день рождения случился в океане. «Администрация и общественные организации траулера имярек поздравляют тебя, дорогой имярек, с днем рождения и желают…» И подписи капитана и помполита. Начертал я на одной свою фамилию, переворачиваю ее. Батюшки мои! Мемориал Пискаревского кладбища в Ленинграде! Вторую смотрю, третью… То же самое.

— Викторыч! Неужели у тебя все открытки такие?

— А что, Игорь Васильевич, — встревоженно спросил он, — что-нибудь не так? Красиво ведь и памятник архитектуры. Питер наш опять же… Я под Питером в полку штурмовой авиации служил.

— Так это же кладбище! — вскричал я. — А ты их, Викторыч, ребят наших, с днем рождения поздравляешь… Дошло?

Тут он стукнул себя по лбу и такое завернул, что я на мгновение лишился речи. А еще говорят, что моряки великие доки насчет загибанья… Аэродромная служба и не такое еще может.

Расстроился помполит, а я ему совет дал. Всех ребят опросить, без широкого, разумеется, трепа, и реквизировать у них нормальные открытки. Наверняка каждый прихватил на рейс с десяток. А на этих пусть помполит себе домой приветы посылает… Так и порешили.

Шторм кончился на шестые сутки.



В последнюю ночь старого года перечитывал историю капитана Ахава и Белого Кита. Меня тронул пронзительный дух одиночества, который веет над палубой «Пекода», гоняющегося за Моби Диком. Может быть, оттого и ушли в океан Измаил и его товарищи… Не сумели разделить судьбу с кем-либо на суше и обрекли себя на еще большую изоляцию от всего человечества.

Уже в первой главе романа о Белом Ките Герман Мелвилл пытается объяснить загадочную тягу людей к морю. «Почему всякий нормальный, здоровый мальчишка, имеющий нормальную, здоровую мальчишечью душу, — спрашивает Мелвилл, — обязательно начинает рано или поздно бредить морем? Почему сами вы, впервые отправившись пассажиром в морское плавание, ощущаете мистический трепет, когда вам впервые сообщают, что берега скрылись из виду? Почему древние персы считали море священным? Почему греки выделили ему особое божество, и притом — родного брата Зевса? Разумеется, во всем этом есть глубокий смысл. И еще более глубокий смысл заключен в повести о Нарциссе, который, будучи не в силах уловить мучительный, смутный образ, увиденный им в водоеме, бросился в воду и утонул. Но ведь и сами мы видим тот же образ во всех реках и океанах. Это — образ непостижимого фантома жизни; и здесь — вся разгадка».

Возможно, что во всех нас живет подсознательная память о далеких пращурах. Они жили в невообразимо древние времена, и первая искорка жизни загорелась в них именно в океане. Потом пращуров неистово потянуло на берег, как тянет нас после шестимесячного рейса. Они выползли на сушу, впервые ощутив тяжесть собственного тела, и теперь мы, их потомки, с тоскою глядим на безвозвратно покинутую колыбель всего живого на планете. Безвозвратно ли?

«Капитан Ахав гонялся за Моби Диком, видя в нем олицетворение вселенского зла, — подумал я, откладывая книгу и протягивая руку, чтобы погасить лампу над изголовьем. — А зачем мне так нужен Сельдяной король?»

Уснул незаметно, легко и проснулся от стука в дверь. Меня будили по заведенному правилу в семь утра. Услышав голос старпома, он говорил всегда вежливо «доброе утро», спросил его про погоду.

— Небольшой ветерок, ясно, — ответил старпом. — Зыбайло, правда, не стихает, Игорь Васильевич.

Про зыбь он мог и не говорить. Ее и так ощущал.

На завтрак — уха, сыр, масло, предпраздничные куриные консервы. Командиры мои оживленны и немного грустят. Разговоры о доме, о былых встречах Нового года, о полученных радиограммах с берега. Их вручили не всем, некоторых поздравят спустя неделю, беднягам, праздник будет не в праздник, маяться станут до тех пор, пока не прилетит из-за океана дорогая весточка. Потому пусть примут к сведению жены и близкие моряков: лучше посылать поздравления им недели за две до события. Ведь к празднику на радиоцентрах скапливается множество таких радиограмм.

Особенно мрачен второй штурман, Володя Евсеев. Он недавно женился, молодой жене, видимо, не очень доверяет, хотел даже взять ее буфетчицей вместо Полины. Я не возражал, но в кадрах задробили. Вообще-то, если женщинам разрешают ходить в море, то пусть с нею рядом будет законный муж. Лучше, конечно, матрос или моторист, электрик. Штурман или механик с женою под боком — не смотрится это как-то, и перед командой неловко…

После завтрака поднялся на мостик. Из Дэвисова пролива шпарит в правый борт, курсовой угол градусов пятьдесят, ветрище баллов до восьми. Он и валяет траулер с боку на бок, но приемлемо валяет, жить можно.

В обед опять разговоры о береге, о женщинах. Володя Евсеев морщится, нехотя ковыряет вилкой в тарелке. Обед, правда, так себе, хреновый, праздничный будет в восемнадцать ноль-ноль. В это время в Москве наступит уже Новый год. Но мне кажется, что Евсеев чересчур демонстративно обращает мое внимание на заболевший у него вдруг желудок. Не задумал ли он тягу дать с промысла? Чувствую, как ревность прямо-таки рвет в клочья парня.

