Порой он впадал в глубочайшую депрессию, тогда даже чтение становилось для него мучительным. Впрочем, учителя и не подозревали об этом. Он так радовался их приходу, что не только забывал о своей депрессии, но и им поднимал настроение. Они понимали, что в учении для него заключен смысл жизни, а книги заменяют ему отца, мать и братьев с сестрами. Однако отец Орланди узнал и другую сторону его характера, когда попытался заняться его религиозным обучением. Джорджио отшвырнул Библию в угол комнаты и закричал:

— Нечего пичкать меня этой ерундой, старый идиот! Я ненавижу Христа и Богоматерь! Это Она сделала меня таким, Ее чертова непорочность!

Отец Орланди онемел и упал на колени, вознося молитву. Джорджио тяжело вздохнул и сказал, что был гораздо более высокого мнения о его умственных способностях. Он сообщил священнику, что нет ни ада, ни рая. А когда тот поинтересовался, что же, по его разумению, есть, малыш закрыл глаза и негромко ответил:

— Ничего, отец, ничего, кроме темноты и пустоты. Вот и все. И неужели вы думаете, что я стану верить в обратное? Я! Разница между мной и вами только в том, что я гораздо раньше окажусь поглощенным этой темнотой.

Иногда Джорджио говорил не как ребенок, а как взрослый, обиженный жизнью человек. Отец Орланди чувствовал себя неловко в такие минуты — как он мог спорить с созданием, мозг которого питается прочитанным в книгах, который никогда не покидал стен своего жилища? Единственное, что он мог сделать, — принести еще книг по религии и наказать мальчика, прекратив на время их занятия.

Когда Джорджио узнал, что уроков не будет целую неделю, он странно взглянул на отца Орланди и тихо вымолвил:

— Вот видите, вы отнимаете у меня единственное, ради чего я живу, и называете себя при этом слугой господа.

Таким образом, ненависть к самому себе лишила его возможности учиться, того, что он ценил более всего. Состояние его здоровья тут же ухудшилось. Как только его отец прибыл в Палермо для встречи с местными главами кланов и, что важнее всего, с Роберто Лучано, Джорджио положили в больницу. Каролла не мог повидать сына незамедлительно, а когда Лучано покинул зал заседаний, он так рассвирепел, что болезнь сына отодвинулась для него на второй план.

Когда Каролла наконец приехал в больницу, врачи не могли сказать, сколько осталось жить его сыну. Они всегда считали, что он так долго не протянет, но он настоящий…

— Если вы, ублюдки, еще раз скажете мне, что он настоящий боец, клянусь, я сверну вам шею! — закричал Каролла. — Мне плевать, кем вы считаете этого сукина сына, этого мерзкого урода! Почему вы не дали ему умереть в ту минуту, когда он появился на свет? Я не желаю больше слышать о том, что он боец! Не желаю!

Он ударил кулаком по столу, выскочил из больницы и, усевшись на заднее сиденье автомобиля, нервно закурил. Почему такое горе должно было свалиться именно ему на голову? За какие грехи? И почему он до сих пор не умер, ведь у него так мало шансов выжить?

— Ваш сын в порядке? — участливо поинтересовался шофер.

— Да… да, в порядке, — сквозь стиснутые зубы процедил Каролла. — У него аппендицит, ерунда. — Он отгрыз кусок ногтя с большого пальца и добавил: — Забрось меня к Орнелле.



В борделе Каролла спросил блондинку, с которой он имел дело в прошлом году, но, к сожалению, запамятовал ее имя. Тем не менее, когда он обернулся, раздвигая дешевые гардины, в комнату вошла именно она.

Лидия Даминко уклонилась от руки Кароллы, не припоминая такого клиента, и немного испугалась, когда он схватил ее за запястье и злобно уставился ей в лицо. Она попыталась оттолкнуть его, но мадам подала ей знак.

— Лидия, этот джентльмен спрашивал именно тебя.

Каролла вдруг почувствовал себя нелепым, выпустил ее руку и с достоинством поправил съехавший набок галстук.

— Может, ты не помнишь меня? Около года назад… Мистер Брунелла.

Лидия улыбнулась, притворившись, что вспомнила, но на самом деле Каролла мог представиться хоть Джеком Кеннеди, ей было все равно. Она мгновенно оценила его дорогой костюм, кашемировое пальто, и счетный аппарат в ее мозгу быстро прикинул, сколько можно с него получить. У этого парня деньжата водились — ее не проведешь.



Швейцар в отеле, открывший дверь перед Лидией, с первого взгляда понял, что она за птица. Ее потряс роскошный интерьер номера, а вешая плащ в шкаф, она заметила ряд костюмов и сорочек, которые стоили целое состояние.

Каролла вышел из ванной, на ходу завязывая пояс шелкового халата. Он показался Лидии еще меньше ростом, чем сначала, и она заподозрила, что у него в ботинках вкладыши. Лидия тоже направилась в ванную и обнаружила там его костюм, который он снял и комком бросил на полу. Она прислушалась и быстро обшарила карманы. Раскрыв бумажник, Лидия едва не задохнулась от восторга: она никогда прежде не видела такого количества денег. Никаких документов, никаких кредиток, только две пачки купюр — доллары и лиры. Она призвала на помощь все свое самообладание, чтобы не прикоснуться ни к единой бумажке. Лидия поняла, что напала на золотую жилу, и решила выжать из нее все, что можно.

Она причесалась, вымыла подмышки и промежность и не забыла побрызгаться одеколоном. У нее было все еще красивое тело с пышными формами, хотя грудь уже стала немного обвисать. Оглядев себя в зеркале и оставшись довольной, она надела гостиничный халат и вышла к Каролле.

— Здесь мило… — сказала она, присев на край постели. — Ты был прав, у меня сегодня удачная ночь.

— А ведь ты так и не вспомнила, дрянь! — Каролла приподнял ее голову за подбородок и внимательно посмотрел в глаза.

— Что?

— Прошлый год, когда я возил тебя посмотреть на своего сына. И знаешь, ты ведь единственный человек, которому я показывал его. Тебе, шлюхе, и больше никому. Как ты думаешь, почему?

— Что? Я плохо понимаю по-английски.

Каролла плюхнулся на кровать и закрыл лицо руками. Он повторил на сицилийском диалекте, что возил ее к сыну и что он калека.

— Да, да, я видела его. Как он? — Она вспомнила наконец маленького уродца, скрюченного в постельке, и почувствовала себя неловко.

— Он в больнице. Ему удаляют аппендикс. Бедный недоносок!

Если не считать жены, Каролла всю жизнь спал только со шлюхами. До сих пор близость с женщиной он представлял себе так: быстро трахнуться, отсчитать купюры и принять душ. Общение с женой немногим отличалось от того, что он получал в борделях. Но она никогда не снимала ночную рубашку, считая секс скорее супружеской обязанностью, чем способом получить удовольствие. Они оба воспитывались в католических семьях, и Каролла, хотя редко посещал церковь, все же признавал те ценности, чтить которые его учили с детства. Его сексуальные способности и потребности были средними. Кроме того, ему не встречалась женщина, которая могла бы изменить его представления о сексе. И теперь он по привычке развязал пояс халата, чтобы обнажить готовый к действию пенис. Лидия поразила его тем, что неожиданно опустилась на колени. Каролла хотел протянуть руку, чтобы поднять ее и вернуть на кровать, но то, что она сделала, заставило его дрожать от наслаждения. Он опустил руку и позволил ей продолжать.

