— Значит, так. Веселов Игорь Алексеевич, инженер, коммунист, правильно?
Парень со шрамом кивнул головой.
— А это?
Полковник провел ладонью по щеке.
— Боевое крещение, — сказал Веселов. — В институте, когда учился. Помогали милиции двух бандюг брать. Вот один меня и отметил.
— Да… Ну, к делу. Десять человек будет достаточно. Только понадежнее выбирайте. А задача такая…
20
Днем шел дождь, к вечеру просохнуть не успело и, разыскивая в неосвещенном дворе нужный подъезд, они чертыхались, ступив ненароком в лужу.
Корда обернулся и, осветив фонариком землю под их ногами, сказал, чтоб не шумели, так как они уже пришли.
Володя Хмелев шагнул вперед и хотел что-то спросить, но Корда поднял руку, погасил фонарь и осторожно начал спускаться по ступенькам в полуподвал.
Они шли следом, ощупывая стены, с непривычки затаив дыхание, ощущая, как гулко бьется сердце.
Дверь открылась неожиданно. Из прорезавшего тьму прямоугольника упал свет. Олег зажмурился, резко остановился, едва не столкнувшись с идущим за ним Хмелевым. Потом он увидел, как Корда шагнул через порог и двинулся следом.
Они вошли в помещение кочегарки. Его освещала мощная лампа, вся в пыли, в мушиных точках. Котел тихо шипел паром, в углу что-то пощелкивало, а на полатях у стены храпел человек в комбинезоне и кирзовых сапогах. Голова его была закрыта рваной телогрейкой. На полу валялись бутылки из-под пива и пустая «маленькая».
Корда знаком показал Хмелеву, чтоб тот встал у полатей, а сам, не включая фонарь, прошел в дальний угол, где видна была небольшая дверь, рванул ее на себя и включил фонарь.
— Пусто, — через минуту сказал он и вернулся к дружинникам.
Потряс за плечо спящего человека. Тот что-то промычал, и Корда безнадежно махнул рукой.
— Петраков, — сказал он Олегу, — разыщите коменданта, а то этот «специалист» котел заморозит. Пойдемте наверх. Сегодня здесь никого.
— А вообще, товарищ капитан? — спросил Хмелев.
Они стояли на улице, поджидая Олега.
— Вообще здесь старая воровская явка. В той комнатушке, куда я заглядывал. Воров мы выловили, они отбывают положенное наказание, а место их сбора держим под контролем. Возможно, тот, кто бежал из колонии и кого мы разыскиваем сейчас, знает об этой явке… Тем более, имеем сигнал, что в кочегарку заходил подозрительный человек. Нашел? — спросил Корда подошедшего Олега.
— Комендант уже в кочегарке. Ругается.
— Как тут не выругаться. Где он сейчас сменщика ему найдет? Хоть сам к топке становись. Ну, пошли, ребята, у нас еще два места…
21
…— Уже первый час, — сказал секретарь, — а пока никого.
— Рано еще. И потом нагрузочка у них большая. Терпи, — сказал полковник, — посмотришь, как работаем. Да и своих дружинников в деле увидишь.
— Думаешь, от этого толк будет?
— Еще какой. Понимаешь, этого бежавшего из заключения субчика ловим не только мы. Оповещены все сотрудники управления, районных отделов, все милицейские посты. Почему не искали раньше? Да потому, что были, как говорится, «железные» сведения, что он направился во Львов, к бывшей сожительнице. И вдруг выясняется, что на самом деле он где-то здесь, в нашей области. Допускаю, что он мог быть убийцей, хотя фактов никаких. В любом случае надо его поймать. А мы знаем десяток мест, где он может появиться. И накрыть эти места надо одновременно. Вот тут твои парни как раз и нужны. Своими мне никак не справиться.
Загудел телефон.
— Полковник Бирюков. Елин? Ну, как там у тебя? Так, так… Хорошо, сдай их в райотдел, пусть они занимаются. Потом давайте сюда. Ребят? Отпусти домой.
— Вот видишь, — сказал он. — В одной квартире старший лейтенант Елин с твоими дружинниками задержал двоих парней. Мы их знаем: воры-карманники, судимы дважды, но улик по последним делам на них не было. Стал Елин проверять у них документы, и когда один из парней полез в карман, то уронил на пол второй паспорт. Оказалось, что это паспорт женщины, у которой сегодня вытащили сумочку с деньгами и документами. Только зачем он паспорт с собой носил? Обычно они избавляются от таких улик… Ну да выясним.
Снова загудел телефон.
— Сейчас будут звонить. Готовься урожай собирать, — подмигнул полковник секретарю парткома и снял трубку.
22
На площади у стоянки такси быстро вырастала толпа. Закрылись рестораны, из кинотеатра потянулись люди с последнего сеанса, такси брали нарасхват, подходили новые машины, но толпа на площади не редела.
Бессонов с тремя дружинниками сидел в оперативной машине, внешне самой обычной «Волге», стоявшей поодаль. Он внимательно следил за очередью на такси, за подлетавшими машинами.
— Внимание, — негромко сказал он вдруг и положил руку на колено шофера. Тот включил мотор.