Проснулся к четырехчасовому чаю, хотя его сегодня и не будет. Сработал рефлекс.

Спустился в салон. Так уже блестит игрушками небольшая елочка, в Мурманске запаслись и держали в морозильной камере, чтоб не осыпались иголки. Снял с елки небольшую рыбку, мой личный улов на 50-м градусе западной долготы. Если когда-нибудь будет у меня дом, а в доме зажгут на новогодней елке праздничные огни, к остальным игрушкам присовокуплю и этот небольшой трофей…

Огромная стенгазета с юмористическим окрасом. Дружеские шаржи. Технолог Павлов бродит среди штабелей из ящиков с тресковым филе. Механики приделали траулеру крылья и воздушные винты на мачтах. Доктор сладко улыбается во сне, окруженный десятком звучащих магнитофонов, он у нас изрядный меломан.

Не забыли и обо мне, посвятили даже два сюжета. На одном рисунке Нептун вручает капитану ключ от Лабрадора. На втором я сижу на корме с сачком, пригорюнился… А из воды вылезает Сельдяной король и говорит мне:

— От кашалота я ушел.

От акулы ушел.

И от тебя, Игорь Васильевич, уйду.

Ты уж не сердись, дорогой…

И ведь похоже, черти, нарисовали… А откуда они про Короля знают? Не иначе Миша проболтался, Заферман. А может быть, и сам Лямин, это ведь с ним ходили мы в ихтиологический музей.

Потом я гладил брюки. Мне нравится эта работа и уже с первого курса мореходки проделываю ее сам. Дома ли, в море — никому не доверяю гладить брюки. За этим занятием и застал меня помполит.

— С наступающим, Игорь Васильевич! — сказал он мне с порога. — На самообслуживание перешли?

— А я всегда сам себя обслуживаю, Дмитрий Викторович. Мореходская привычка…

— Капитану можно себе позволить, чтоб за ним Полина надзирала, — пожал плечами помполит.

У меня мелькнула озорная мысль спросить его: как бы он отнесся к возможности «разложения» для капитана… Наверное, закрыл бы глаза на этот грех духовный мой помощник. Мне кажется, что он даже как-то любит меня по-своему… И страдал бы оттого, что изменил принципам, но «стучать» бы никуда не стал. И потому не спросил Викторыча ни о чем, прошел с брюками переодеться в спальню.

— А мне Полина костюм отменно отутюжила, — сообщил несколько смущенно помполит, когда я при всех регалиях возник в кабинете. — И рубашку накрахмалила. Помялась в чемодане…

— И правильно, что накрахмалила, — сказал я. — Пошли к народу?

— Тут я сценарий праздника принес, — начал было Дмитрий Викторович. — Не взглянете, Васильич?

— Некогда уже. Да и что я понимаю в сценариях… Идем, комиссар, люди ждут.

В салоне было полным-полно. Отсутствовала лишь вахта: штурман и рулевой стояли на мостике, и в машине оставались люди. Все остальные ждали нас. Едва мы с помполитом вошли, команда оживилась, ну, мол, сейчас развлечемся… Концерт ждали. И я так подумал. Но мой Викторыч пробился к самой елке, где соорудили площадку для артистов с занавесом, и принялся зачитывать доклад. По углам недовольно заныли, но я медленно повел взглядом по салону… Надо ведь поддержать помполита, моя рука, правая ли там, левая, а моя… Хотя и пожалел, что не заглянул в сценарий, доклад бы я, конечно, отменил.

С полчаса томил нас Викторыч, едва праздник в производственное совещание не превратил. Наконец он сел рядом, лоб утер, шепнул мне: «Сейчас вроде спектакля будет. Сам писал!»

Ну, подумал я, держитесь, рыбаки… А тут и Дед Мороз заявился, в нем сразу признали Васю Филинского, рыбообработчика, но сделали вид, будто верят во всамделишного Мороза.

С Дедом Снегурочка пришла — молоденькая подавальщица Галя из матросской столовой. С места в карьер спрашивает Васю — Деда Мороза: «Дедушка, а почему у тебя такая большая палка?»

Тут весь салон едва не свалился на палубу, команда рыдала от смеха.

Вася же, не моргнув глазом, переждал, когда стихнет хохот, отвечал: «Бездельников буду колотить…»

Искоса взглянул на судового драматурга, Викторыч немного недоумевал, почему засмеялись несколько раньше, нежели он планировал, но вид у него был горделивый.

После концерта я поздравил команду, пожелал всем счастливого завершения рейса в новом году, чтоб с берега приходили только добрые вести и на пай пришлось каждому столько, сколько он сам себе прикинул.

— От вас зависит, товарищ капитан! — крикнули из-за угла доброжелательно шутливо.

— Одному мне, без вас, с планом не справиться, — сказал я. — Все мы тут зависим друг от друга. Промысел будет трудным, те, кто бывал уже в лабрадорских краях, об этом знают. Рыбу добывать придется во льдах, в условиях плохой видимости. Будут и штормовые ветры со снежными зарядами, будут и крепкие морозы. Но рыба здесь богатая, и мы возьмем ее, это я вам обещаю… Хотите вы этого или не хотите.

