Он рассмеялся:

– Да, братишка Джамике. Ладони у меня все еще потеют.

– Бобо нва.

– Нда, – сказал он.

– Ты нашел решение, чувак! – воскликнул Джамике, грозя пальцем. – Ты его нашел. Теперь можешь идти и ложиться спать. – Он рассмеялся. – Кипр – вот решение.



Иджанго-иджанго, так оно и есть, как говорили великие дибиа среди отцов: что в этом мире, созданным тобой, если человек чего-то сильно захочет, если его руки не могут отказаться от владения этим, то оно в конечном счете будет принадлежать ему. В то время я, как и мой хозяин, думал, что встреча со старым приятелем, однокашником – это предложение ему со стороны вселенной того, что он хочет. Потому что позднее в этот день, когда он возвращался домой, его слегка покачивало от выпивки, которую разделил с другом, но в своем сердце он нес полный улей меда. Он лег спать, слыша кудахтанье птиц из птичника, и начал переваривать то, что узнал за сегодня: остров в Средиземном море, прекрасный, как Древняя Греция в книгах, которые он читал в детстве. Легкость поступления в университеты. «Никакого СКДЗ! – снова и снова повторял Джамике. – Тебе требуется только ССО, только ССО». По времени все точно отвечало его планам. Он может начать в сентябре, через четыре или пять недель. Невероятность этой возможности угрожала превратить все в нереальность. Ведь как это было доступно: «Дешевле, чем в любом нигерийском частном университете, – хвастался Джамике. – Эти наши дурацкие университеты: «Мадонна», «Ковеннант» – да на Кипре какой университет ни возьми, он будет лучше, чем все они, вместе взятые». А что еще? Ему придется заплатить только за первый год обучения и за проживание в кампусе, а когда он перейдет на второй курс – а фактически даже во втором семестре, – он, подрабатывая неполный день, накопит достаточно, чтобы заплатить за следующий срок и жилье.

Даже сейчас, медленно уплывая в сон, он видел Джамике, танцующего со своими словами, исполняющего ритуальный танец, имеющий гипнотическое воздействие. Он позволил своим мыслям задержаться на привлекательном предположении Джамике, что для его отношений с Ндали будет хорошо и здоровее, если он на первые пару лет их брака уедет за границу. Джамике убедительно настаивал на том, что этим он заслужит еще большее уважение ее родителей. Потом он задумался о последних словах Джамике об этой стране, которые только укрепили его надежды: «Ты можешь легко отправиться в любую другую часть Европы. Или в Штаты. На корабле. Очень дешево. Через два часа! Турция, Испания, много-много стран. Это будет не только наилучшая возможность угодить Ндиме… – Мой хозяин поправил его. – Ой, извини, Ндали. Это еще и возможность тебе пожить хорошей жизнью. Слушай, я бы на твоем месте подготовился, ничего ей не говоря. Ты посмотри, сколько у тебя земли, какой большой дом в наследство от отца. У тебя все получится, чувак. Удиви ее!» Джамике говорил это чуть ли не со злобным выражением на лице, словно собственные слова бесили его. «Удиви ее, чувак, и ты сам увидишь. Увидишь, что ты этим не только заслужишь ее уважение, но я тебе говорю, – Джамике облизнул большой палец и крякнул, – клянусь тебе всемогущим богом, Ндали будет любить тебя до смерти!»

Эти последние слова Джамике произнес с такой уверенностью и определенностью, что мой хозяин с облегчением рассмеялся. Рассмеялся он и еще раз, теперь, вспомнив слова Джамике, рассмеялся и встал. Он взял джинсы, которые лежали на стуле у кровати, вытащил лист бумаги, на котором Джамике делал заметки, достал ручку и блокнот из заднего кармана – блокнот сложился пополам по центру, потому что он сидел на нем. С бездумной улыбкой он вырвал листик из блокнота и сказал: «Я человек практичный, займусь-ка я практическими делами», после чего начал записывать все, что было сказано.



Плата за 2 семестра обучения = 3000

1 год проживания = 1500

Содержание = 2000

_________________

6500 евро

_________________



Гаганаогву, покой, сошедший на моего хозяина в ту ночь, был подобен чистым, незагрязненным водам Омамбалы. Тысячу раз проведя взглядом по бумажке, он сложил ее, выключил свет и подошел к окну, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Он мало что видел снаружи, хотя луна вроде бы светила ярко. Несколько мгновений казалось, что дом по другую сторону дороги охвачен огнем, а его крыша обрела багряный цвет и из нее поднимается дым. Но он быстро понял, что это свет уличного фонаря падает на дом, а дым поднимается от кухонной плиты.