Они видели, как сбоку от стоянки подошла машина с шашечками на бортах. Зеленого огонька не было, в машине кто-то сидел. Шофер вылез из такси и подошел к двум подвыпившим парням, карманы плащей у которых топорщились от бутылок, и что-то стал говорить. Потом повернулся и быстро пошел к машине. Парни двинулись следом. Они сели в такси, хлопнула дверца, «Волга» резко рванула с места. Крутой поворот, и красные огоньки едва угадываются в конце улицы.
— Следом, быстро! — сказал Бессонов шоферу.
23
Группа майора Леденева — он сам и три дружинника: парни на подбор, два боксера и штангист — возвращались в управление. Они шли пустынными улицами притихшего города, под ногами шуршали опавшие листья, которые утром уберут дворники, сквозь рваные облака проглядывали звезды, а луны не было, ее время начнется со второй половины ночи.
Леденев с одним из парней шел впереди. Двое — высокий сутуловатый слесарь Иван Кондратенко и приземистый электрик Васюхин — слегка отстали. Первая пара свернула за угол, когда Васюхин сказал Ивану:
— Айда через сквер, раньше их на площадь выйдем.
Кондратенко молча свернул направо.
Шагов через сто они вышли на плохо освещенную аллею и, пройдя еще немного, увидели группу парней у садовой скамейки. Подошли поближе. Парней было трое. Увидев дружинников, они стали у скамейки, стараясь загородить человека, лежащего на ней. Один из них, что стоял слева, держал в руках плащ и пиджак.
— В чем дело, ребята? — спросил Васюхин.
— Да вот, — сказал тот, что стоял посредине, — кореш окосел, думаем, как домой тащить.
— И раздели, чтоб легче тащить было? — сказал Иван.
Он увидел, что ботинки лежащего человека стоят на краю скамейки.
— Ну ты, фраер, вали отсюда, — процедил один.
— Давай-давай, — сказал другой и, отбросив плащ с пиджаком назад, сунул руку в карман.
Иван, пригнувшись, резко выбросил руку, направив ее в живот левого парня. Тот охнул, согнулся, а Иван правой рукой в челюсть мешком свалил его наземь.
Он не видел, как Васюхин схватил правого парня за рубашку на груди и штанину, поднял над головой, крутнулся на месте и бросил в темные кусты. Иван этого не видел, он смотрел на третьего парня, который держал нож в левой руке и шел прямо на него. Иван растерянно смотрел на нож. Драться ему приходилось, а вот так, не доводилось ни разу.
А нож приближался, им хотели ударить снизу, Иван только пятился назад и по-прежнему не знал, что предпринять. Но когда нож пошел на него, он с силой выбросил правую ногу вверх. Удар был неточным, рука поднялась, но нож Иван выбить не смог. Он бросился вперед, схватил руку с ножом и резко пригнул вниз и в сторону. Почувствовал колющую боль в своей руке и в глазах потемнело, корпусом он подался вперед, продолжая сжимать и выворачивать руку с ножом. Оружие выпало и два человека покатились по красному песку аллеи.
Иван вдруг почувствовал, что противник обмяк. Он увидел, как Васюхин поднимает парня за воротник, встал сам и, чувствуя противную дрожь в ногах, подошел к скамейке. Пьяный спал в одной рубашке и носках. Парень, сбитый Иваном с ног, валялся на земле. Васюхин стоял у лежащего ничком противника Ивана, держал в руке нож и свистел в милицейский свисток. С другой стороны сквера бежали Леденев и третий дружинник, Петр из литейного цеха.
Затрещали кусты. Заброшенный туда Васюхиным парень ползком пытался выбраться в другую сторону и улизнуть.
— Возьми его, Петя, — сказал Васюхин. — Пьяного раздевали, а потом с ножом полез, товарищ майор.
В конце аллеи показался дежурный милицейский мотоцикл с двумя постовыми.
— Задели, Кондратенко? — спросил майор, увидев, как Иван зажимает руку.
— Есть немного.
— Тогда так. Старшина, — сказал Леденев водителю мотоцикла, — отвезите парня в «Скорую помощь», сразу же вызовите сюда оперативную машину, пьяного — в вытрезвитель. Мы останемся. Вы тоже, сержант. Ну-ка, голубчик, подымайся. Одевайте своего «клиента», не то простудится. Одевайте, одевайте. Раздеть сумели, займитесь обратным процессом…
24
Машина Бессонова с потушенными фарами остановилась метрах в двухстах от застопорившего «такси». Было видно, как оттуда вышло четверо.
— Кажется, две женщины, — сказал один из сидевших сзади дружинников.
— Вот именно, — ответил Бессонов. — Вперед!
Приехавшие на такси вошли в подъезд.
Оперативная «Волга», набирая ход, пошла прямо к разворачивавшемуся автомобилю. Когда свет фар таксомотора скользнул по их лицам, шофер выключил свет и остановил машину.
Бессонов выскочил и подбежал к такси.
— Уголовный розыск, — сказал он, протягивая удостоверение. — Старший лейтенант Бессонов. Документы!
Шофер полез в карман.
— Кого привезли?
— А я почем знаю? Пассажиры и все.
— Значит, не знаете? Зато мы знаем. Коротков, — обратился он к одному из подошедших дружинников, — останьтесь у машины, а мы зайдем в дом. Никуда не уезжать. Ясно?
Он взглянул на таксиста, положил его документы в карман и, сопровождаемый двумя дружинниками, пошел к дому, черневшему неясной громадой. Дом спал. Только в мансарде, под самой крышей, светились два окна.