Лидия была намерена поработать как следует, потому что чувствовала, что этот клиент скупиться не станет. Посасывая его член, она быстро прикинула, что если правильно разыграет свои карты, то не исключено, что он захочет поселить ее где-нибудь в тихом местечке только для личного пользования.

Эта мысль привела ее в такой восторг, что она невольно возбудилась. Схватив его руку, она прижала ее к своему повлажневшему влагалищу и застонала. Принимая в себя его член, она обдумывала, как обставит свою спальню: на окна нужно обязательно повесить шторы с воланами…

Представив себе ванную с мраморной плиткой, она кончила и с жаром воскликнула:

— О милый! Ты самый лучший, самый лучший…

Каролла откинулся на спину и подумал: «Черт побери, сколько я упустил в жизни!»

Лидия осталась в его номере на всю ночь. Каролла был ненасытен, он ни на минуту не мог от нее оторваться и находился в возбужденном состоянии постоянно. К утру он так обессилел, что едва мог двигаться, но в то же время новый сексуальный опыт и приобретение уверенности в своей мужской силе привели его в прекрасное расположение духа.

Лидия оделась, настроение у нее было хуже некуда. Каролла так и ходил в халате, он не хотел ее отпускать, но не знал, что с ней делать. Она показала ему другую жизнь, и ему не хотелось терять ее. При солнечном утреннем свете она уже не казалась ему такой молодой и свежей, как ночью. Однако стоило ему увидеть, как она красит яркой помадой свои чувственные губы, и он снова возбудился.

— Ну, мне, пожалуй, пора.

Каролла вскочил с кровати и огляделся в поисках бумажника. Он вспомнил, что оставил его в ванной, и был приятно удивлен, что не пропала ни одна банкнота. Когда он вышел, Лидия застегивала перед зеркалом плаще воротником из искусственного меха. Он широко улыбнулся и протянул ей пачку долларов, даже не считая. Ее глаза радостно заблестели, и она поспешила спрятать деньги в сумочку.

— Ты не хочешь остаться? Может быть, пройтись по магазинам?

Лидия колебалась. Она очень устала и мечтала о том, чтобы хорошо выспаться, прежде чем снова выйти на работу. Но вдруг ей действительно повезло? Если она станет работать исключительно на него, то времени отдохнуть у нее будет достаточно.

— Хорошо, — покорно улыбнулась она.

Он повел ее в магазины, мимо которых она раньше только гуляла, завистливо разглядывая витрины. Лидия едва не расплакалась и долго не могла поверить в то, что это происходит именно с ней, когда Каролла набросил ей на плечи норковое манто. Она кинулась ему на шею и страстно расцеловала. Продавцы были поражены, когда Каролла расплатился за меха наличными.

Довольные и счастливые, с грудой покупок, они возвращались в отель. Шофер Кароллы время от времени поглядывал в зеркало и видел, как они забавляются на заднем сиденье. Он не мог поверить собственным глазам. Старая потаскушка выглядела совсем разбитой, а босс был в прекрасной форме.



Каролла вошел в спальню и посмотрел на Лидию. Она крепко спала, приоткрыв рот и подперев ладонью щеку. Он неожиданно понял, что не желает терять эту женщину. Ему захотелось защищать ее, заботиться о ней. Сам себе удивляясь, он присел рядом и ласково погладил ее по волосам. Она тихо застонала во сне и перевернулась на спину. Он поцеловал ее в лоб.

Каролла верил в то, что она какая-то особенная, не такая, как все. Кроме того, ему был необходим человек, который разделит его сердечную боль. Каролла решил открыть ей душу и, приняв это решение, почувствовал невероятное облегчение.

— Я не хочу, чтобы ты трахалась с другими мужиками, понятно? — сказал он тихо, глядя на нее.

Лидия открыла глаза и вжалась в подушку, испугавшись, что он вознамерился покалечить ее. Однако следующие его слова озадачили ее:

— Тебе обязательно возвращаться в бордель?

— Нет, я работаю за комиссионные. Мы можем делать, что хотим.

— Вот и отлично. Ты останешься здесь со мной, пока я не подышу тебе местечко.

Он предлагал ей то, о чем она мечтала, однако во что никогда до конца не верила.

— Я хочу довериться тебе, Лидия. Так, как я никому вовек не доверялся. Меня зовут Пол Каролла. Квартира, где находится мой ребенок, снята на чужое имя. И никто не должен знать об этом. Ты единственный человек, которому я открылся. И если ты не оправдаешь моего доверия, я убью тебя.

Он произнес это так спокойно и равнодушно, что у Лидии по спине пробежал холодок от страха. Она не сомневалась, что он исполнит свою угрозу.



Джорджио перенесли из машины «Скорой помощи» в квартиру, где его ждала няня. Он устал после этой непродолжительной поездки, и она удобно устроила его в постели. Едва няня прикрыла дверь детской, как на пороге квартиры возникли Пол Каролла и Лидия, нагруженные чемоданами.

Няня взглянула на Лидию всего раз, и лицо ее помрачнело, но она не осмелилась ничего сказать. Пол заявил, что Лидия останется до тех пор, пока не появится новая экономка или пока она сама не найдет квартиру поблизости. Джорджио услышал голос отца и встряхнулся ото сна. Когда из-за двери раздался незнакомый женский голос, он насторожился.

Дверь открылась, и Каролла подтолкнул вперед Лидию. Он был в отличном настроении и широко улыбался. Джорджио улыбнулся в ответ, удивившись, что женщина не стесняется смотреть на него, словно он нормален.

— Лидия поживет здесь немного, пока не найдет себе квартиру и… подожди-ка, посмотри, что я тебе привез!

Джорджио просиял и, позабыв о Лидии, спросил, не купил ли отец те книги, о которых он просил.

— Нет, не книги! Я привез тебе телевизор, самый большой из тех, которые сейчас делают. Скажи, где ты хочешь, чтобы его установили. Я все устрою, прежде чем уйду.

На лице мальчика отразилось разочарование, и Лидия спросила у него тем тоном, каким обычно говорят с трехлетними детьми:

— Ты не любишь телевизор?

— Я предпочитаю книги. Ты заказал их, папа? Те, о которых я просил?

— Всему свое время, хорошо? Сначала дай мне подключить телевизор.

Он выбежал из комнаты, а Лидия, придвинув стул к кровати мальчика, присела. Она огляделась, искренне не понимая, зачем ему еще книги, если ими и без того забита комната: вдоль стен стояли шкафы, как в книжном магазине.



— Тебе отсюда хорошо видно, Джорджио?

Открыв глаза, мальчик увидел телевизор в конце своей кровати и кивнул. Он мог смотреть его, но для того, чтобы переключить программу, ему придется звать няню; и речи быть не могло о том, чтобы самому изогнуться на кровати и дотянуться до кнопок. Его окружало много людей, в его распоряжении были телевизор и проигрыватель с пластинками. Чего еще желать! Джорджио вдруг рассмеялся.