9. Пересечь порог

Агбарадике, великие отцы в своей бесконечной мудрости говорят, что семена, посаженные втайне, всегда приносят самый жизнестойкий плод. И вот мой хозяин в дни, последовавшие за его встречей со старым школьным приятелем, отгородился от мира цветами радости, которые произрастали по краям его сердца. Его планы росли втайне, неизвестные Ндали, вернувшейся из недельной поездки в Лагос через три дня после его встречи с Джамике. Он спрятал под кроватью старый портфель отца, в который уложил собранные документы. Он сердцем прикипел к этому портфелю, словно в нем хранилось все, что принадлежало ему, сама его жизнь.

Рост содержимого его портфеля сопровождался другими радостными событиями. Ему не понадобилось убеждать Ндали жить у родителей. Она вернулась сама, обманутая Чукой, который сказал ей, что заболела мать. Это освободило моего хозяина от страха перед всякими неожиданностями, которыми грозил Чука (встречу с Чукой он утаил от нее, не желая накалять обстановку в ее семье), если ему не удастся убедить ее вернуться. Когда она приехала повидаться с ним ровно две недели спустя, после того как он начал строить планы с Джамике, ее настроение полностью изменилось. Она в тот день приехала к нему из церкви, счастливая.

– Я просто поверить не могу, обим, – проговорила она, игриво похлопывая ладошками. Она уселась к нему на колени. – Ты можешь себе представить, что сказал папа?

– Что, мамочка?

– Я им сказала, что ты купил бланки СКДЗ, чтобы заняться учебой. И они сказали, что возвращение к учебе будет хорошим первым шагом. Он будет свидетельствовать о серьезности твоих намерений выбиться в люди.

Эгбуну, он был поражен ее словами. Ему казалось, что кто-то невидимый заглянул через его плечо в горшочек с его тайнами. Потому что, решив не говорить ей о своих планах, как это советовал сделать Джамике, чтобы она не пыталась его остановить, он сообщил ей только о том, что купил бланк. Но он знал, что слишком долго скрывать свои планы от нее не сможет. И вот, предпринимая каждый день все новые шаги в выбранном направлении, он заверял себя, что все расскажет ей. Но к концу дня отодвигал разговор с нею, словно какую-то вещь на колесах, в будущее, говорил себе: не сегодня – завтра. Но если завтра Ндали приходила домой усталая после долгого дня в университете, он говорил себе: «Завтра она весь день проведет дома, и тогда будет проще». Но, увы, наступало завтра, и начиналось оно звонком от нее, она сообщала, например, что у ее дяди случился удар. «На выходных», – решал голос в его голове, может быть, в воскресенье после церкви. И вдруг словно в результате каких-то алхимических манипуляций оказывалось, что сегодня и есть тот самый выходной. И теперь, когда она сообщила ему нечто, затрагивавшее саму суть того, что он скрывал от нее, он решил признаться.

– Мамочка, считай, что дело уже сделано! – сказал он.

– Ты о чем, обим?

– Я говорю: считай, что дело сделано, – повторил он еще громче. Он заставил ее встать и сам поднялся, его слегка покачивало. – Я уже побывал в университете и вернулся.

Она рассмеялась:

– Каким образом? Духом аби[56] во сне?

– Ты посмотри.

Он вошел в прежнюю спальню сестры, достал портфель из-под кровати. Сдул паука, который обосновался на выцветающем гербе, изображенном на кожаной поверхности, и понес портфель в гостиную. Положил его на середину стола.

– Что там? – спросила она.

– Абракадабра – сейчас увидишь.

Он взмахнул руками над портфелем, и она затряслась от смеха. Затем он открыл портфель и передал ей документы. Они лежали у него в порядке, начиная от самого дешевого, а потому, когда она начала с последнего, он сказал:

– Нет-нет, мамочка, начни отсюда.

– Отсюда?

– Да, с этого.

Он сел и стал наблюдать за тем, как она просматривает документы, его сердце отбивало нервный ритм.

Она прочла вслух заголовок на бланке.