Они поднялись на последнюю площадку и Бессонов громко постучал в обитую старым ситцевым одеялом дверь. За дверью слышался звук нескольких голосов. Он постучал снова, голоса стихли и за дверью спросили:
— Кто?
— Милиция. Бессонов. Открывайте.
Минута молчания. Потом лязгнул запор, и дверь отворилась. На пороге стояла худая женщина сорока-пятидесяти лет, в пестром халате поверх шерстяной кофты.
— А, дорогой гость, товарищ Бессонов, — заулыбалась она. — Проходите, проходите. Мы вас ждали, и угощенье приготовили.
— Не паясничай, Шиманская, — сказал Бессонов, проходя в комнату.
Дружинники вошли следом.
Они стояли в большой, запущенной кухне. На кухонном столе стоял таз с грязной посудой. Над плитой висело женское белье. Пахло дымом и чем-то затхлым.
— А там кто? — спросил Бессонов и кивнул на дверь за занавеской.
— Племянница моя с женихом и подруга ее со своим парнем. Да вы проходите, не стесняйтесь.
Бессонов откинул занавеску и шагнул вперед.
— Милиция. Предъявите документы.
За столом сидело четверо. Две густо накрашенные девицы и два молодых, по двадцать, не больше, парня. Они растерянно озирались, хмель, видимо, выветрился, а добавить не успели: бутылки полными стояли на столе.
Девицы, напротив, вели себя как ни в чем не бывало.
— Опять, Валя, за старое, — сказал Бессонов одной из них, рассматривая документы парней.
— А с тобой мы же неделю назад говорили, Нина, и работу ты, говорят, бросила, — продолжал он.
— Ха, — сказала девица, которую он назвал Ниной, — от работы кони дохнут.
— Моряки, значит. А знаете вы, куда попали? — спросил Бессонов ребят.
Один из них хотел что-то сказать, но его перебила Валя.
— Конечно, это же женихи наши.
— А как фамилии их? — Бессонов снова раскрыл оба паспорта.
Девицы молчали.
— Что же, наверное, и имен еще не успели узнать. Ладно, собирайтесь. Ваш «шеф» ждет внизу. Сколько ему переплатили?
В кухне он задержался.
— Смотри, Шиманская, еще раз поймаем с «гостями», буду ставить вопрос о выселении из города.
— Так просят же девочки, ну как откажешь. Вы уж простите, гражданин начальник…
— Ты не в колонии, забудь про «гражданина начальника». Неужели тебе такая жизнь не надоела? Ведь совсем вроде стала на ноги, а все норовишь в сторону… Эх, Шиманская… В среду приходи в управление — разговор будет. Сейчас некогда.
— Что-то я недопонимаю, — сказал один из дружинников. — Кто эта женщина?
Оперативная машина быстро шла по ночному городу.
— Бывшая воровка. Сейчас работает на фабрике. За старое не берется. Только вот принимает пары, подобные тем, что вы видели. Глядишь, и ей стопку нальют, а то и пятерку подбросят. Что-то вроде «бандерши» она, есть такое словечко. Главная тут «гидра», конечно, таксист. Ведь что он делает? Берет вот этаких девиц в машину и возит по городу, предлагает морякам. Определенный процент ему в карман. Ну, тут дело чистое, есть статья в уголовном кодексе, до пяти лет лишения свободы за сводничество. С девушками потруднее: не учатся, работать не хотят. Коллектив бы к их воспитанию привлечь, так они сами по себе, одиночки. Устраиваем их на работу. Большинство берется за ум, но бывают и трудные, вроде сегодняшних.
— А моряки? — спросил кто-то.
— Что моряки? Напились и голову потеряли. Куда едут, с кем едут, хотя бы подумали. Напишем бумагу в их контору, пусть общественность ими займется.
25
Корда знал, что хозяин квартиры с полгода назад вернулся из мест заключения. Работает на мебельной фабрике. Сидел за кражу, по второму разу. Сейчас замечаний за ним никаких. А проверка не повредит, может старого дружка принял.
Только никого не нашли. Капитан сказал дружинникам, что пора идти. Он пожелал спокойной ночи хозяевам, извинился за поздний визит и пошел вперед. В общей кухне Корда увидел белоголового мальчонку, который сунулся было к нему, но капитан не заметил порыва и вышел на площадку. Следом выходил Костя Валецкий. Веселов уже взялся за ручку двери, когда что-то заставило его повернуться.
За спиной стоял парнишка.
— Дядя, а дядя, — прошептал он Веселову, — а к соседу человек какой-то нехороший приходил. Злой, а с ним дедушка. Они втроем пили водку, про магазин все говорили. Говорят, что его зачем-то накрыть надо…
26
Жена звала в лес за грибами. «Машина будет, Юра, от нашей школы, надо съездить, вон Петровы два ведра привезли, и тебе на воздух надо, отдохнуть малость, поедем…» Отказался. «Поезжай одна. Я лучше дома отдохну, высплюсь хоть…»
Она уехала рано утром. Уснуть больше Леденев не смог. Дольше, чем обычно, делал зарядку, приготовил завтрак, читал газеты, накопившиеся за три дня. Попытался начать новый модный роман, которым зачитывалась жена, но сознание отказывалось воспринимать проблемы, занимавшие героев. «Схожу в отдел, пройдусь, подышу воздухом». Потом вспомнил: Бессонов в это воскресенье карманникам профилактину делает. «Пойду, — решил, — как там у него?»