— Он смеется, Полли! Видишь, я же говорила, что ему это понравится. А уж как он обрадуется, когда увидит, что еще мы ему привезли!

Няня внимательно посмотрела на Джорджио, затем поднялась и скрестила на груди руки, наблюдая за Кароллой, который возился со штепсельной вилкой. Джорджио старался демонстрировать энтузиазм, но ему ужасно хотелось в туалет. Он бросил умоляющий взгляд на няню, которая попыталась спасти его.

— Джорджио устал. Он только что вернулся из больницы, и ему надо отдохнуть.

— Он сможет отдыхать сколько его душе угодно, когда я уйду. У меня всего час времени, и я хочу, чтобы он посмотрел телевизор. Почему бы вам не пойти и не приготовить постель для нашей гостьи? Дорогая, ты не голодна?

Лидия пожала плечами и сказала, что выпила бы кофе. Няня с недовольным лицом вышла из комнаты. Джорджио тяжело вздохнул и обмочился под рев телевизора. Каролла рассмеялся и захлопал в ладоши, словно изобрел телевизор сам, а не просто воткнул вилку в розетку. Он отобрал у Лидии стул и сел напротив него, чтобы наладить звук и изображение.

Лидия стояла сзади, положив руки на плечи Кароллы. Она обернулась к Джорджио и с улыбкой спросила:

— Тебе нравится?

Мальчик кивнул, чувствуя, как моча впитывается в простыню и ночную рубашку, противным теплом обволакивает ноги. Он пролежал в таком положении еще три четверти часа, пока няня подавала кофе и бисквиты, а гости старались из вежливости поддерживать разговор, поглядывая на экран телевизора.

Джорджио снова спросил у отца, когда он сможет получить заказанные книги. Он очень благодарен ему за телевизор, но, если по ночам, когда телестанция закончит работу, его будет мучить бессонница, он хотел бы читать. Каролла раздраженно взглянул на часы и ответил, что у него нет времени ходить заказывать какие-то книги. Лидия предложила открыть счет в самом лучшем книжном магазине города, чтобы Джорджио мог в любую минуту сам позвонить туда и заказать то, что ему нужно.

Джорджио радостно просиял и оживился. Он взял отца за руку и спросил:

— Ты правда можешь устроить это? Как это было бы здорово!

Каролла улыбнулся и кивнул, затем поцеловал Лидию и сказал, что она умная девочка. Они многозначительно переглянулись, и Лидия вышла. Каролла подмигнул сыну и пояснил, что ему нужно умыться и привести себя в порядок.

Джорджио смутно представлял себе, что такое половой акт, хотя кое-что читал об этом. Его невинные фантазии концентрировались вокруг вымышленного героя — красивого здорового мальчика, который может играть в футбол, имеет много друзей и нравится девочкам. Поэтому когда он услышал стоны, доносившиеся из соседней комнаты, то не понял, что это означает.

К нему вошла няня, чтобы забрать поднос.

— Я не нанималась ни горничной, ни кухаркой, и если она думает, что я буду у нее на побегушках, то ее ждет большое разочарование.

Когда Каролла застонал в оргазме, няня обмерла и едва не выронила поднос от неожиданности. Она презрительно поджала губы при звуках скрипевшей на всю квартиру кровати, к которым примешивались женские стоны.

— О господи! Я ведь с первого взгляда поняла, кто она такая! Знаешь, кого привел сюда твой отец? — Она в ярости обернулась к мальчику, широко раскрывшему глаза от удивления. — Потаскуху! Ну нет, этого я не потерплю!

— Поменяй мне, пожалуйста, белье. Боюсь, что со мной приключилась маленькая неприятность.

— Почему же ты не позвал меня? Кстати, если ты думаешь, что я собираюсь бегать туда-сюда, чтобы включать и выключать телевизор, то ты ошибаешься.

Джорджио с трудом поднял свои тонкие ручки, когда няня снимала с него через голову длинную девчоночью ночную рубашку. Абсолютно голое уродливое тельце выглядело беззащитным и неестественно белым. Он был мало похож на человека, скорее на какое-то инопланетное существо. В тот момент, когда няня уже собиралась надеть на него чистую рубашку, в дверях показался Каролла в сопровождении хихикающей Лидии.

Они остановились на пороге, из вежливости отвернулись и прикрыли дверь. Вид обнаженного ребенка потряс их обоих, и Лидия коснулась руки Кароллы, стремясь утешить и поддержать его. Он грубо оттолкнул ее, так что она отлетела к стене.

— Я вернусь, — сказал он и захлопнул за собой входную дверь. Выйдя на улицу, Каролла пошел по тротуару куда глаза глядят, пока не наткнулся на телефонную будку.

Жуан Борсалино со своим братом Филиппом открывали новый завод по очистке сырья и ждали его звонка. Жуан легко расшифровал закодированное сообщение босса: груз будет доставлен на самолете из Нью-Йорка в тот же день. Борсалино обсудил с Кароллой детали и, зная о том, что Организация запретила ему появляться в Палермо, чтобы не накалять ситуацию с Лучано, посоветовал боссу держаться подальше от аэропорта. Каролла презрительно отозвался, что его мнение ему неинтересно.

— У меня болен сын, — прохрипел Каролла в трубку. — Он только что вышел из больницы. А теперь разыщи мне Ленни Каватайо, и хватит трепаться.

Каролла назначил Ленни встречу в ночном клубе «Армадилло», владельцем которого являлся. Это заведение с подмоченной репутацией, которое находилось в самом центре города, было одной из штаб-квартир Кароллы. Управляющий Энрико Данте умел вести дела. Кроме того, ночной клуб использовался для отмывания денег, заработанных торговлей наркотиками.

Данте внимательно выслушал и принял к сведению приказания Кароллы открыть счета в различных магазинах на имя Лидии, а также во всех известных книжных лавках. Управляющий поинтересовался, не интеллектуалка ли его новая подружка, и Каролла с усмешкой ответил, что книги не для нее, а для его сына. Произнеся это слово, он вспомнил худое уродливое тельце ребенка и в ярости обрушил кулак на стойку бара.

— Его зовут Джорджио. Скажи это там, и пусть они принимают по телефону его заказы.

— Ладно, а адрес?

— Им нужно знать только имя. Об остальном позаботится Лидия.

Данте не успел ничего больше выяснить, потому что приехал Ленни Каватайо и Каролла сделал ему знак удалиться, взмахнув рукой. Ленни был скрытным, хитрым человеком и плохо ладил с людьми. Он подтвердил, что груз действительно прибывает самолетом, но отказался встречать его в аэропорту один. Ткнув Кароллу пальцем в грудь, он добавил, что ему там тоже делать нечего. Каролла, не стерпев такой фамильярности, схватил его за палец и едва не вывернул, так что Ленни вскрикнул от боли.

— Я потратил кучу денег и много времени, чтобы это организовать, и не позволю, чтобы все пошло коту под хвост, понятно? Так что ты будешь подчиняться мне. Твое дело дать ему то, о чем он будет просить.

Каролла выпустил руку Ленни, и тот стал дуть на распухший палец.

— Да, но мы с тобой оба знаем, что это убьет его.

— Это-то мне и нужно, Ленни. Так что позаботься о том, чтобы мальчишка получил то, что положено. А теперь пошел вон отсюда.