— Хотим! — дружно загорланили мои парни, и светло у меня стало на душе, теперь уже до конца праздника.

Новый год мы встречали трижды. По Москве в восемнадцать часов, значит, если считать по судовому времени. Потом уже в ноль-ноль, по корабельным часам. Едва это случилось, третий штурман, «хранитель времени», отвел часы на шестьдесят минут назад, и, когда они истекли, мы снова встретили Новый год.

Собрались у меня в каюте. Был старпом, Викторыч, пригласил я и деда, но тот время от времени исчезал, не мог расстаться со своими механиками и меня боялся обидеть отказом. Потом я вообще отпустил его, и старший механик с заметным облегчением на душе спустился на правый борт.

А мы подходили уже к району промысла, после завтрака намеревался я бросить первый трал. Перед тем как лечь, вышел ко второму штурману на вахту. Володя Евсеев был в легком подпитии, только новогоднего настроения я не обнаружил в нем. Наказав ему внимательнее следить за обстановкой, здесь возможно присутствие айсбергов, я прошел в радиорубку.

— Получил что-нибудь? — спросил у радиста, кивнув головой в сторону мостика.

— Евсеев-то? — переспросил радист. — Нет, не было для него радиограммы. Может быть, утром. С двух московского поработаю на прием.

К сожалению, ничем не мог утешить второго штурмана, разве что молодую жену его мысленно отругать, могла бы и пораньше поздравить своего рыбака. Тут радист сообщил: поймал суда промысловой группы на УКВ. Я попросил настроиться и услышал, как на чистейшем русском языке польский флагман поздравил советских рыбаков. Потом сообщил, какие у них результаты истекших суток — сорок пять, шестьдесят и даже восемьдесят тонн суточного улова. Молодцы поляки, рыбу ловить они умеют…

Успокоенный польскими сведениями и снедаемый легким зудом нетерпения — скорее бы помочить в воде веревки! — я отправился спать.

В эту первую ночь нового года мне снился забавный сон. Будто я все еще курсант мореходки, нахожусь в гостях у подружки, которой в реальной жизни у меня не было, занимаюсь с нею любовью. Мне почему-то часто снится, что продолжаю учиться в мореходном училище. Проваливаюсь на «госах», меня отчисляют за проступки, стою в наряде по камбузу, опаздываю из увольнения в город. Словом, в этой призрачной жизни у меня проявляются все пороки нерадивого курсанта, которых почти не было на самом деле. Странно… Почему такое происходит?

Так вот, проснулся я оттого, что нашей любви помешали некстати вернувшиеся соседи моей подруги из страны грез. Фея-то была, оказывается, из общежития… Значит, и там, в подсознательном мире, не решен еще жилищный вопрос. Вот мне и в грезах некуда воспарить. Истинно материалистические сны у меня, отражается-таки в них реальная действительность.

Заснуть не удалось. Читал роман Пиранделло «Покойный Маттиа Паскаль». Автор пишет о том, что жизнь полна самых бесстыдных нелепостей, и малых, и больших, только она обладает тем бесценным преимуществом, что совершенно спокойно обходится без глупейшего правдоподобия, которому искусство считает себя обязанным подчиняться.

Действительно, уж более бесстыдной нелепости, нежели мина у мыса Норд-Унст, придумать трудно. И конечно, глупо утверждать, будто то или иное литературное произведение нелепо или неправдоподобно с точки зрения требований жизни.

А утром третий штурман бросил первый трал. Я стоял рядом, не вмешиваясь в его команды, и помощник мой, искоса поглядывая на меня, довольно лихо смайнал многотонную снасть за борт.

Погода словно по заказу, лед довольно редкий. По глубине в 290 метров протащили трал больше часа и подняли около шести тонн крупной трески. Штурман мой победно улыбался. На его долю выпало сделать почин, и начал он вовсе не плохо.

Днем все были оживленны, первые удачные траления принесли возбуждение, приподнятость настроения. Но чем бы ни начинались разговоры на море, кончаются они всегда трепом о женщинах. Сам никогда в обсуждении этой темы не участвую, но и запретить моим командирам тешиться воспоминаниями, добрая половина которых построена, разумеется, на вымысле, было бы жестоко. Кстати, я заметил, что помполита они больше стесняются, боятся ли, нежели меня. Стоит Викторычу сесть за стол, женская тема мгновенно иссякает.

Несмотря на то что подобной болтовней прямо-таки пропитан воздух, следы желания отсутствуют. По крайней мере, о себе могу сказать это со всей определенностью. Почему такое происходит? Свежий морской воздух, размеренность бытия, режим? Или, как об этом попусту треплются на каждом судне, бром, который якобы подсыпает нам доктор в компот… Не знаю, но этим доволен, хоть подобных забот у капитана Волкова нет.

Хлопоты начались именно там, где ожидал. Вечером второй штурман раздобыл у матроса, ведающего судовой лавочкой, несколько бутылок одеколона «Ориган», выкушал их в гордом одиночестве и заявился ко мне, покачиваясь, с категорическим требованием списать его и отправить в Мурманск на первом же судне. У него, дескать, больной желудок, и он вовсе не желает гробить здоровье у черта на куличках…

Разговаривать с ним не стал. Вызвал старпома и приказал уложить в койку. А в ночную вахту на мостик не пускать. До моего особого распоряжения.