Он шел не торопясь, любуясь чистым осенним небом. У входа в центральный парк свернул вправо и пошел по главной аллее. Пересек парк, задержался у пустынного танцпавильона, прошел другим входом на улицу, где стоял дом Лены Косулич. Поймал себя на том, что идет по той дороге, которой шла Лена после танцев домой.
«Лена, Лена… Кто же тебя так? Все, кажется, сделали… И снова тупик, — в который раз подумал Юрий Алексеевич. — Одна за другой отпадают выдвинутые версии. Искать, надо искать снова!»
Он вновь перебрал в уме те пути, которыми шла оперативная группа, разыскивая убийцу.
С самого начала было выдвинуто шесть версий, по каждой из них составлен отдельный план оперативных мероприятий.
Первая версия… Лена убита из чувства ревности одним из парней, из тех, с кем она дружила. По этой версии отработано двенадцать пунктов, она сохраняет силу по настоящее время.
Версия два. Девушка убита неизвестным ей ранее человеком, с которым она познакомилась впервые на танцах или который встретил ее у подъезда дома. В плане этой версии пятнадцать пунктов. Особенное внимание обращали на развязного нахального блондина, недавно появившегося на танцплощадке.
Версия три… Убийство из мести. Что ж, ее пожалуй, тоже рано отбрасывать. Десять пунктов.
Версия четыре. Лена могла знать о преступной деятельности кого-либо и ее «убрали» как нежелательного свидетеля. Восемь пунктов.
Версия пять… Убийство совершено садистом или наркоманом. Эта возможность проверена досконально и отпала, как нереальная.
Версия шесть. Убийство совершил некий Георгий Петров, по кличке «Джо», который неоднократно угрожал Лене, когда та перестала с ним дружить. Возможная причастность парня отработана и тоже отпала.
Эти версии были выдвинуты, как говорится, по горячим следам. Потом был составлен план дополнительных мероприятий на полсотни с лишним пунктов, выдвигались новые, на первый взгляд, весьма заманчивые версии.
Ну, взять хотя бы Лапина, Сивого, на которого вышли с помощью Волчка. Все сходилось и так же расходилось, когда точно выяснили, что за пять дней до допроса Лапин дрался со спортсменами, они расквасили ему нос, кровь попала на ботинок. Сивый боялся, что привлекут за хулиганство, вот Алик за него и пригрозил девчонке, хотя та о драке-то и не знала. А о ранах Сивому стало известно от соседки из другого подъезда. Она работает медсестрой в «Скорой помощи» и дежурила в ту ночь, когда привезли Лену. Вот как все просто получается…
Были наметки на бывшего рыбака «Лешку», того, что магазин с Дедом «брать» собрался, арестовали их по другому делу: палатку в городе накрыли. Тоже ничего не оказалось. Вот так, в тупике пока. Работа, конечно, идет, вариантов много, трудно сказать, какой из них выведет, трудно, но ясности пока немного.
Корда в Ригу ездил. У Лены нашли письмо от тамошнего парня. Вроде женихом ее считался. Говорили, приезжал недавно. Незадолго до убийства видели его в городе. Думали, может, там что проклюнется. Дохлый номер…
Майор подошел к управлению, зашел к дежурному — «Что нового? Спокойно?» — и стал медленно подниматься на третий этаж. Кабинет Бессонова был закрыт. «Этот сейчас по улицам работает». Леденев пошел было к себе, но услышал голоса за одной из дверей, повернул вниз ручку. Корда и Бессонов здесь.
— А вы чего? — сказал Юрий Алексеевич. — Здравствуйте.
— А вы чего? — в тон ответил Корда. — Добрый день. Вот не сидится дома. Опять мозгуем это дело.
— Еще одного знакомого Лены установили, товарищ майор, — сказал Бессонов. — Матросом работает в тралфлоте.
— Где он сейчас, узнавали?
— В море. Но в день убийства был в городе. Приметы: волосы русые, нос прямой, высокий, метр семьдесят девять. Будет снова в городе через неделю.
— Продумайте, уточните данные о том, где он был и что делал в тот вечер, — сказал майор. — У тебя что, Алексей Николаевич?
— Вот посмотрите, Юрий Алексеевич. Интересное донесение.
— Что ж, — Леденев пробежал глазами бумагу и передал Корде. — Попробуйте еще и так. Нельзя упускать ни одной детали.
Звонил телефон. Корда поднял трубку: «Уголовный розыск».
— Товарищ майор, — обратился он к Леденеву, — звонит участковый из парка. Задержал он одного подозрительного, что-то тот спьяну болтнул про убийство. Просит приехать, посмотреть.
— У вас, же выходной сегодня, капитан…
— А, ерунда, — махнул тот рукой, — у вас тоже выходной. Так я съезжу, товарищ майор?
— Возьмите машину. Я пойду к себе. Ты что-то хотел сказать, Вениамин? Пошли.
— Вот смотрите, Юрий Алексеевич, — сказал Бессонов, когда они вошли в кабинет Леденева.
— Что это? Промокашка?
— Да. Из тетради Лены Косулич. А вот видите ее рукой написано: Педро, Педро, Педро… Несколько раз «Педро». Неспроста это. Писала на лекции, значит, думала не о том, что говорит преподаватель, а об этом Педро…
— А кто бы это мог быть?