Каролла решил не возвращаться в квартиру. Он не мог снова видеть сына, поэтому позвонил из клуба Лидии и сказал, что должен уехать раньше, чем предполагал. Лидия жалобно захныкала и прошептала в трубку, что зачахнет от тоски, если он будет в отъезде слишком долго. Она не удивилась, когда услышала в ответ, что сыграет в ящик, если не сохранит ему верность. Затем Каролла смягчился и добавил, что открыл для нее и Джорджио счета в магазинах и книжных лавках. Он попросил ее попрощаться от его имени с сыном и извиниться за то, что ему нужно срочно ехать в аэропорт. Каролла говорил это с улыбкой, понимая, что никакая сила на свете не помешает ему быть в аэропорту в ту минуту, когда Майкл Лучано выйдет из самолета.



София вернулась к работе на следующий день после отъезда Майкла, и ее жизнь пошла своим чередом. Ежедневно она заглядывала в почтовый ящик, ожидая от него письма, а не найдя его, уверяла себя в том, что письма из Америки идут очень долго.

Состояние здоровья матери ухудшалось, и доктора посоветовали отвезти ее к морю, если есть такая возможность. София устроила их переезд к родственникам в Чефалу, не забыв оставить свой новый адрес на почте и в кафе, откуда ей пришлось уволиться.

Мать была так слаба, что не могла даже собрать свои личные вещи. Суета, связанная с переездом, захватила Софию полностью и не давала ей подумать о своем собственном здоровье. Едва успели они с матерью добраться до побережья, как ее стали мучить тошнота и головная боль. Она быстро уставала, и ей приходилось часто отдыхать, чтобы восстановить силы. В первые несколько недель она не могла найти работу, но потом устроилась горничной в маленькой сельской гостинице. Ей нужно было вставать затемно, чтобы приходить на работу к половине шестого утра. Она стелила постели и стирала белье. Недомогание с каждым днем усиливалось.

София не стала обращаться к доктору, который звонил каждый день, чтобы узнать, как себя чувствует мать. Кстати, серьезного улучшения ее здоровья, на которое рассчитывал доктор в связи с переездом к морю, не произошло. Условия, в которых они жили, также не способствовали выздоровлению: им отвели маленькую комнатку на первом этаже и без того перенаселенного дома. Они договорились с родственниками о временном пристанище, и, хотя никто не выказывал по отношению к ним неприязни и не намекал, что они злоупотребляют оказанным им гостеприимством, всем было понятно, что долго так продолжаться не может. При ограниченных средствах и высокой арендной плате Софии все же удалось найти комнату над пекарней. Удача воодушевила ее, и теперь она спешила домой, чтобы обрадовать мать.

Возле дома стояла машина «Скорой помощи». Последние несколько ярдов София бежала и оказалась у дверей, когда мать вынесли из дома на носилках. На ней была кислородная маска, облегчающая дыхание, а испуганные уставшие глаза благодарно остановились на лице дочери, которая влезла в машину и села рядом.

— Все в порядке, мама. Я здесь, с тобой.

С трудом дыша, синьора Висконти улыбнулась и прошептала:

— Он обязательно напишет тебе. Он вернется к тебе. Ты хорошая девочка…

Она стиснула руку дочери в своей и затихла. Ее рука внезапно расслабилась. София обернулась к медсестре, которая возилась с кислородным аппаратом, и сказала:

— Похоже, моя мама умерла.



Все сбережения Софии ушли на оплату похорон. Родственники были добры к ней и участливы, но не слишком расстроились, когда она сообщила, что переезжает на другую квартиру. Она так и не получила ни единого письма от Майкла и по-прежнему хранила золотой медальон в форме сердца.

Она лежала на большой кровати, где они должны были спать вместе с матерью, и медленно поглаживала рукой грудь и живот. Он стал больше и круглее. Дольше обманывать себя она не могла. Она не сомневалась, что доктор подтвердит беременность.

Неведомо как узнав об этом, ее навестила тетка. В ответ на вопрос о том, есть ли какой-нибудь шанс, что отец ребенка женится на ней, София отрицательно покачала головой. Если бы это был обычный мужчина, а не Лучано, еще можно было бы надеяться.

— Кем бы он ни был, ему придется взять на себя ответственность. Он знает о ребенке?

И снова София покачала головой. Она отказалась назвать его имя и не сказала о нем дурного слова. В местном монастыре, где в больнице было родильное отделение, к ней отнеслись с сочувствием и пониманием, особенно мать настоятельница. Она внимательно выслушала Софию, ни разу не перебив, и позволила остаться в монастыре до рождения ребенка. Софии было предложено помогать в прачечной и убирать в трапезной в качестве оплаты за проживание. Настоятельница посоветовала ей сразу отдать ребенка на воспитание. У ее тетки своих детей было много, и взять на содержание еще одного она не могла. Тогда у ребенка будет больше шансов устроиться в жизни, чем если его вырастит она сама — незамужняя, едва сводящая концы с концами женщина.



София не покладая рук работала в прачечной, стирая больничные простыни и крахмаля белые воротнички монахинь. Здесь она познакомилась с несколькими девушками, которые оказались в таком же положении, а также с замужними женщинами, мужья которых сидели в тюрьме. У нее появилась подруга Раина, хрупкая девочка, которую изнасиловал отец. В монастырь ее привезли полицейские, чтобы уберечь от сексуальных домогательств отца.

Раина была на сносях. Остальные девушки издевались над ней, и София часто находила ее рыдающей в прачечной за котлом. Она пообещала Раине, что будет навещать ее в больничной палате, и, когда через несколько дней у Раины начались схватки, она звала подругу.

Родильное отделение не было укомплектовано штатами: один доктор, одна акушерка и две медсестры. Софии разрешили остаться возле испуганной, плачущей Раины до тех пор, пока ее не увезут рожать. Софии уже очень скоро предстояло то же самое, и она терпеливо ждала, когда подругу привезут обратно в палату. Она была первым человеком, которого Раина увидела после родов.

София долго не могла заснуть в ту ночь. Она до рассвета бродила из угла в угол по келье и к утру решила, что не отдаст своего ребенка.

В то же утро Софии стало плохо, и ее отвезли к доктору. До родов ей оставалось не меньше двух недель, но она была истощена физически. Доктор запретил ей работу в прачечной и велел побольше отдыхать. Этот пожилой добродушный человек с состраданием относился к своим пациенткам. София спросила у него о Раине, и он заверил ее, что она сможет скоро повидаться с подругой. Раина останется в монастыре и будет работать на кухне.

— А что с ее ребенком?

Доктор вздохнул и ответил, что ребенка Раины усыновила порядочная, работящая бездетная пара.

— Возможно, со временем Раина встретит человека и захочет выйти за него замуж. А пока мы позаботимся о ней, дадим образование и шанс устроить свою жизнь.

— А та жизнь, от которой она отказалась? Я имею в виду ее ребенка.

— Раина сама еще ребенок. Ее положение отличается от твоего. Ты хочешь оставить ребенка себе? Поэтому ты задаешь мне все эти вопросы? Пожалуйста, не надо думать, что здесь желают тебе зла, пытаются заставить сделать то, о чем ты потом пожалеешь. Решать тебе. Но не тяни с решением, потому что нам нужно оформить соответствующие документы. А кто отец ребенка? Почему он не хочет жениться на тебе и признать свое дитя?