Знал, конечно, что и протрезвится он, и прощения просить будет, и что пущу его потом на мостик, но эту вахту он просидит в каюте. Нет наказания страшнее, чем отстранение от вахты в море. Человек уже втянулся в общесудовой ритм, вахта идет за вахтой, и вдруг его вынимают из этого колеса и предоставляют самому себе. Неуютно становится, беззащитен тогда человек от всяческих комплексов, плохо бывает ему…

Пришел старпом и сказал, что Евсеев спит. Никакого желудка у него нет, сообщил старпом, то есть, поправился он, желудок есть, однако ни хрена с ним не приключилось. Здоровый он малый, ишь как «Ориганчик» хлещет… Темнит оттого, что ревность задушила, радиограммы нет от молодой жены. Пусть отоспится, и тогда наутро мы ему почешем спину, заодно и желудок вылудим.

Выслушал я старпома и кивком головы отпустил его. А сам подумал о Евсееве: зачем ты ходишь в море, паренек, коль ревность так тебя съедает? Тут и свихнуться недолго, доводилось мне видеть еще те картины. Сидел бы дома али девку такую нашел, которой бы верил как самому себе.

И тут же вспомнил о Галке. Ведь ей еще больше чем себе верил…

Поздравление с Новым годом от жены второй штурман получил только пятого января.

Сорок пятый день рейса. Перешли в 493-й квадрат. Здесь рыбы поменьше, но и грунт полегче, не так бессовестно рвет тралы.

Настроение паскудное, и не у меня только. Суточное задание не выполняем, в трюмах мало рыбы. Мешает лед, мешает штормовая погода, дрянной грунт, он рвет наши тралы, добытчики едва успевают их латать.

Стою на корме, на траловом мостике, и вижу, как матрос Маренков наподдал сапогом застрявшую в ватервейсе крупную трещину, отфутболил ее к слипу и вышвырнул за борт. Понимаю, что попросту психует парень, все мы сейчас психуем, но глядеть на такое никогда не мог спокойно. И тут бабушку вспомнил, как приехали к ней летом на откорм с моим, так сказать, кузеном Ромкой. А у бабушки ни крошки хлеба. Масло есть, творог есть, молока навалом, корову она всегда держала, а хлеба или там крупы какой — хоть шаром покати. Три дня мы с Ромкой были на молочной диете, а на четвертый раздобыла бабушка пшеницы, разодрала ее на ручной мельнице и сварила нам кашу. Она обильно поливала ее топленым маслом, мы съедали слой, и бабушка маслила кашу снова. Странно, что это не отвратило меня от молочной пищи, наоборот.

Так вот, гляжу на Маренкова, распаляю себя детскими воспоминаниями, а он уже ко второй рыбине примерился. «Объявите, — говорю старпому, — пусть матрос Маренков поднимется на мостик». У старпома голосище зычный, он, рад стараться, гаркнул в микрофон, и матрос пулей взлетел наверх.

— Где ты рос, Маренков? — спросил я у него. — Наверняка в деревне… Угадал?

— В деревне, товарищ капитан.

— И бабушка у тебя была?

— Она и сейчас есть. В Рязанской области живет, Михайловский район.

— Скажи мне, Маренков, как должен хлебороб к хлебу относиться?

— С уважением, конечно. Как же еще?

Отвечал он так, растерянно смотрел на меня, силясь сообразить, к чему я клоню.

— А если б ты кусок хлеба на землю бросил, что бы тебе бабушка сказала?

— Ничего б не сказала, товарищ капитан.

— Ничего?

— Врезала б подзатыльник да подобрать велела, всех и делов. Да и не бросил бы я.

— А разве рыба не тот же хлеб для тебя? И куда ты за ним, этим хлебом забрался… Посмотри кругом. Да такого гибельного места твоя бабушка и измыслить себе не может. Ты понимаешь, о чем я толкую тебе, рыбак?

— Все понял, товарищ капитан. Извините… Как-то не доходило. Хлеб — это понятно, с детства приучен. А тут рыба… Я все понял, Игорь Васильевич.

— Ну иди, Маренков. Будешь в деревню писать, бабушке поклонись от капитана.

Ушел он вниз, а я вспомнил, как третьего дня мы не одну трещи́ну, а пять тонн рыбы смайнали за борт, неловко мне стало перед матросом, он-то ведь хорошо об этом казусе знает.

Рыбы мы тогда наловили много, а технолог не учел, что сейчас январь и мы не в Черном море. На ночь оставил на палубе нешкеренную рыбу, и к утру она заледенела напрочь. Он и приказал ее сбрасывать за борт. Крупную филейскую треску!

Я узнал об этом, когда все было кончено, и застал старпома разъяренно вцепившимся в технолога. Павлов пытался оправдаться, свалить все на штурманов, которые наловили рыбы больше, чем требуется ему, а Гриша мой еще б чуть-чуть и зафитилил технологу плюху. Мое появление едва предотвратило мордобойство.