— Кое-что о нем проскальзывало в показаниях подруг и друзей Лены, но так слабо, что мы не придали этому значения. Теперь, когда обнаружили эту промокашку, имеет смысл найти этого Педро. Наверное, кличка такая…
— Хорошо, — сказал Леденев, — будем искать парня по кличке Педро.
27
Двор этот просторный, запущенный. В центре были какие-то постройки, от них остались только развалины, заросшие бурьяном и кустарником. На окраине, там, где дом примыкал к пустырю, росли одичавшие яблони и несколько вишневых деревьев. Плоды их никогда не успевали созреть: пацанва обирала.
Живут здесь самые разные люди: рабочие с хлебозавода и целлюлозно-бумажного комбината, служащие контор и учреждений. Ребятишек во дворе много, пожалуй, слишком много. Так, по крайней мере, единодушно утверждают жильцы, вставляя окна, разбитые мячом, или став жертвой какого-либо озорства. Бывало и серьезней: пропадало белье с веревки, обычно вместе с веревкой, жильцы, оставившие дверь не на замке, вдруг обнаруживали отсутствие пальто в прихожей. Словом, участковому инспектору Павлу Федорову хлопот с разбирательством жалоб хватало.
А тут еще неприятная весть. В шестую квартиру вернулся из заключения Иван Гарающенко, по прозвищу Шкет. Невысокий такой, черный, плечи широкие, нос в драке перебит. Прошел месяц, сидит тихо, а взят был на вооруженном грабеже, в подручных тогда ходил у бандитов. Устроился на хлебозавод, все тихо-мирно, вроде бы и водку даже не пьет. Ну, Федоров и успокоился: перековался парень, «завязал», так сказать. А тут пошли кражи, как грибы после дождя. И вроде мелочь: из палатки пять бутылок водки и пятьдесят целковых, пальто из клубного гардероба, велосипеды, целых два, потом мотороллер угнали, белье сняли на чердаке. Кражи непохожие, чувствуется, разные руки работают. Из райотдела людей подключили, а продолжаются кражи. Завтра, наверное, из управления придут.
Фролов идет по участку и ломает голову. Шкет за старое принялся? Что-то непохоже, разный почерк, да и не может он сразу в двух местах брать. А ведь так было с бельем и велосипедом. «Вот напасть на мою голову», — мысленно чертыхался участковый, входя в тот самый двор, где живет Иван Гарающенко и который именовался у пацанов «джунглями».
Он обошел квартиры, поговорил с пострадавшими еще раз. Но ничего нового, кроме жалоб на ребятишек, Федоров не услышал. «Завтра приедут из управления. Парни хваткие. Помогут», — подумал участковый.
Ему стало до слез обидно, что вот кто-то приедет и разберется, а он так ничего и не может сделать, Участковому было двадцать три…
Потом Федоров и сам никак не мог понять, почему его внимание привлек малорослый пацаненок, выскочивший из кустов, скрывавших развалины в центре двора. Может быть, потому, что тот огляделся по сторонам, или Федоров увидел в нем возможного виновника двух последних разбитых окон, или эта, как ее, интуиция подсказала… Это неважно. Главное в том, что Федоров не пошел на улицу, а вернулся во двор и сел на скамейку так, чтобы его не было видно, а ему кусты, как на ладони.
И не зря вернулся. Минут через пятнадцать появился второй парень, лет четырнадцати, его участковый знал: второгодник, хулиган, в воровстве подозреваем. Полухин его зовут. В руках у Витьки был сверток. Он вышел и прямо зашагал к выходу на улицу. Через полчаса во дворе появились двое. Подростки. Не из этого двора, определил Федоров. Он решил, что место у него не самое удобное, и подумал, что лучше понаблюдать из лестничного пролета, окна которого выходили во двор.
Едва Фролов сменил наблюдательный пункт, как из кустов вышел Шкет. Он осторожно, словно невзначай, глянул по сторонам. «Занятно, — подумал участковый. — Что же теперь делать? Пойти туда? Нельзя, спугнешь. И там он не один. Посоветоваться? А как, если там нет никого? На смех поднимут в отделе… Пойти вечером? Опасно. Утром надо, пораньше…»
Федоров спустился по лестнице и через парадную дверь подъезда вышел на улицу.
…Первые трамваи начинали свой путь, когда участковый вошел во двор и решительно свернул вправо, нырнул в заросли кустарника. Вытоптанная тропинка привела его к обрушившимся стенам неизвестного строения. Сохранился лишь небольшой, арочного типа проем в середине да остатки стен по углам. Кусты росли повсюду, и только там, где пыль с кирпичей сбивало дождем, краснела иззубренная временем поверхность.
Федоров зажег фонарь. Потом подумал, что свет будет заметен и потушил его, решив лучше подождать с полчаса. Скоро станет посветлее.
Медленно гасли звезды. Было уже вполне сносно видно, когда Федоров обратил внимание на большую ржавую бочку, вид которой как-то не вязался с окружающей обстановкой. Он подошел и заглянул на дно. Там лежали битые кирпичи, заполнившие бочку на четверть. Он качнул ее, с трудом приподняв край. Потом, перебирая руками, откатил в сторону и отпрянул назад. Под ногами чернел круг открытого люка.