– Уведомление о зачислении. – Переведя взгляд на моего хозяина, она сказала: – Ух ты, Нонсо, так тебя зачислили! – Она встала.

Он кивнул:

– Ты читай дальше.

Она продолжила чтение:

– Международный кипрский университет, Леф… леф-ко-за?

– Лефкоша.

– Лефкоша. Ух ты! Где это место? Как ты это получил?

– Это сюрприз, мамочка. Ты смотри, смотри дальше.

Он продолжила чтение.

– Ничего себе! Управление бизнесом? Вот это здорово!

– Спасибо.

– Я глазам своим не верю, – сказала Ндали. Она всплеснула руками, сделала пол-оборота, снова посмотрела на него, поцеловала.

– Сначала прочти, мамочка, – сказал он, отстраняясь от нее. – А потом уже мы можем поцеловаться. Читай.

– О\'кей, – сказала она и посмотрела на книжицу между папками: – Твой паспорт?

Он кивнул, она пролистала паспорт, ее лицо светилось.

– Где виза?

– На следующей неделе, – ответил он.

– И куда ты поедешь – в Абуджу?

– В Абуджу.

Он увидел, как тень омрачила ее лицо, и напрягся.

– Ты читай до конца, мамочка, пожалуйста.

– О\'кей, – сказала она. – Гарантия предоставления жилья, – сказала она и посмотрела на него: – Так у тебя уже и жилье есть?

– Да. Так оно. Читай, увидишь, мамочка.

Но она уронила документы на стол.

– Нонсо, значит, ты собираешься уехать из Нигерии и вот теперь сообщаешь мне об этом?

– Я хотел сделать тебе сюрприз. Послушай, мамочка, после твоего отъезда в Лагос сюда приезжал твой брат. Нет-нет, выслушай сначала. Он приехал с громилами, чтобы меня покрепче напугать. У меня просто нет выбора. Я должен что-то делать. Послушай, пожалуйста, сначала. Слушай, мне повезло встретить одноклассника, который учится в этой прекрасной стране – Кипре. И он мне все рассказал. Как там все дешево, плата за обучение, легко найти работу. Степень я смогу получить за три года, если буду слушать курсы летом. Вот почему я сделал это.

– И кто этот твой знакомый?

– Его имя? Джамике Нваорджи. Он недавно улетел обратно на Кипр – всего четыре дня назад. Мы вместе учились в начальной школе, а потом еще в средней.

Она снова взяла документы, как он и надеялся, просмотрела учебные планы, потом вернулась к надписям на более мягкой бумаге.

– Постой, нет, я все же не понимаю.

– Да, мамочка.

– Ты уезжаешь из Нигерии, но ты говорил, что хочешь жениться на мне?

– Не так оно, мамочка.

Он открыл рот, чтобы сказать еще что-то, но не находил слов, потому что уверенность, которую он так мучительно конструировал за прошедшие дни и недели, уверенность, происходящая из результатов взвешивания всего на весах и сделанного им вывода, что ради нее он готов отдать все, внезапно сдулась. Чтобы вернуть себе уверенность, он подошел к Ндали и сел на подлокотник дивана.

– Как же это «не так оно»? Это же университет за границей.

Он взял ее руку:

– Я знаю, что за границей, но это лучший выход. Представь, через два с половиной года у меня будет настоящая, подлинная степень. Представляешь, мамочка? К тому же ты сможешь ко мне приезжать. Ты заканчиваешь в июне следующего года, а я к тому времени уже перейду на второй курс. Ты сможешь приехать и жить со мной.

– Господи Иисусе! Нонсо, ты говоришь… – Она обхватила руками голову. – Забудь об этом, забудь.

– Нет, мамочка, нет. Почему ты не хочешь мне сказать? Почему?

– Забудь об этом.

– Послушай, нне, я делаю это ради тебя, только ради тебя. Откровенно говоря, я никогда не хотел возвращаться к учебе, но другого способа быть с тобой у меня нет. Нет другого способа, мамочка.

Он положил руку ей на плечо и слегка притянул к себе.