— Я могу остаться в монастыре с ребенком до тех пор, пока не свяжусь с ним?

— К сожалению, это невозможно. Взгляни на это дело с нашей точки зрения. У нас нет средств на содержание всех матерей-одиночек. Мы и так существуем только за счет благотворительности… Есть еще вариант: отдать ребенка в приют, если, конечно, тебе это по карману. Ты могла бы оставить ребенка там до того времени, пока не передумаешь или не найдешь работу по соседству, чтобы иметь возможность видеться с ним. Я не стал бы тебе этого советовать, но, если хочешь, я мог бы устроить это для тебя.

София взяла руку доктора в свои и поцеловала ее. Она ухватилась за спасительный шанс не расставаться с ребенком и решила поговорить с Майклом или с кем-нибудь из его родных.



София воспряла духом и стала думать, как скопить деньги на билет до Палермо. Она считала месяцы, помня о том, что Майкл собирался уехать на два года. София мечтала увидеться с ним, но гордость не позволяла ей прийти к нему униженной просительницей с ребенком на руках. Она ни о чем не станет умолять его, но если он ее не любит и не захочет на ней жениться, то пусть даст то, на что она имеет право: деньги на содержание ребенка. Однако непоколебимая вера в его любовь не оставляла ее. Обстоятельства мешают ему писать ей, а когда он ее увидит, горячее чувство снова вспыхнет в его сердце. Ведь он настоящий Лучано!

На следующей неделе у нее начались схватки. Мысль о том, что ребенка не отнимут у нее, принесла ей невероятное облегчение, а мечта о возрождении любовных отношений с Майклом придала ей сил. Однако ничто, в том числе и поддержка Раины, не избавило ее от страшнейших мук.

Затяжная, изматывающая боль сводила ее с ума. Краткие промежутки между схватками не давали возможности отдохнуть. Казалось, внутренности горят огнем и какая-то неведомая сила, которой она не может противиться, разрывает ее изнутри… София потянулась к кислородной маске и сделала жадный глоток, но акушерка вырвала ее. Тогда она сжала зубами медальон, подаренный Майклом, и в мягком металле образовалась вмятина.

— Давай, София, тужься… тужься!

Она стиснула зубы, ей не хватало воздуха. Совершив невероятное усилие, она почувствовала, как ее тело освободилось от тяжести плода. В тот же миг раздался громкий крик новорожденного младенца, и София попыталась приподняться, чтобы взглянуть на него. Однако ей отказались показать ребенка до тех пор, пока его не искупают и не взвесят.

Доктор положил ей на лоб прохладное влажное полотенце.

— У тебя сын, София, — вздохнув, печально сказал он. Ему было искренне жаль своих юных пациенток, которым приходилось в одиночестве проходить через это тяжелейшее испытание. Они так отличались от замужних женщин, для которых ребенок был желанным, а значит, и роды не такими страшными. Доктор удивился, когда София внезапно радостно рассмеялась, не обращая внимания на медсестру, которая мыла ее, и зачарованно вымолвила:

— У меня сын…

Доктор присутствовал при том, как ей принесли ребенка. Прекрасный, здоровый малыш весом восемь с половиной фунтов смотрел на мир ясными голубыми глазами, которые уже сейчас блестели, как драгоценные камни. Он был невероятно похож на отца. София улыбнулась сыну, и на ее щеках появились ямочки. Все, кто наблюдал эту трогательную сцену, не могли сдержать слез умиления.



София отвезла сына в приют. Ей позволили оставлять его здесь на день, пока она сама работала. Доктор сдержал слово и не только помог ей устроить малыша, но и подыскал работу в пекарне всего в нескольких ярдах от приюта.

Надежда на встречу с Майклом окрыляла ее. Она работала, не щадя себя, и ухитрялась откладывать деньги на поездку в Палермо. Кроме того, она часами сидела возле колыбельки и шила себе новое платье и жакет. Пара туфель, выданная ей в монастыре, должна была дополнить ее туалет.

С тех пор как она видела Майкла в последний раз, прошел почти год. Их сыну исполнилось уже три месяца, и она назвала его Никодемо. София не указала в метрике имя Майкла, желая, чтобы он сделал это сам. У нее была еще одна мечта: крестить малыша вдвоем с Майклом…

Она подсчитала, что сможет заработать необходимые для поездки и содержания сына деньги за три месяца. К тому времени ей не нужно будет кормить его грудью. Новое платье было готово, туфли, которые она надевала очень редко, чтобы не трепать зря, стояли начищенные. София гнала от себя прочь сомнения в успехе поездки и сказала в приюте, что по возвращении заберет сына насовсем.

В приюте содержалось пятнадцать младенцев, а также был устроен детский сад для пяти- и шестилетних детей. Заведение существовало за счет благотворительности и поддерживалось церковью. Детей часто усыновляли, особенно новорожденных. Девушки, которые надеялись устроить личную жизнь, охотно подписывали отказные документы. Бездетные пары платили за возможность усыновить ребенка, хотя об этом предпочитали не говорить. Матери-одиночки иногда просто уходили и не возвращались. Церковь ввела правило о том, что, если мать уезжает по какой-то причине из округи, она должна дать согласие на то, что ее ребенка отдадут на воспитание, если она не вернется в течение трех месяцев. София без тени сомнения подписала бумаги.

Глава 6

Грациелла была сильно встревожена. Ее сын заболел! Он не захотел говорить об этом по телефону, значит, дело плохо. Роберто догадался о том, что что-то стряслось, по лицу жены.

— Майкл звонил только что. Сказал, что приедет в понедельник. Похоже, он заболел. Я и половины не поняла из того, что он говорил. Но ему нужны деньги.

— Что? Ведь я и так увеличил его счет до…

— Ты уверен, что деньги дошли до него?

— Я это выясню, не волнуйся.

Роберто позвонил в банк и узнал, что по счетам Майкла Лучано имеется перерасход в пять тысяч долларов.

Деньги не особенно волновали Роберто, и тем не менее он хотел знать, на что его сын потратил такую сумму. То, что Майкл вздумал приехать домой в середине семестра, тоже было подозрительно. Роберто собрался уже звонить в Гарвард, но передумал и решил дождаться сына и поговорить прежде с ним.

В понедельник у Роберто была назначена деловая встреча, и он отправил в аэропорт вместо себя Константино.



Пол Каролла приник к стеклу, и от его дыхания оно запотело. Когда к самолету подъехал трап, он протер стекло, чтобы лучше видеть пассажиров, которые по нему спускаются. Он сгорал от нетерпения и стал уже убеждать себя в том, что мальчишка не прилетел. Его кулаки невольно сжались. Он готов был разбить стекло, когда наконец увидел его.

Майкл сильно похудел. Его лицо было изможденно, а длинные волосы, казалось, не мыли и не расчесывали несколько месяцев. На плече у него висела гитара. Потертые джинсы и стоптанные тапочки делали его похожим на безработного бродягу. Спускаясь по ступеням, Майкл покачнулся и схватился за поручень.