Луч фонаря осветил скобы. Федоров посмотрел по сторонам и осторожно стал спускаться. Колодец был глубокий, метра четыре. На дне было сухо. В сторону уходил узкий проход, по которому можно было идти согнувшись. Посветив под ноги, Федоров увидел тонкий провод, ползущий по проходу. «Мина?!» Холодная испарина покрыла лоб. Стараясь не задеть провод ногой, участковый медленно двинулся вперед. Метров через двадцать луч фонаря уперся в дверь, окованную железом, с заржавевшей скобой сбоку. Федоров потянул за скобу, готовый ко всему на свете. Нервы его напряглись до предела. Стук сердца оглушительным звоном отдавался в ушах. Удивило, что дверь подалась без скрипа. Шагнул вперед, обшаривая лучом пространство. Он был в просторной комнате. Луч выхватил круглый стол, алюминиевую раскладушку с тюфяком, стулья. Проследив лучом путь провода, Федоров увидел, что тот идет к старомодному квадратному звонку. Он сделал шаг и чуть не вскрикнул от неожиданности: луч фонаря уперся в висящий на стене черный флаг с белым черепом и скрещенными костями.
28
— Ну вот, собственно, и все, — сказал Корда. — Федоров быстро сориентировался, нашел в подземелье кое-что из похищенного в последние дни, аккуратно выбрался обратно и дал знать в отдел и управление. Вечером мы всех и накрыли. С одной стороны, история банальная: рецидивист организовал подростков для совершения краж. Сам он, кстати сказать, ни одного дела лично не провел. Только направлял и инструктировал. А с другой стороны…
— С другой стороны, он использовал тягу мальчишек ко всему романтическому, — подхватил Бессонов.
— …Интересный случай, — сотрудник молодежной газеты, частый гость в уголовном розыске, снял очки и старательно протирал их платком. — Значит, вы говорите, этот самый Шкилет…
— Шкет, — поправил Бессонов.
— Да-да, этот самый Шкет организовал «Общество»?
— Да, «Общество вольных пиратов», и ориентировал его на организацию краж… Он объявил ребятам, что деньги нужны на специальную форму для них, обещал летом повезти всех к Черному морю и купить на вырученные деньги яхту. Чуть ли не кругосветное путешествие планировали, — сказал Корда.
— Но это же блеф, — сказал журналист.
— А вы что думали?! Конечно. А ребята верили, воровали, таскали деньги у родителей. Он им такую романтику заделал, что и ваш брат, писатель, не сочинит. На ребячью психологию, подлец, бил, знал, чем их взять можно.
— Но как же так, — разгорячился корреспондент, — ведь уголовник, отброс, так сказать, общества, а как успешно конкурировал и со школой, и с комсомолом… Черт знает, что получается…
— Это легко объяснить, — сказал Корда. — Во-первых, то, что этот тип придумал, весьма романтично. Факт. Черный флаг, система сигнализации, символика и Гавайские острова в перспективе. Дальше, он обращался с ними, как с равными, не обрывал: «маленький еще!», доверял, в известных пределах, конечно, вот пацаны и липли к нему. Воровской науке обучал, да не просто так, а с душой, он был кровно заинтересован в том, чтобы его ученики работали «чисто». Уголовный «педагог», если так можно выразиться, всегда тщательно анализирует психологические особенности подопечных, слабые и сильные стороны личности каждого и, исходя из них, строит свою «методу» воспитания. И потом он подает свою «науку» строго конкретно и целеустремленно, не говоря уже об использовании материальных стимулов: выполнил задание — получи свою долю.
— Так это же целая система! — воскликнул журналист.
— А вы как думали, — сказал Корда. — Именно система, и хорошо продуманная. Разумеется, сейчас таких «педагогов» немного, но и редкие случаи должны быть исключены в наше время. Нельзя терпеть подобных «конкурентов». Они пользуются каждым промахом в нашей воспитательной работе с подростками, а промахов, формализма еще хватает.
— Возьмите хотя бы все те хорошие мероприятия, которые проводит школа и комсомол, — вступил в разговор Бессонов. — Ведь они охватывают, как правило, положительных ребят, активистов, общественников. А те, кого школа считает разгильдяями, «трудными», остаются за бортом.
— Было же так, — сказал Корда, — что в кружки Дома пионеров не записывали тех, у кого есть тройки. Значит, тройку получил — и в объятия Шкета, вступай в «Общество вольных пиратов»…
— О чем спорите? — спросил вошедший в кабинет Леденев.
— О пацанах, Юрий Алексеевич, — сказал Бессонов.
— Ну, ну, Макаренки, митингуйте. А может быть, пора и за дело?
— Беремся и за дело, — сказал Бессонов.
— Алексей Николаевич, — обратился Леденев к Корде, — ты не очень занят, пойдем вместе допросим Педро.
— Это который по счету? — спросил капитан.
29
Найти Педро, человека, кличку которого прочли на промокашке, оказалось нелегким делом. Еще с самого начала следствия проскользнуло сообщение о некоем Гуськове, проживающем по улице Коммунальной. По данным, полученным уголовным розыском, выходило, что у Гуськова две клички Испанец и Педро.
Парень характеризовался отрицательно: прогульщик, хулиган, выпивоха, ловелас. Замечали, что и с ножом иной раз ходит. Решили посмотреть его поближе. Приметы вроде бы и не сходились: цвет волос темно-русый, рост средний, нос, что называется, картошкой. Но, во-первых, свидетели могли ошибиться, а, во-вторых, необязательно, чтобы убийцей оказался именно тот парень, с которым Лену видели у подъезда.