Конечно, за погубленную рыбу технолога мало линчевать, и я позабочусь на берегу, чтоб в следующий рейс его послали рыбмастером в лучшем случае… Только и чифу надо быть сдержаннее.

По выговору они получили оба.

За обедом сказал помполиту: «Крутите, Дмитрий Викторыч, веселые фильмы в салоне, надо настроение у парней поднять». Нечего крутить, все фильмы смотрели раз по пять, не меньше, отвечает он, надо меняться с другими судами. «Вот придем в новый квадрат, завалимся рыбой, тогда и договоритесь с кем-нибудь поменяться».

Смотрели «Штрафной удар». Боже, какая наивная чушь… Я подумал, что в море надо направлять только комедии и детективы. Никаких серьезных фильмов, ну их, не надо… Ведь и так слишком много думаем о земных проблемах. Когда мы в рейсе, пусть в наших мыслях легкость будет необыкновенная. Мы жаждем оболванивания. Так нам легче переносить тяготы морского бытия.

И в который раз подумал: зачем люди уходят в море? Выражаясь на современном жаргоне, можно уверенно сказать: вовсе мало кайфа в этом балденье. И какая уж тут романтика в изнурительном рыбацком труде… По двенадцать часов в сутки на промысле — не каждому и под силу такое. Желание больше заработать? Сейчас и на берегу можно иметь хорошие деньги. При эдаком вкалывании — двенадцати часов! — на любой строительной работе получишь добрую копейку. И притом будешь ощущать под ногами твердую землю, не станет выматывать душу качка.

И мне показалось, что нашел отгадку. Все очень просто. Мужчины не любят лишних забот и хлопот разного рода. Ведь в море они думают только о работе. Даже не думают — выполняют ее. У каждого есть навсегда закрепленный круг обязанностей, вот они и вращаются в этом круге… Может быть, и не только это. Земля предстает в ином обличье, например. Такой она кажется нам по возвращении в порт.

Вчера Дмитрий Викторыч сказал:

— А не выступить ли тебе, Игорь Васильевич, перед командой? Ободри ребят, они тебя любят…

— Это плохо, когда капитана любят, — сказал я.

— Почему? — изумился помполит.

— Если человека любят, то подсознательно надеются на взаимность. И если таковой не обнаруживается, влюбленный поначалу растерян, он мучается, затем раздражается, и его чувство может перейти в противоположное по знаку. Как ты сам, Викторыч, понимаешь, мне эти страсти-мордасти совсем ни к чему.

Помполит вздохнул и покачал головой:

— Трудный ты человек, Васильич, сложный какой-то… Сколько я тебя знаю — и не могу понять, когда ты шутишь, а когда серьезно говоришь. У тебя и весь ход мыслей какой-то не такой…

— Не наш, значит, ход мыслей?

— Да Бог с тобой, — испугался помполит, — я о другом… Вот и опять ты меня сбил, Васильич. Нет, недаром тебя философом в Тралфлоте называют.

— Первый раз слышу. Это, по-моему, неплохо, а? Философ-капитан… Звучит.

— Не скажи, Васильич, — со вздохом произнес мой помощник. — Начальство не жалует философов. Слава Богу, что ты рыбу ловишь мастерски, а окажись в пролове — тебе философию тут же припомнят. Будь всегда удачливым, капитан. Очень мне не хочется, чтоб когда-нибудь было тебе плохо. Ты вот тут отбивался от матросской любви, а я, хочешь или не хочешь, тоже тебя люблю, потому как чую в тебе доброе, Васильич. Ты думаешь, не замечаю, как всегда стараешься меня поддержать, если маху даю по морской или иной там части? Все примечаю и в актив тебе пишу, не для парткома, а для радости собственной души… А ведь сколько раз ты мог меня дураком на людях выставить? Спасибо тебе, Игорь Васильевич.

Тут уже я засмущался, неловко стало от признаний помполита, захотелось подначить его, чтоб снять некое стесненье, да понял: разрушу славное мгновенье откровенного взаимопонимания, махнул рукой и вернулся к делу.

— Так о чем мне, Викторыч, толковать с командой?

— Я так думаю, что в лоб о рыбе говорить не стоит. Ты, Васильич, начни-ка с Лабрадора. Что он такое есть, где мы сейчас трал бросаем, кто места эти открыл, какие люди живут… А потом к нашим делам перейди. О плане потолкуй, о дисциплине тоже, я тебе и списочек штрафников составил.

Я внутренне поморщился. Любит же он «списочки», прямо медом его не корми…

— А может, без списков? Я ведь и сам знаю, кого похвалить, кого с песочком отдраить.

— Вот и прекрасно! На послезавтра и объявлю, не возражаешь?

— Добро, — сказал я, и теперь вот лежит передо мной стопка листов бумаги, а на ней всего несколько фраз.