В эту минуту Каролла вспомнил, как позавидовал когда-то его отцу, вышедшему из самолета в шикарном пальто и с кожаным чемоданчиком в руках.

Злорадно усмехаясь, Каролла наблюдал, как Майкл, превратившийся в жалкую развалину, еле волочил ноги по взлетной полосе. Каролла не сомневался теперь, что отнимет у Лучано все и даже более того. Никто не спасет Лучано — ни Организация, ни вся его хваленая система безопасности. А главное, никому и в голову не придет, что падение Лучано — дело его рук.



К тому моменту, когда Майкл Лучано добрался до таможни, пот лил с него градом. Офицер раскрыл гитарный чехол и попросил предъявить чек на инструмент, так как он куплен в Америке. За гитару следовало уплатить пошлину. Майкл достал бумажник. У него заметно дрожали руки, и таможенник участливо поинтересовался, как он себя чувствует и не нужен ли ему врач. Майкл ответил, что у него грипп. В его мозгу появился очаг боли, которая постепенно распространилась по всему телу. В конце концов у него задрожали и стали подгибаться ноги. Невероятным усилием воли он заставил себя сохранить спокойствие, расплатиться с таможней и выйти в зал ожидания.

Он огляделся в поисках туалетной комнаты. Перед глазами у него все плыло, и он бормотал себе под нос проклятия. Вздох облегчения вырвался у него из груди, когда сквозь навернувшиеся на глаза слезы он разглядел в конце зала дверь с нужной табличкой.

К счастью, там никого не оказалось, Майкл бросился к раковине и принялся плескать в лицо холодной водой, чуть не плача от отчаяния. Ноги у него стали ватными и не слушались, ему с трудом удавалось сохранять вертикальное положение. Незаметно для самого себя он начал оседать на холодный, пропахший мочой кафельный пол. В этот миг его подхватили чьи-то сильные руки и тихий голос сказал, что все будет хорошо. Майкл вцепился в незнакомца обеими руками, умоляя о помощи. Туалетная комната завертелась у него перед глазами, свет стал меркнуть…

Вкрадчивый голос Ленни Каватайо настойчиво требовал денег. Он отпихнул в сторону гитару и начал шарить по карманам у бесчувственного юноши. Пальцы словно одеревенели и плохо слушались его, но наконец нащупали бумажник. Усадив Майкла на пол и прислонив его к стене, Ленни достал деньги и пересчитал их. Затем, опасаясь, что кто-нибудь войдет, он перетащил Майкла в кабинку и закрыл за собой дверь.

Ленни помахал перед лицом у Майкла двумя белыми пакетиками, а когда юноша потянулся за ними, бросил их в унитаз. Он с усмешкой наблюдал за тем, как Майкл Лучано, сын могущественного дона Роберто, чуть не плача, засунул руки в унитаз по локоть. Выходя из кабинки, Ленни подумал о том, сможет ли парень сам уколоться — он выглядел совсем разбитым. Впрочем, это уже не его забота. В любом случае мальчишка долго не протянет.



Тем временем Константино Лучано спорил с двумя офицерами полиции, которые утверждали, что он неправильно припарковал машину. Майкл вышел из здания аэровокзала и, окликнув брата, направился к машине. По пути он едва не сбил с ног двух женщин и даже не обратил на это внимания. Майкл привел себя в порядок в туалетной комнате и надел темные очки, но Константино сразу заметил: с ним что-то не так.

Положив чемодан и гитару Майкла в багажник, он помог брату сесть в машину. От одежды и давно не мытого тела Майкла распространялась такая вонь, что Константино вынужден был открыть окно. Не понимая, в чем дело, он спросил брата, что, черт возьми, с ним стряслось.

Майкл запрокинул голову и рассмеялся. Константино не смог добиться от него ни одного разумного слова, и радость от встречи с братом постепенно обернулась раздражением.

— Ты что, пьян? Напился в самолете? Майкл! Майкл, что с тобой?

Майкл сокрушенно вздохнул и, уставившись в окно, заявил, что у него тяжелое вирусное заболевание, которое полностью лишило его жизненных сил. Он говорил об этом с преподавателями, и те посоветовали ему съездить домой, отдохнуть и подлечиться, а уж потом вернуться к занятиям. Майкл снял очки и в первый раз прямо посмотрел на брата. Его голубые, некогда ярко сияющие глаза показались Константино чужими.

— Мы вылечим тебя, — сказал Константино, сжав руку брата. — Извини, но мне кажется, что маме лучше не видеть тебя таким. Что ты скажешь, если мы сначала заедем в отель, где ты сможешь вымыться и переодеться? От тебя разит за версту.

— Как хочешь, брат, как хочешь.



Они сняли номер в отеле. Константино первым делом наполнил ванну, а затем раскрыл чемодан Майкла. Не найдя в нем ни одной чистой и приличной вещи, он решил выйти и купить брату одежду, пока тот будет мыться.

Проводив Константино, Майкл разделся и с наслаждением погрузился в горячую воду. У него сохранилась хорошая фигура, хотя он сильно похудел. Вены на руках уродливо раздулись, кожа на локтях покрылась струпьями.

Он откинулся на спину и блаженно закрыл глаза. Приятное тепло обволакивало его, он постепенно уходил под воду, проваливаясь в зыбкую дремоту. Когда на поверхности осталась лишь одна голова, Майкл выпрямился, встряхнулся и решил все же хорошенько вымыться перед тем, как покажется дома.

Выйдя из ванной, он приготовил и ввел себе еще одну дозу, после чего тщательно запрятал в гитарный чехол резиновую шину и белые пакетики.

Когда Константино вернулся из магазина, Майкл сидел на кровати в халате с монограммой отеля и бренчал на гитаре. Его волосы, утратившие былой блеск, следовало бы постричь. Но Майкл побрился и, к невероятному облегчению брата, стал снова похожим на себя прежнего.

Они добрались до дома без приключений. Майкл весело щурился на солнце и, казалось, чувствовал себя лучше. Едва впереди показалась крыша виллы, он рассмеялся и заголосил, передразнивая отца:

— Ты только посмотри на этот дом! Видишь, как он купается в золотых лучах солнца? Точно как волосы твоей матери…

Машина не успела остановиться у порога, а Грациелла уже сбегала по ступеням, улыбаясь и махая рукой. Упитанный и медлительный Фредерико появился в дверях следом за матерью, пятнадцатилетний Альфредо подъехал к крыльцу на мотороллере и засигналил. Грациелла прикрикнула на него, чтобы не шумел, и Константино наконец заглушил мотор.

Пыль, которую подняли машина и мотороллер, долго висела в воздухе плотным облаком. Альфредо наблюдал за тем, как Майкл выскочил из машины, подбежал к матери и, подхватив на руки, закружил. Грациелла с первого взгляда поняла, что сын действительно болен. Он очень исхудал и осунулся, но его смех и бьющая ключом энергия остались теми же.

— Мы ждем вас уже несколько часов, — сказала Грациелла.

Константино слышал, как брат принес свои искренние извинения.

— Самолет опоздал, и бедный Кон прождал меня целую вечность. Мы гнали обратно так быстро, как могли.

Та легкость, с которой Майкл лгал без зазрения совести, и то, с какой готовностью мать ему поверила, заставили Константино почувствовать себя неловко.