До времени на допрос не вызывали. Если есть возможность, надо устанавливать его причастность так, чтобы ни тени подозрения у Гуськова не вызвать.
Неделю обкладывали Испанца-Педро. Факт его знакомства с Леной был доказан. Некоторые свидетели видели его в тот вечер на танцах. Что ж, теперь можно и допросить самого. И повестку написали, а в последний момент пришел участковый уполномоченный лейтенант милиции Малышкин и принес неопровержимые доказательства того, что Гуськов вечером того дня уехал на рыбалку и вернулся утром.
Так Гуськов и не узнал, что целую неделю он был объектом самого пристального изучения со стороны работников уголовного розыска. Правда, беседу с ним провели у участкового. Говорили по поводу некоторых его «художеств», в частности, о последнем его «фокусе»: в разгар танцев в Доме культуры Гуськов вырубил свет во всем здании…
Параллельно шла работа по выяснению другого Педро, тоже завсегдатая танцплощадки, по фамилии Колчин. Этот отпал быстро, так как скоро уточнили, что на самом деле его называют Пейр.
Был еще Педро-Итальянец, Педро-Чайка, Педро с Северной горы. Их непричастность к убийству была установлена, и оперативная группа продолжала искать еще одного, по всей видимости, хорошо известного Лене, которая неспроста несколько раз написала его имя на промокашке.
30
…В погожие вечера прошедшего лета на берегах городского озера часто можно было видеть двух парней, окруженных толпой молодежи. Один из них блестяще играл на гитаре, и они отлично пели самые что ни на есть модные песенки пополам с цыганскими романсами и песнями Высоцкого. Особенной популярностью парни пользовались у девчонок, которые восхищенными глазами смотрели на современных менестрелей. Бывали певцы и на танцах, были знакомы и с Леной Косулич.
Об этом узнал Бессонов, беседуя — в который раз! — с одной из подруг Лены.
— Надо найти этих парней, Юрий Алексеевич, — сказал он Леденеву.
— Что ж, действуй, — ответил майор.
Известны были только их имена: Эдик и Стасик.
— Эдик черный такой, с баками, а Стасик светлый, высокий, — сказала одна из девушек.
«Вот и все данные. Ничего, бывает и поменьше», — подумал Бессонов, приступая к розыску.
Искать пришлось долго. Он снова и снова перечитывал показания, вновь беседовал с теми, кто, по его мнению, мог пролить свет на личность разыскиваемых «артистов», как их условно окрестил Бессонов, спрашивая участковых инспекторов города, которые хорошо знают людей на своих участках.
Много пришлось поработать, не забывая при этом о проверке других версий, которые отрабатывались одновременно, и, наконец, вышел Бессонов на Эдика. Им оказался шофер таксопарка Амбарцумян.
И вот он в кабинете Бессонова, с заметным акцентом рассказывает со всеми подробностями об импровизированных концертах на городском озере.
— Люблю петь, начальник, очень люблю. Стасик играет душевно, хорошо играет. Большой мастер!
— Ты Лену Косулич знаешь, Эдик? — спросил Бессонов.
— Конечно, знаю. Какая девушка! — Эдик прищелкнул языком. — Очень хорошая девушка. Мне очень нравилась. Только…
— Что «только»?
— Я ей не нравился, начальник. Стасик, он ей нравился.
— Стасик? А ты знаешь, что Лена убита?
— Слышал, начальник, слышал. Неужели правда? Вай-вай, какую девушку убили, какую невесту… Стрелять надо!
— Кого стрелять?
— Кто убивал стрелять надо!
— Ну, за этим дело не станет. Ты скажи, как фамилия Стасика?
— Петров фамилия.
— А где он работает?
— Шофером на автобазе был.
— Почему был?
— Сейчас в Сайду уехал.
— Он дружил с Леной?
— Совсем немного дружил. Я ругался с ним. Друга, говорю, забываешь. Девушка — это хорошо, но друг — самое главное в жизни. Совсем меня забывать стал, все за ней ходил.
— У Стасика не было другого имени, по-другому его не называли? — спросил Бессонов.
— Как не было? Было. Педро имя было, — сказал Эдик.
31
— Ну, присаживайся, Дед, Иван Захарович Теплов, — сказал Бирюков вошедшему. — Давненько не виделись, верно?
— Три года…
Дед сел на стул, исподлобья глянул на полковника.
— А ведь мы с тобой одногодки, — Бирюков вздохнул, поправил очки. — Жизнь-то уже на убыль пошла, пенсия не за горами. Неужели так и не начнешь жить по-человечески?
— Трудно мне работать, — сказал Теплов. — Года́ не те.
— А мне легко? Профессия у тебя неплохая, слесарь ты хороший, мог бы и мастером работать. А все пацанов науськиваешь, жар чужими руками хочешь загребать. Тяжело без старых-то корешей?
— Тяжело…
— А что же с Барыгой не договорился?
— У него свои дела…
— Значит, здесь он, так? Здесь? Отвечай!
Теплов молчал.