– Ты же знаешь, я тебя люблю. Я тебя очень люблю, но ты посмотри, что они со мной делают. Как меня унижают. Они меня сильно унижают, мамочка. И кто знает, может, это только начало. Только начало, и ты не знаешь, и я не знаю. Я еду, мамочка…

Громкое чрезмерное кудахтанье они слышали весь вечер, но теперь оно стало для него слишком невыносимым. Он вышел на кухню, взял рогатку и камень с подоконника, выбежал во двор. Все его куры были в своих курятниках, а когда он подошел к одному из них, к сетке с пронзительным криком подпрыгнул красноватый петушок, тот, у которого были сильно зубчатый гребень и пышные бородки. Этот петушок с первого дня появления у моего хозяина демонстрировал необычную агрессивность. Мой хозяин открыл дверку курятника и попытался схватить его. Но петух прыгнул на стенку, попытался найти, за что бы ему зацепиться, но не смог. Мой хозяин споткнулся и упал руками на пол, а петушок вспрыгнул и выскочил из курятника вместе с двумя другими из стайки в шесть петухов, включая и задиристый молодняк. Мой хозяин бросился следом, а петух запрыгнул на скамейку под гуавой и, когда мой хозяин попытался его схватить, перепрыгнул на бочку с водой и агрессивно закукарекал. Мой хозяин был в ярости. Он обошел колодец, а потом резким движением схватил петуха.

Он привязывал птицу к дереву конопляной бечевкой, когда во двор вышла Ндали. Ее тень в низком вечернем солнце появилась на стене, тень такая длинная, что вся она не уместилась на стене.

– Нонсо. – Ее голос испугал его.

– Да, мамочка.

– Что ты сделал?

– Ничего, – сказал он.

Он повернулся и обнял ее, сердце в его груди все еще колотилось, но, прижавшись к ней, он почувствовал, что ее сердце колотится гораздо сильнее.



Агбатта-Алумалу, иногда человек не может в полной мере понять, что он сделал, пока не расскажет об этом другому человеку. И тогда его собственные действия становятся понятными ему самому. Я видел это много раз. Хотя мой хозяин последние полчаса провел, объясняя разумность продажи земли и птичника, закончив говорить, он начал видеть изъяны в принятом им решении. И опять, Чукву, ты установил, что главная функция духов-хранителей состоит в том, чтобы наблюдать за нашими хозяевами, делать так, чтобы катастрофы, которые можно предотвратить, не случались с ними и они могли бы полнее исполнить свою судьбу, то, ради чего ты их и создал. Мы никогда не должны побуждать наших хозяев поступать против их воли. И потому, хотя меня и беспокоило его решение продать бо́льшую часть его собственности, я позволял ему поступать так, как он хочет, не вмешивался. Я делал так еще и потому, что считал: человек, который пришел помочь ему, был следствием дара счастливой судьбы, полученной моим хозяином вместе с косточкой из сада Чиокике.

Но теперь, когда он услышал ахи-охи Ндали и увидел испуг на ее лице, он стал опасаться, что принял ошибочное решение. Холодок закрался в его сердце, которое в последние недели грелось теплом радости, порожденным надеждой. Когда он закончил рассказывать обо всем, что делал втайне от нее, Ндали сказала:

– У меня нет слов, Нонсо. Я потеряла дар речи.

Она отправилась в его прежнюю комнату и закрыла дверь, а он остался в гостиной разглядывать документы. Он снова перечитал соглашение о продаже земли и ощутил страх. Когда его отец купил этот дом, ему и девяти лет не было, а его мать носила ребенка. Отец сказал, что им нужен дом побольше, потому что будут еще дети. Мой хозяин забыл этот эпизод из прошлого, который теперь показался ему таким ярким, будто отец сказал эти слова только вчера. Мать держала его за руку, он остановился в пустой комнате, а отец с продавцом пошли по дому. Он тогда вырвался от матери и побежал во двор, остановился под гуавой, зачарованный видом дерева. Он начал забираться на него, но мать, хотя и беременная, прибежала и потребовала, чтобы он спустился. Он услышал ее голос с пугающей четкостью, словно она стояла в комнате у него за спиной. «Нет, Бобо, нет. Слезай, мне не нравятся люди, которые лазают по деревьям». «Почему?» – спросил он, поворачиваясь к матери спиной, как делал всегда, когда не хотел ее слушаться. «Нипочему», – сказала она, и он услышал, как она вздохнула – она стала вот так тяжело дышать, когда у нее вырос живот. Потом с покорностью, которую он начал воспринимать как знак окончательного решения, она сказала: «Если ты не слезешь, я тебя перестану любить».