Что ж мне рассказать о Лабрадоре? Уже не первый раз прихожу сюда, а берега никогда не видел. Порой ко мне приходит мысль, что и нет за этими двумя-тремя сотнями миль льдов никакого Лабрадора. Определяем мы свое место по системе «Лоран». Берет штурман отсчеты импульсов, отмечает их на специальной карте, наносит точку — вот от нее мы и пляшем, то бишь ведем счисление. Погода — дрянь, солнца и звезд не видно, уточнить место по привычным светилам с помощью мореходной астрономии почти никогда не удается. И вот начинаешь думать: а может быть, мы где-нибудь в Антарктиде? Или в Бристольском заливе? Или перебросило нас в иной мир, состоящий из воды, льда и косяков трески под ним…

Непозволительно капитану размышлять подобным образом. Ведь прошла только треть рейса…

Я вздыхаю и начинаю листать лоцию, уж она мне расскажет о никогда не виденном мной Лабрадоре.

А лоция сообщает, что средства навигационного оборудования на побережье полуострова Лабрадор развиты слабо. Большое мне, судоводителю, утешенье. Впрочем, к берегу лабрадорскому идти не собираюсь… Дальше не лучше. Светящихся знаков мало, полагайтесь на естественные ориентиры. Аэрорадиомаяки ненадежны.

Порт Уэст-Бей у входа в залив Гамильтон-Инлет. Доступен для крупных судов, имеются грузовые средства. Якорных мест достаточно. И то хлеб, подумал я. Хок-Харбор, Каплин, гавань у селения Нейн…

Ремонтная база ограничена. Ясно, поломаемся, дырку в борту получим — потащат в Сент-Джонс, в столицу Ньюфаундленда, там есть доки. Но лучше не надо… Безнравственно транжирить собственные деньги, и совсем уже никуда заставлять государство расплачиваться валютой за твои капитанские ошибки.

Лоцманской службы на Лабрадоре не существует, можно использовать для проверки твоего судна местных жителей. «Эй, Джонни, не желаешь ли провести мой рашен шип в твою канадскую харбор?» — «А как ты мне за это заплатишь, мистер кэптин?» — «А хрен его знает, по каким таким расценкам мне тебе платить, чтоб и не обидеть, и не получить выволочку в Тралфлоте…»

Ага, спасательной службы здесь тоже нет. Ее функции выполняют парни из королевских ВВС Канады в Галифаксе. Так это ж куда, в такую даль обращаться за помощью?!

Никаких дорог на восточном берегу Лабрадора нет. Только охотничьи тропы, а в бухтах — короткие грунтовые дороги. Пароходное сообщение между редкими поселками поддерживается только летом. Население весьма малочисленно. Эскимосы и индейцы на зиму откочевывают с побережья в глубь лесов, а рыбаки с Ньюфаундленда бывают здесь лишь летом, зимой остаются в поселках одни сторожа. От кого они уберегают рыбацкое добро? От белых медведей, однако…

А зима здесь снежная, холодная, ветреная. Господствуют леденящие тело и душу сухие ветры от норда и веста. Они сопровождаются неожиданными шквалами и снегопадами, сие мы изрядно часто испытываем на собственных шкурах.

Беседу с ребятами о Лабрадоре я провел, а утром возник конфликт с собственным старшим помощником. Пришел на мостик, а у него с четвертым штурманом раздор. Мчится старпом с кормового мостика, где он спускал трал, в рулевую рубку и едва не набрасывается с кулаками на Толю Янукова, по дороге едва меня не сшиб… Порывистый парень. Смотрю вокруг — едва, оказывается, не врезали в иностранца, француз, кажется. Пришлось отворачивать со спущенным тралом, того и гляди, получим заверт… Гриша матерится на Янукова, тот огрызается, бордель, одним словом, а не мостик порядочного парохода. Одернул я четвертого штурмана, скомандовал: «Десять лево!» И тут Гриша, потеряв голову, никак остыть не может херсонец, кричит рулевому: «Не надо «десять лево»! Так держать!» Рулевой обалдело переводит глаза с капитана на старпома и обратно, а я спокойно спрашиваю Григорьича о том, кто учил его спорить с капитаном… Чиф задохнулся от подавленного крика, но сдержаться не сумел, выскочил из рубки. Пусть проветрится, тем более и вахта его кончилась, заступил третий штурман.

А трал вытащили благополучно, с ним и двенадцать тонн трески.

Весь день старпом не попадался мне на глаза. Ждал, видимо, вызова на ковер, а я притворился, будто ничего не произошло, хотелось, чтоб Гриша первым сделал свой ход. Уже и помполит тревожно поглядывал на меня, пронюхал-таки Викторыч об утренней перепалке, но я его взглядов как бы не замечал.

Вечером постучали в дверь, и вошел старпом. «Погорячился я, Игорь Васильевич, вы извините, не сдержался…» «Чай будешь пить? — спросил я его. — У меня цейлонский». «А у меня варенье из малины, — оживился Гриша. — Принесу?» «Неси», — сказал я. И на этом порешил снять все вопросы… А чего бодягу разводить? Рыбаки мы или нет? Если он сам ко мне пришел и повинился — все понял, значит, и никакие мои другие слова пользы не принесут, напортят разве что.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Об этом событии мы узнавали недели за две или раньше.

Едва очередной траулер отдавал швартовы, чтобы бежать через Атлантику, из Мурманска уходила на промысел радиограмма: «Маяковскому» и «Некрасову», «Татищеву» и «Рязани», «Капитану Демидову», «Архангельску» и «Ориону» везут долгожданную почту.