Он взял вещи брата, чтобы отнести их в комнату, и уже поднялся на крыльцо, когда подъехала отцовская машина. Константино оглянулся и увидел, как отец бросился к старшему сыну, радуясь, словно ребенок, и распростер ему навстречу объятия.

Константино знал, что отец любит всех их, никого не выделяя, но только Майкл вызывает у него такой неподдельный восторг. Это стало еще более очевидно, когда молодой человек с золотистыми волосами, унаследованными от матери, припал к груди отца. Они поцеловались, и Майкл, обняв отца за шею, прошептал ему на ухо:

— Я люблю тебя, папа. Очень люблю.

Роберто чмокнул сына в макушку и потрепал его по плечу.

— А ты похудел! Как ты собираешься выиграть Кубок Дэвиса, если от твоих мышц ничего не осталось, скажи на милость? А это еще что такое? — Роберто отогнул его нижнюю губу кончиком указательного пальца. — Ты перестал чистить зубы? Ты, у кого были самые здоровые и белоснежные зубы на всей Сицилии? Это что, в Америке теперь так принято? Уехал нормальный ребенок, а вернулся скелет с нечищеными зубами!



После обеда они говорили о старых добрых временах и слушали рассказы Майкла о колледже. Никто словом не обмолвился о том, почему он здесь, почему ему пришлось приехать домой. Все думали лишь об этом, но предпочитали молчать. Разговор мог завести только отец, однако он хотел, чтобы прежде вся семья спокойно пообедала и пообщалась с Майклом, по которому все очень соскучились.

Роберто заметил, что за обедом Майкл пил больше, чем обычно. У них дома не принято было ограничивать количество вина, но Майкл не знал удержу. Он стал быстро путать слова и запинаться, а потом, словно позабыв, где находится, достал из кармана пачку сигарет и закурил, хотя отец еще не закончил есть. Все притворились, что не заметили этого, но Константино видел, как отец тревожно прищурился.

Застольная беседа иссякла, когда Майкл положил локти на стол и задымил. Роберто первым нарушил гробовое молчание, поинтересовавшись, как он долетел. Майкл ответил что-то невразумительное, и Константино пришлось повторить ложь брата о задержке рейса. Казалось, Майклу стоит огромных усилий держать глаза открытыми. В конце концов он подпер голову руками, то и дело роняя ее, будто боролся со сном.

Роберто тихо заметил, что звонил в аэропорт и ему сказали, что рейс Майкла не только не был задержан, но, напротив, прибыл раньше времени. Константино покраснел от стыда и промолчал. Напряжение за столом возрастало.

Мать положила руку на плечо Майкла и укоризненно посмотрела на мужа.

— Ты, должно быть, устал, Майкл? Не хочешь пойти прилечь и отдохнуть?

Он покачал головой и закурил новую сигарету. Затем улыбнулся и обвел сидящих за столом каким-то странным мутным взглядом.

— Пожалуй, я действительно устал. Знаете, лететь из Америки чертовски далеко, и мне было нехорошо…

Он стал подниматься из-за стола и уронил стул. Грязно выругавшись, он не подумал о том, какое впечатление это произвело на семью. Сквернословие в присутствии матери и отца считалось поступком запредельным.

Грациелла снова протянула руку к сыну, но суровый голос мужа остановил ее.

— Пойди и поспи, Майкл. Утром поговорим.

Майкл поплелся к двери, все смотрели ему вслед, не понимая, как он мог так быстро измениться до неузнаваемости.

— Я думаю, он много выпил в самолете. И наверняка на голодный желудок… — нервно улыбнулась Грациелла. — И потом, волнение… вино за обедом…

Константино извинился и вышел из-за стола, так и не рассказав родителям о том, в каком состоянии нашел брата в аэропорту. Фредерико тоже попросил разрешения уйти к себе, а тихоня Альфредо аккуратно сложил салфетку и стукнул под столом по ноге брата. Альфредо, как и Константино, замечал, что отец обожает Майкла. Он и сам искренне любил старшего брата и не желал ему зла, но, когда понял, что отец им недоволен, в душе порадовался.



Майкл равнодушно смотрел из окна своей комнаты, как его братья гуляют по саду, весело болтая и смеясь. Ему так хотелось спуститься к ним, но чувство нереальности происходящего останавливало его. Майклу казалось, что он видит фрагмент чужой жизни, далекой от него, как кадр из кинофильма.

Едва мысли у него немного прояснились, как это снова началось: резкая боль во всем теле, головокружение и струйки холодного пота по спине…

Все изничтожилось, стало малозначимым и ненужным по сравнению с той внутренней потребностью, утолить которую могли только белые пакетики, спрятанные в гитарном чехле. Они дают мгновенное избавление от боли, чувство уверенности в себе. Майкл подошел к двери и подпер ручку стулом, чтобы никто не смог неожиданно войти. Из гитарного чехла он достал кусочек оловянной фольги, свернул ее и отмерил дозу бесценного белого порошка.

Внизу в кабинете отца раздался телефонный звонок. Роберто долго слушал щелчки и гул в трубке, пока оператор соединял его с Гарвардом, с профессором, у которого учился Майкл.

Роберто выслушал его от начала до конца, ни разу не перебив. Оказалось, Майкла отчислили из колледжа с середины второго курса. Его оценки за первый семестр были ниже среднего, а в общественной жизни колледжа он вообще никакого участия не принимал. Когда с учебой у Майкла не заладилось, профессор организовал для него дополнительные занятия, которые тот не стал посещать. Профессор решил, что у Майкла серьезные проблемы психоэмоционального плана, которые за последние полгода приобрели угрожающие масштабы. Кроме того, его неспособность организовать себя и отсутствие всяческого интереса к учебе дурно влияли на других студентов. Ему дали еще один шанс исправиться, но он не воспользовался им. Теперь ситуация такова, что речи быть не может о том, чтобы его приняли обратно.

Роберто поблагодарил профессора за искренность и прямоту и поинтересовался, не может ли он оказать колледжу финансовую поддержку на благотворительных началах. Трубка, которую он дрожащей рукой опустил на рычаг, казалось, стала неподъемно тяжелой. Он сел в кресло и провел в неподвижности несколько часов, пытаясь понять, зачем сыну понадобилось лгать родителям в письмах.



Грациелла еще не спала.

— Послушай, как он поет, — прошептала она, приложив палец к губам. — И играет замечательно. Уже целый час. Разве не чудесно?

Мать и отец вздрогнули, услышав звук падающей на пол гитары. Они затаили дыхание и стали ждать, что будет дальше. За стеной было тихо. Лучано на цыпочках подкрался к двери и осторожно приоткрыл ее. Его чуткий слух уловил едва различимый стон, но этого было достаточно, чтобы он в два прыжка оказался у комнаты сына и вышиб дверь плечом.

Майкл не мог бороться с собой и ввел себе еще одну дозу. Для этого он открыл очередной пакетик с белым порошком. Все как обычно… После инъекции лицо у него побелело, он задыхался и жадно глотал воздух ртом. В глазах его застыл ужас, он корчился от боли. Использованный шприц валялся рядом.

Роберто Лучано, сам того не ведая, спас жизнь сыну. Он даже не зашел к Грациелле, чтобы сообщить, что случилось, а поднял Майкла на руки, отнес его в машину и помчался в больницу. Когда они прибыли на место, Майкл был в глубокой коме.