Он вспоминал это, когда появилась Ндали и сказала:

– Нонсо, пойдем в «Искусители», я есть хочу. – В первый момент он не смог различить голоса двух женщин, но Ндали сделала еще шаг в комнату и топнула ногой: – Нонсо, я с тобой говорю!

– Да, мамочка, да-да, идем.

Они шли медленно, и между ними висело молчание, словно какая-то сила, неподвластная воле человека, запретила произносить слова. Их путь лежал по узкой улице между заборами, серыми и покрытыми плесенью, между сточных канав, забитых отходами. По другую сторону дороги, покрытой выбоинами, в комнатах недостроенной многоэтажки, опутанной деревянными лесами, сидели птицы. Он смотрел на птиц, когда голосом едва ли громче шепота Ндали сказала, что если бы знала, чем все это кончится, то ушла бы от него еще раньше.

– Почему ты это говоришь, мамочка?

– Потому что я не стою этой жертвы. Все это… это уж слишком.

Он молчал, пока они не вошли в ресторан, потому что ее слова растревожили его. В ресторане стоял гул голосов – здесь уже сидели группа мужчин в рубашках из простой ткани, несколько офисных работников и две женщины, из громкоговорителя тихо звучала музыка. Ему хотелось страстно возразить на ее слова, сказать, что она стоит того. Но он промолчал. И хотя теперь жалел о содеянном и соглашался, что действовал поспешно, он понимал: теперь уже зашел слишком далеко и не может повернуть. Он продал землю, доставшуюся ему в наследство от отца, два семестра обучения были теперь оплачены, как и год проживания. И у Джамике, который уже вернулся на Кипр, было еще две тысячи евро, мой хозяин отдал школьному другу эти деньги, чтобы тот открыл для него счет для оплаты «содержания», и моему хозяину не нужно было тащить много денег в кармане. В портфеле у него лежали еще шесть тысяч евро – бо́льшая часть выручки от продажи компаунда. Остаться должны были только сорок две тысячи найра, которые лежали на его счете в банке, в дополнение к тем деньгам, которые он выручит за продажу птицы.

Когда они сели за столик в углу, она повторила недавно сказанные слова.

– Почему ты говоришь это? – спросил он.

– Потому что ты уничтожил себя ради меня, Нонсо! – произнесла она, и в ее голосе моему хозяину послышалась злость. Сказав это, она оглядела зал, так как вроде бы поняла, что не смогла сдержать эмоции и чуть не прокричала эти слова, а потому теперь прошептала: – Ты себя уничтожил, Нонсо.

Чукву, это неожиданное заявление прозвучало для моего хозяина как гром среди ясного неба. Ему показалось, будто что-то раскололо ландшафт его души, расщепило его надвое. С трудом сохраняя спокойствие, он сказал:

– Я не уничтожил себя, я не уничтожил себя.

– Уничтожил, – возразила она. – И гбу о ле онве ги[57].

Пораженный ее переходом на игбо, он не мог произнести ни слова.

– Как ты можешь продать все, Нонсо?

– Я сделал это, потому что не хочу, чтобы они нас разделили.

– Да, но ты продал все, что у тебя есть, Нонсо, – снова сказала она и посмотрела на него, и он увидел, что она снова плачет. – Ради меня, ради меня, зачем, Нонсо?

Он с трудом проглотил слюну: только теперь подлинная суть содеянного, выраженная словами, предстала перед ним во всей своей мрачной, сокрушительной чудовищности.

– Нет, я все это верну… – сказал он, но увидел, как она отрицательно покачивает головой, а ее глаза наполняются влагой. Он замолчал. Огляделся из опасения, что люди вокруг увидят ее слезы. – Я продал ферму, чтобы учиться, и учиться за границей, где я смогу окончить университет. Я верну себе все это в десятикратном размере. Я устроюсь здесь на работу…

Принесли еду: джолоф[58] для него, а для нее жареный рис и мясной пирог. И во время этого затишья я осенил его мыслью о том, что он должен успокоить ее более сильными словами. Я напомнил ему обо всем, о чем он думал, прежде чем прийти к такому решению. Я напомнил ему о человеке, который продал свою землю, чтобы послать сына учиться. Я напомнил ему, Эзеува, о мысли, которая присутствовала в его расчетах: когда он вернется со степенью и женится на ней, он сможет воспользоваться влиянием ее отца, чтобы купить новую птицу и построить новый курятник. А дом? Да чего он сто́ит, этот дом? Он не принимал во внимание большие размеры дома, а учитывал лишь только то, что Амаузунку – один из худших районов в Умуахии. Он не мог дождаться, когда уйдет официант, и, когда тот наконец ушел, сказал:

– Я буду платить и за свою жизнь. И за женщину, которую люблю. Если у меня будет степень, я получу хорошую работу, я смогу купить дом в десять раз лучше, мамочка. Ты посмотри на эту грязную улицу. Может быть, мы переедем в место получше, а то и в Энугу. Это лучше, мамочка. Это вправду лучше. Это лучше, чем если бы я позволил им разделить нас.