— Вот что, Иван Захарович, — сказал Бирюков, — решай, как тебе последнюю часть своего века жить. Честно или так, змеей скользя… Поможешь Барыгу найти, лично буду добиваться, чтобы тебе минимальный срок дали, на работу устрою потом. Не верю, чтобы ты опять за грязные дела взялся… Прямо тебе говорю, но уж и ты отвечай по совести…
32
Возвращаясь из следственной камеры внутренней тюрьмы, где он допрашивал Деда, Бирюков снова подумал об отпуске. Чувствовал: работает на пределе, надо отдохнуть. Летом поехать не смог. В сентябре дел свалилось много — не поехал. «Вот найдем убийцу Лены — тогда отдохну. Там и сезон подойдет: охота, рыбалка…» Он не любил южные курорты со столпотворением на пляжах, шумом, изнуряющим зноем и легкомысленным флиртом, в который ударялись в отпускное время добропорядочные отцы семейств.
Поставить палатку на берегу озера или поселиться у лесника, побродить с ружьишком, посидеть на тяге, зайчишек пострелять по жнивью — вот это отдых. Да только редко удавалось вырваться на природу, бесплановая работа в угрозыске. В смысле, план-то есть, да перспективный: выполнишь его, когда ни одного преступника на земле не будет. Хотелось бы поскорее прийти к этому, да не так-то просто. А потому подожди с отпуском, товарищ Бирюков, вот, может быть, в октябре сумеешь поставить на Вешке-реке свою палатку…
Он подошел к управлению, поздоровался с дежурным, прошел к себе в кабинет. Собрались уже начальники отделов.
— Что нового, Юрий Алексеевич? — спросил он у Леденева.
— Все по-старому, — ответил майор.
После совещания у Бирюкова Леденев поднялся к себе, по дороге заглянул к Бессонову.
— Зайди, Вениамин.
— Что Педро? — спросил Леденев, усаживаясь за стол.
Бессонов пожал плечами.
— Отпал Педро. Действительно, дружил он с Леной, видимо, нравился ей. Увы… Он к убийству непричастен. Снова тупик, Юрий Алексеевич. Пока отрабатываем второстепенные варианты, надеемся через них выйти на след.
— Ну, ладно. Собери ребят у меня. Проведем совещание.
Кабинет заполнялся сотрудниками. Первым пришел вернувшийся из Сайды Корда. Он провел большую работу по проверке того парня, что пришел с промысла и тоже был знаком с Леной.
Вошел и сел в углу Бессонов. Следом вошли другие сотрудники отдела и ребята из уголовного розыска Октябрьского райотдела.
— Ну, кажется, все, — сказал майор Леденев.
Он внимательно осмотрел сотрудников.
— Итак, товарищи, все основные версии, выдвинутые по убийству Лены Косулич, отпали, — сказал майор. — У капитана Корды есть интересное предложение. Доложи, Алексей Николаевич…
33
Редкие блестки жира на поверхности супа потускнели. Алюминиевая миска и кусок хлеба оставались на том же месте, где положил их надзиратель. Солнечный зайчик сполз со стены на массивную железную дверь и стал бледным, расплывчатым. Когда он пересечет дверь, солнце уйдет за выступ здания, и зайчик исчезнет, умрет, чтоб завтра воскреснуть снова.
«Умрет — воскреснет, умрет — воскреснет», — навязчиво билась мысль. Он стиснул руками голову, но мысль не исчезла. Она ширилась, заполняла мозг, все его существо, звенела, словно ударяясь о стенки одинокой камеры и как эхо возвращалась в сознание.
«Умрет — воскреснет, умрет — воскреснет!»
Он встал с узкой койки и зашагал по камере. Три шага вперед, поворот у самой стены, три шага назад, поворот у двери, три шага…
С улицы донесся детский голос: «Петька, смотри, какой я камень нашел!» А может, почудилось? В этот дом не проникают звуки, добротно построен этот дом. Даже шаги за дверью не слышны… Он снова услыхал детский голос.
Остановился. «Ничего не докажут, слабо им… Кроме побега, за мной ничего не идет». Улик нет, свидетелей тоже, надо просто спокойнее вести себя, вот и все… Сволочь ты, Дед, я еще поговорю с тобой».
Он стоял у двери и рассматривал медленно ползущий по ней солнечный зайчик.
Потом подошел к кровати и лег.
Вошел надзиратель. Не глянув на заключенного, забрал миску с остывшим супом и кусок хлеба. Захлопнулась дверь и зайчика на ней больше не было.
34
Формальности заняли минут десять.
— Сейчас приведут, — сказал дежурный Леденеву.
Втроем вышли из тюрьмы, пересекли сквер, словно прогуливаясь, пошли по улице: Леденев, Корда ион между ними. Редкие прохожие обгоняли их, а они шли и шли по улице, не торопясь, не разговаривая, и со стороны походили на трех приятелей, которым некуда спешить, и попросту они перед сном собрались на прогулку.
Было около двенадцати, когда эти трое вошли в парк и направились по главной аллее к танцпавильону. Там никого уже не было, огни погасли, темная громада здания угадывалась среди черных деревьев.
Он стоял, опустив голову. Корда тронул его за рукав. Люди повернули и вышли из парка на улицу Северную. Также молча подошли к подъезду дома, где жила Лена Косулич. Корда взглянул на часы. Без пятнадцати час. Протянул ему сигарету. Закурили, стоя у уличного фонаря. Прошло пять минут.
— Пошли, — тихо сказал майор и шагнул к входной двери подъезда.