В приемном отделении, как назло, было много народу, и Роберто пришлось ждать. Он позвонил Этторе Каллеа и велел ему привезти в госпиталь столько наличных, сколько поместится в чемодане. Затем он связался с Марио Домино и попросил его поехать к Грациелле, успокоить ее и сказать, что Майклу стало плохо, но что все под контролем. Домино не задавал никаких вопросов и не выражал недовольства по поводу того, что его разбудили среди ночи.



Только в шесть часов утра Лучано сообщили, что его сын выкарабкался. Опасения по поводу нарушения деятельности головного мозга, к счастью, оказались беспочвенными; Майкл вышел из комы и спал.

Каллеа сидел в вестибюле с Лучано. Он был встревожен не меньше, чем босс. На месте Майкла мог оказаться и его собственный сын, который уродился таким непутевым.

Доктор пригласил Лучано пройти в кабинет. Он очень устал, всю ночь проведя в реанимации в борьбе за жизнь Майкла. Доктор плотно закрыл за собой дверь и указал Лучано на кресло.

— Это героин? — спросил Роберто, зная, каков будет ответ.

— Боюсь, что да. Он мог погибнуть от передозировки, но, на его счастье, вы оказались поблизости. Еще немного, и мы бы его потеряли. Вы можете взглянуть на него, если хотите, но он будет спать еще несколько часов. Вены на правой руке у него полностью разрушены, раны на левой гноятся. Он кололся в том числе и в ноги, однако организм у него оказался на удивление сильным. Наверное, потому, что раньше он серьезно занимался спортом.

Лучано спросил, не стоит ли отослать сына обратно в Америку, где есть прекрасные центры реабилитации для наркоманов. Он расспросил доктора Лиссони о том, как бороться с наркотической зависимостью и что нужно сделать для полного излечения сына.

— Сделать придется очень много. Сначала мы будем колоть его заменителем героина, на это уйдут месяцы.

Доктор был неприятно удивлен, когда Лучано, понизив голос до шепота, словно боялся, что их подслушают, спросил:

— Скажите, а если бы ваш сын, ваш брат очутились в таком положении, что бы вы предприняли?

— Если пациент достаточно вынослив физически и сам хочет избавиться от зависимости, то можно пойти на кардинальные меры. Это настоящий ад, который надо выдержать в течение двух-трех недель. Пациенту не дают никакого заменителя, и со временем он отвыкает от наркотика. А это по силам очень немногим. Люди доходят до такого состояния, что готовы на все ради дозы. Однако это действует безотказно. Разумеется, здесь возникают большие психологические проблемы… Наркоманы очень беззащитны, их воля ослаблена. Но если вас интересует мое мнение, то…

Лучано поблагодарил доктора и с жаром пожал ему руку.

— Если я решу подвергнуть сына такой процедуре, могу я рассчитывать на вашу помощь? Ваши услуги и конфиденциальность лечения будут щедро оплачены. Никто за пределами этого кабинета не должен знать о том, в каком состоянии мой сын. — Лучано протянул ему пухлый конверт. — Прошу вас, примите эту скромную благодарность за то, что вы спасли жизнь моему сыну. А теперь, если возможно, мне бы хотелось увидеть его.

Лиссони попытался отказаться от денег, но Лучано сунул конверт в карман его халата. Доктор провел его по служебной лестнице на другой этаж в маленькую отдельную палату в самом конце коридора.

Майкл лежал пластом на койке, цвет его лица не отличался от цвета накрахмаленной простыни.

— Майкл, ты меня слышишь? — тихонько позвал отец, подходя ближе. Майкл отвернулся, будучи не в силах взглянуть в глаза отцу. — Майкл, посмотри на меня.

В глазах Майкла сверкнули слезы. Он вытащил руку из-под одеяла и нащупал сильную ладонь отца. Схватившись за нее, как утопающий за соломинку, которую боится потерять, Майкл с трудом вымолвил:

— Помоги мне. Пожалуйста, помоги.

* * *

Этторе Каллеа сел в машину и сокрушенно покачал головой. Он не мог поверить в то, что произошло, взять это в толк.

— Он молод, легкомыслен, возможно, у него было слишком много денег. Такой парень мог стать легкой добычей для какого-нибудь ублюдка…

— Да, именно об этом я и подумал, — кивнул Лучано. — Как вернее всего подрубить меня под корень, если не добраться до моего сына? Не уничтожить его?

— Стоит приглядеть за остальными ребятами — вдруг это только предупреждение? А я постараюсь разведать, как там и что.

— Нет, я сам все сделаю. А ты подыщи для Майкла дом где-нибудь в горах. При нем все время будет доктор. Возьми двух парней и не показывайся мне на глаза, пока все не устроишь.



Грациелла не сдержала слез, когда ей сказали, что доктора запретили навещать Майкла. Лучано непоколебимо стоял на своем, утверждая, что вирусное заболевание, которое обнаружили у Майкла, грозит обратиться пневмонией, и поэтому ему нужен полный покой.

Она видела, как измучен муж, и оставила эту тему до поры до времени. Несмотря на то что было далеко за полдень, она велела приготовить ему легкий завтрак, пока он принимал ванну.

После ванны Роберто направился в комнату сына, обыскал ее и нашел пакетики с героином в гитарном чехле. Он быстро сунул их в карман, когда жена позвала его к столу.

— А теперь расскажи мне правду, — попросила Грациелла, усаживаясь напротив мужа, чтобы ему было не скучно есть в одиночестве. — Объясни, что происходит?

— Он болен, радость моя, серьезно болен. Но он обязательно поправится, даю тебе слово. Понимаешь, тот мальчик, который приехал сюда вчера вечером, это не наш Майкл.

— Неправда. Он похудел, устал, немного перебрал. Может быть, он стал немножко сумасшедшим. Но это наш Майкл.

Роберто поднялся из-за стола, не доев завтрака, и посмотрел на нее тем взглядом, который она ненавидела больше всего: запрещающим задавать вопросы. Грациелла разозлилась, потому что муж всегда умел подчинить ее себе полностью, даже ее эмоции.

Она вошла в спальню и увидела, что Роберто разглядывает фотографию сына, сделанную на прощальной вечеринке.

— Я почувствовал, что с ним что-то стряслось, сразу, как только увидел, — нерешительно начал Роберто. — Так дикие звери по запаху чуют, когда кто-то чужой подходит к их логову. Я наблюдал за ним через стол, когда он жрал, как свинья, обливаясь вином… Я ничего не мог сделать, только смотрел. Этот мальчик с самой колыбели покорил мое сердце, затронул в моей душе те струны, которых никому никогда не удавалось коснуться…

Грациелла почувствовала, что ее злость постепенно улетучивается.

— Он задел что-то особенное и в моей душе, поэтому с твоей стороны жестоко не позволять мне быть с ним сейчас рядом.

Роберто сильно, до боли, сжал ей руку. Его голос дрожал от волнения.

— Ты должна доверять мне. Я скоро верну его тебе живым и здоровым. Я слов на ветер не бросаю. Когда ты в следующий раз увидишь его, он снова будет нашим прежним, любимым Майклом.