Она больше ничего не сказала. Она поела немного, вытирая слезы, которые не переставали течь из ее глаз. Ее печаль обеспокоила его, он никак не думал, что она так эмоционально прореагирует на его решение. Когда они возвращались домой, он держал ее за руку, но, когда они подошли к дому, она высвободила руку.

– У тебя рука опять потеет, – сказала она.

Он отер ладони о брюки, сплюнул в сточную канаву вдоль обочины.

Она пошла дальше одна, на расстоянии от него. Он смотрел, как она идет, как с каждым пружинистым шагом покачиваются ее ягодицы, обтянутые облегающей юбкой, когда вдруг какой-то человек на мотоцикле остановился, окликнул ее:

– Аса-нва[59], как поживаешь?

Она зашипела на него, и человек, рассмеявшись, рванул с места под рев двигателя. Мой хозяин с расколотым сердцем поспешил к ней. Она повернулась и взглянула на него, но не сказала ни слова. Он посмотрел вслед исчезающему мотоциклисту, на пустую улицу, и ему показалось, что сам мир вдруг опустел. И он подумал, что это, вероятно, и есть то, чего он боялся больше всего: если он уедет, ее будут домогаться другие мужчины. И тут он пожалел, что эта мысль не пришла ему в голову несколько дней назад, когда он еще не продал дом.

Они вернулись тем вечером домой, он уже хотел было ее раздеть, но она сунула камеру ему в руку, разделась сама догола и попросила сфотографировать ее. Его рука дрожала, когда он делал первый снимок, распечатка которого тут же появилась из верхней части камеры. Полное изображение ее тела, ее налитые груди, смотрящие в камеру, твердые, крепкие соски. Эти фотографии для него, сказала она. «Чтобы каждый раз, когда тебе захочется заняться этим, ты мог бы посмотреть на фотографии». Потом, когда он лежал рядом с ней в кровати, он думал, не сделала ли она это из-за того мотоциклиста, который ее окликнул. И странный страх обуял его и не отпускал всю ночь.



Чукву, старые отцы говорят, что бог, который создал зуд, также дал человеку и палец, чтобы чесаться. Хотя радость моего хозяина дала течь, реагируя на грусть Ндали, но, когда они тем вечером вернулись домой и она захотела заняться с ним любовью, он почувствовал себя лучше. Она сказала ему, что тоскует главным образом потому, что ей будет не хватать его, а он ее заверил, что будет часто возвращаться, пока она не сможет присоединиться к нему. Он сказал, что степень получит очень скоро и тогда будет готов. И говорил он все это с таким неистовством, потому что боялся оставлять ее одну на столь долгое время, доступную похотливым взглядам других мужчин. До времени его отъезда в Абуджу на следующей неделе его слова действовали, и она больше не погружалась в печаль. Она отвезла его на автобусную станцию и вернулась к родителям.

В ночь перед его поездкой в Абуджу за визой шел сильный дождь, а к утру из-за грозы перекрыли главную дорогу. В середине дороги образовалась громадная яма, в которой могло утонуть что угодно, размером хоть с люксовый автобус компании «Абиа лайн». Водителю пришлось ехать объездным путем, и в Абуджу они приехали чуть ли не к полуночи. На такси мой хозяин добрался до дешевого отеля близ Кубвы – ему этот отель тоже рекомендовал Джамике. Джамике в отеле знали и называли его Турок.

– Он хороший человек, приятный малый, – сказал моему хозяину кассир, изо рта у него пахло блевотиной.

Мой хозяин настолько проникся словами этого человека, что, неся сумку в свой номер, подумал, а ведь он пока никак не отблагодарил Джамике за его доброту. Только покупал ему пиво четыре раза, когда они бегали в интернет-кафе, иммиграционный офис, в высокий суд для заверения аффидевита вместо свидетельства о рождения, искали покупателя на дом.