И тогда на судах, ожидавших известий с берега, повышалась производительность труда… Рыбаки испытывали особенный подъем, считали дни, осаждали штурманов вопросами о местонахождении идущего в группу траулера, и это нетерпение порождало особого рода остервенение, которое они изливали на свою и без того нелегкую работу.

Наконец становилось известно, что БМРТ с почтой добрался до промысла. В эфире начинался спор о том, кому подойти к борту раньше, но флагман железной рукой, то бишь голосом, наводил порядок и определял очередность.

Впрочем, к борту никто не подходил, невеселое это удовольствие: швартоваться друг к другу в океане. Хватит с нас того, что мы подходим к плавбазам и транспортным рефрижераторам для перегрузки на них добытой и замороженной рыбы. Иногда и «холодильщики» привозят нам почту, особенно если есть посылки, но чаще всего эту хлопотную обязанность возлагают на своего же брата тралфлотовца. Начальству, видать, так удобнее…

А с пришедшего на промысел траулера забрать почту можно, только спустив шлюпку или с помощью… молочного бидона. Когда на море зыбайло, ветрище развел волну, шлюпку спускать опасно, да и ни к чему эти заботы, коль пришли из Мурманска лишь письма да газеты.

В этот раз осчастливил нас всех «Кивач». Когда узнали, что есть на нем для «Рязани» письма, я связался с Володей Дудченко по УКВ и спросил, когда он сможет поработать с нами.

Капитан «Кивача» мне нравился. Всегда подтянут, сдержан, не болтлив, высокого такта человек и английский знает в совершенстве.

Володя ответил, что передает посылки «Капитану Демидову», Дунаев, мол, уже готовит шлюпку к спуску, а потом подойдет в южную часть группы и сбросит для нас бидончик.

— Как ловится, Игорь Васильевич? — спросил меня Дудченко.

— Ловлю помалу, — сказал я. — Подойдешь — выдам все позиции.

Володя ответил мне английской пословицей, из которой я понял, что друг в беде — настоящий друг, и подумал, что зря он рано паникует, ведь еще и трал ни разу не намочил, а уж пророчествует так мрачно.

«Кивач» пришел к нам сам, и я оценил Володин поступок: по традиции за «почтарем» полагалось бегать тому, кому он был нужен.

Мы оба лежали в дрейфе. Поначалу я зашел так, чтоб «Кивач» оказался со стороны ветра, и, погасив инерцию, вырубил машину. Моя команда столпилась на борту, едва сдерживая нетерпение, боцман приготовил багры и «кошку», отрядил специальных матросов на бак и корму. На «Киваче» тем временем собирали нашу почту к недолгому путешествию по морю между бортами двух траулеров.

Поскольку сам не единожды доставлял почту на промысел, то доподлинно знал, как Володин помполит отобрал сейчас «рязанскую» корреспонденцию, сунул ее в пластиковый мешок, для надежности нахлобучил на сверток еще такой же, втиснул в молочный бидон, а затем тщательно задраил крышку, позаботившись о водонепроницаемости.

Теперь за дело принялся боцман «Кивача». Он взял у тралмастера несколько кухтылей-поплавков для верхней подборы трала, связал их вместе, дав некую слабину между ними, тогда их цеплять из воды сподручней, а затем намертво прикрепил всю эту поддерживающую снасть к контейнеру с почтой, будем называть сей бидончик «контейнером», оно и звучит солиднее, и в духе времени.

— Игорь Васильевич, — сказал в микрофон Дудченко, — мы готовы.

— Мы тоже, — ответил я и вышел на крыло мостика.

Кувыркаясь в воздухе, с борта «Кивача» полетел в море бидон, контейнер то есть, с почтой.

Команда моя затаила дыхание. Теперь надо было ждать, когда письма от жен и подруг сдрейфуют к нашему борту. Притихли разговоры, кое-кто нервно закурил, и все не сводили глаз с блестящей точки, окруженной кухтылями.

Точка близилась, близилась… Она вознамерилась было пройти по корме, но я дал ход машине и несколько осадил судно. «Контора» повалила на траловую палубу, все суетились, давали советы боцману, а тот, чувствуя себя героем дня, добродушно ухмылялся, а ежели советчики уж больно досаждали, он огрызался добрым, незлобивым матерком.

И вот почта на палубе. Боцман ловко подцепил кошкой за кухтыль и выволок все сооружение — на этом его роль кончалась. В дело вступал Викторыч; помполит. Он дал команду двум матросам из актива подхватить контейнер и важно зашагал к своей каюте, сопровождаемый гудящей от переполняющих ее эмоций толпой.

Коридор средней надстройки, где живет Дмитрий Викторыч, был забит до отказа, так и просилось на язык устаревшее выражение «как сельди в бочке»…

А помполит вскрыл контейнер, распечатал мешок, нашел директивные бумаги для себя лично, отделил письма от газет и журналов, последние он раздаст позже — и вот он, желанный миг: пачки писем в руках нашего комсорга, и тот звонким голосом начинает выкликать фамилии.

Потом Викторыч придет ко мне в каюту, разведет смущенно руками и вздохнет: не было для меня писем и в нынешней почте.