Это его обеспокоило. Он безмолвно ругал себя за такую небрежность, которую можно было истолковать как неблагодарность, а потому решил немедленно позвонить Джамике. Он вставил в телефон сим-карту, купленную у уличного продавца в киоске перед отелем, набрал номер. Джамике не отвечал, потом какой-то голос заговорил на иностранном языке, за этим последовал английский перевод. Мой хозяин рассмеялся, услышав эти слова и то, как они были сказаны. Потом попробовал еще раз, и теперь Джамике ответил:

– Что за идиот телефонит тут по ночам?

Его словно палкой ударили по спине. Он хотел было ничего не говорить, чтобы Джамике никогда не узнал, кто звонил и кто настолько глуп, что не подумал о разных часовых поясах, но он слишком смутился и не контролировал себя так, как ему хотелось бы.

– Эй, я же спрашиваю, кто там?

– Извини, братишка, – сказал он, – это я.

– Ааа, Бобо Соло!

– Да, я. Извини…

– Нет-нет-нет, чувак. Извинять нет чего. Я только пришел. Был…

Голос Джамике исчез за стеной неразборчивых звуков, потом появился снова с нестройным эхом слов на игбо, потом – снова стена.

– Джами, ты меня слышишь? Алло? – сказал он.

– Да, Бобо Соло. А ты меня?

Разговор прервался предупреждением о скором отсоединении. Когда предупреждение закончилось, зазвучал голос Джамике:

– Вот почему я тебе никогда не звоню. Так ты визу получил, Соло?

– Я сейчас в Абудже. Только сегодня.

– Молоток! Бобо Соло – чувак что надо!

– Тут…

Снова пропал звук, и телефон отключился. Мой хозяин положил его на единственный столик в номере, на котором стоял телевизор, лежали Библия, ламинированная карточка, на одной стороне которой перечислялись телевизионные каналы, а на другой – приводилось меню ресторана при отеле. В углу комнаты, у задернутой шторы, за стену цеплялся маленький таракан, закинувший назад усы. Когда мой хозяин разделся, зазвонил телефон. Он посмотрел на экран – звонила Ндали.

– Хотела узнать, как добрался, – сказала она.

– Нормально добрался, обим. Но дорога была очень плохая. Очень.

– Вини в этом Орджи Калу, твоего губернатора.

– Он сумасшедший.

Она рассмеялась, и в этот момент он услышал на заднем фоне петушиный крик.

– Ты где?

– В твоем доме.

Он помедлил немного, потом спросил:

– Почему, мамочка? Что ты там делаешь? Я же сказал: покормишь их – и иди домой.

– Нонсо, я не могу оставить их тут одних. Потому что ты путешествуешь. Кто я, ойибо или игбо?

Ее слова больно резанули его по сердцу.

– Я люблю тебя, мамочка, – сказал он. Слова в его голове сливались в единый поток, но он молчал, захваченный врасплох тем, что она сделала. – Ты их кормишь одна?

– Да, – сказала она. – И я собрала яйца.

– Сколько?

– Семь.

– Мамочка, – сказал он, а когда она ответила «Да?», замолчал. Он не понял, почему слезы вдруг подступили к его глазам. – Если ты не хочешь, чтобы я вообще уезжал из дома, я вернусь завтра. Я верну деньги за дом и не буду его продавать. Я попрошу Джамике вернуть мне деньги за обучение. Все, мамочка. В конечном счете, я ведь еще не начал учиться, ты понимаешь?

Слова полились из него с такой скоростью, что он с удивлением подумал: неужели он все это сейчас сказал? Ведь даже пока он говорил, странное умолчание составляло часть его речи. И, закончив говорить, он знал, что сказал все это только ради нее, не имея в виду делать то, о чем говорил. Он ждал ее ответа, и мысли в его голове стали вдруг легкими, как перо цыпленка.

– Я не знаю, что тебе сказать, обим, – ответила она после короткой паузы. – Ты хороший человек, очень хороший. Я тебя тоже люблю. Я поддерживаю твое решение… потому что Господь дал мне хорошего человека. – Он услышал ее глубокий вздох: – Езжай.

– Ехать, мамочка? Если ты скажешь «нет», клянусь богом, который меня сотворил, я никуда не поеду.