Но именно в тот раз мне и повезло. Писем я, правда, не получил, а вот встретить в открытом море живого гонца со свежими новостями — такое бывает не часто.

Через три дня после встречи с «Кивачом» я получил команду флагмана идти к плавбазе «Кольский луч» и сдать на нее пять тысяч центнеров рыбы. До полного груза в восемь тысяч у меня не хватало тонн двести, но с промысла уходить мы еще не собирались, и возможность освободить морозильные трюмы для новых подъемов рыбы была как нельзя кстати.

С погодой мне пофартило. Такая бывает редко в этой части Атлантики, где холодные воды Лабрадорского течения, идущего с севера, ударяются о гигантскую дугу повернувшего на восток Гольфстрима. Туманных дней здесь невпроворот. В прошлый раз швартовался я к «Севрыбе», так видимость была нулевая. Слышу, как вполголоса переговариваются на борту рефрижератора матросы, вызванные на швартовку, а самого судна не вижу. Врубил радар на шкалу «радиус видимости ноль восемь мили», попросил, чтоб «Севрыба» двинулась самым малым, уравнял с нею свой курс, и вот так, помалу к ней прижимаясь и согласуя действия с коллегой-капитаном, приблизился к рефрижератору вплотную…

Сейчас я стоял в рулевой рубке и смотрел, как уходят из трюмов «Рязани» первые стропы с картонными ящиками мороженой рыбы. Дмитрий Викторыч бубнил по «Кораблю» названия кинофильмов, которыми он располагал, договаривался с помполитом «Кольского луча» обменяться картинами. Внезапно в разговор двух помполитов вклинился третий голос:

— Эй, на «Рязани»! Это кто? Послушайте, комиссар, говорит старпом «Кольского луча». Подскажите мне, кто у вас мастерит?

Хотя мой Викторыч и бывший наземный авиатор, но глагол этот, производный от английского «мастер» — хозяин, значит, так всюду капитанов кличут, — слово такое Викторыч знает.

Сейчас он повернулся ко мне, и я посмотрел на коробку радиостанции с интересом, голос был шибко знакомым, кивнул помполиту, отвечай, дескать, по существу.

— Волков у нас капитан, Игорь Васильич…

— Быть того не может! — радостно завопил «Кольский луч». — Зовите его к трубке, комиссар! Старый корабельный товарищ желает с ним разговаривать…

Тут я его узнал, Женьку Федорова. Колыхнула радость, она пришла вместе с неким ущемлением души: ведь Женька был из того мира, где жила Галка и Решевский, и поначалу не успел даже удивиться тому, что Федоров вдруг оказался на мурманской «коробке».

Объяснялось все просто. Набирали в Калининграде перегонную команду для получения новых транспортных судов. Федоров тоже туда пошел. Принял он за кордоном плавбазу «Балтийское море», и, едва судно было готово идти в родной, так сказать, порт, куда ее приписали, из главной конторы пришел приказ: «Море» именовать отныне «Кольским лучом» и следовать сему «Лучу» в славный порт Мурманск. Команду на перегоне не меняли, так Федоров и оказался в Заполярье. А здесь ему предложили остаться на какое-то время, намекнули на капитанскую перспективу. Женька подумал-подумал да и согласился. Тем более терять ему на Балтике было нечего, с год назад он развелся с женой, оставил ей все и потому отвалил за шестьдесят девятую параллель.

— И правильно сделал, — сказал я Женьке, когда мы сидели в его просторной каюте.

И Федоров рассказал, как «Луч» сначала сбегал с грузом продуктов на Остров Свободы, а потом пришел к нам на промысел собирать у траулеров рыбу.

— Правильно ты решил, Жак, — повторил я и легонько похлопал Федорова по плечу. — Наши здесь есть, в Мурмандии, мореходские кореша, а вот из старых корабельных товарищей ты у меня заявляешься первым.

— Проложил ты дорожку, Игорь, вот мы и все, как штыки, ринемся за тобой, — сказал Женька, закусывая вяленым окунем. — Хорош окунек… Пива к нему не повредило б.

— Пиво будет в Мурманске, Жак… Только не думаю я, чтоб остальные «штыки» рванулись с обжитых мест. Они б, может быть, и рады сменить порт приписки, да жены не пустят. Шутка ли, квартиру с коврами бросить, набитые заграничными тряпками гарнитуры. У многих и машины ржавеют в дворовых гаражах, дожидаясь терпеливо, в отличие от некоторых жен, хозяев с моря. Те «штыки», брат Жак, никого уже не заколют… Сточились.

Женька вздохнул.

— Неразрешимая проблема: женщина и море, — сказал он. — Ни жизнь ее не решает, ни романы писателей-маринистов.

— Писатель и не должен ничего решать, — возразил я ему. — Его задача ставить вопросы.

— Ставить вопросы, — проворчал Федоров. — Это куда как легче… Вон и на парткоме, в Запрыбхолодфлоте, мне ставили вопросы. «Почему не пытаетесь сохранить семью… Наблюдались ли между вами трения раньше… В чем вы видите свой моральный долг… Намерены ли помириться… Ваше отношение к семье будущего?» Прямо-таки не партком, а КВН какой-то. Делать им больше нечего, только и разбирать бракоразводные дела. Суд на это есть, суд!