– Езжай.

– Хорошо, мамочка.

– Ты знаешь, что племенная курочка снова снесла розовое яичко? – сказала она.

– О, Обиагели?

– Да. Я сделала яичницу. Очень вкусно.

Они рассмеялись, а потом, когда разговор закончился и прошло некоторое время, он пожалел о своем решении уехать. Остаток этого дня, та радость, что прежде заполняла сердце моего хозяина, скрылась от него за полупрозрачной пеленой сожаления. Я, его чи, чувствовал, что он принял хорошее решение, и я был убежден, что эта его жертва не уничтожит, а еще больше укрепит любовь Ндали к нему. Чукву, если бы я только мог предвидеть будущее, такая глупая мысль не пришла бы ко мне!

К сумеркам следующего дня, когда он попал в посольство, радость вернулась и так переполнила его сердце, что по пути назад в отель он плакал, глядя на визу в паспорте и билет на рейс «Турецких авиалиний», который он купил там, где ему посоветовал Джамике. Когда он вернулся в отель, ему казалось, что с ним произошло нечто божественное. Его отец перед смертью как-то сказал ему: он уверен, его жена, мать моего хозяина, присматривает за своими детьми. Он вспомнил теперь, что отец произнес эти слова, после того как мой хозяин чудом не попал в страшную аварию. Однажды, четыре года назад, он уже сел в автобус до Абы, чтобы съездить к дядюшке, но в последнюю минуту вышел. Автобус собирался тронуться, когда появился пассажир с мясом лесной дичи в джутовом мешке. Мой хозяин сказал, что не сможет выносить этот запах так долго. Он вышел из этого автобуса и сел в другой. Он увидел тот автобус, из которого вышел, в вечерних новостях, помятый так, что и не узнать. Только двое из всех девяти пассажиров выжили. Нечто ему неизвестное, нечто такое, что даже я не мог разглядеть, привело человека с мясом в автобус и заставило моего хозяина выйти, и тем самым он избежал преждевременной смерти. Теперь он решил: то же самое нечто свело его с Джамике – рука какого-то доброжелательного бога помогла ему в трудное время. Как я уже говорил, я, его чи, считал это следствием его дара везения, который он получил в саду Чиокике.

Путь назад в отель был долгим, улицы в нескольких местах стояли в пробках. Он закрыл глаза, воображая будущее. Вот они с Ндали вместе в прекрасном доме в другой стране. С большим усилием представил он себе их ребенка с большим футбольным мячом в руках. Какими бы неоформленными и неотчетливыми ни были эти его фантазии, они ласкали его душу. Долгое время он был потерянным человеком, обитал на обочине жизни, но теперь он обрел щедрую надежду, из которой могло вырасти все что угодно. Из отеля он позвонил Ндали, но она не ответила. Он лег в ожидании ее ответного звонка и задремал.



Ониекеруува, когда он с визой вернулся в Умуахию, его отъезд обрел черты определенности, как тревоги и страхи, им порожденные. Последняя неделя перед отъездом пронеслась со скоростью леопарда, преследующего жертву. Вечером перед его отъездом в Лагос, где он должен был сесть на самолет, он изо всех сил старался утешить Ндали. Потому что ее грусть в эти последние дни выросла, словно колоказия в сезон дождей, до таких размеров, что ему оставалось только удивляться. К этому времени они уже загрузили в фургон последние вещи, которые он не смог продать. Большинство из них принадлежало когда-то его родителям. Элочукву, который присоединился к ним, взял себе красный аккумуляторный фонарь «Бинатон». Мой хозяин отдал ему эту вещь, не требуя денег. Ндали ничего не взяла себе. Она возражала против того, что он продает свои вещи. Поскольку он перегонял фургон в гараж дядюшки в Абе, она спрашивала, почему и вещи не оставить у дядюшки. И теперь, когда они начали собирать в фургон вещи из последней комнаты, она совсем сломалась.

– Ей тяжело, – сказал Элочукву. – Ты должен это понять. Поэтому она себя так и чувствует.

– Я понимаю, – ответил мой хозяин. – Но я отправляюсь не в Элуигве. Я не покидаю этот мир.

Он прижал ее к себе и поцеловал.

– Я этого и не говорю, – рыдая, сказала она. – Я не о том. Я видела всякие сны в последние дни. Плохие сны. Ты продал все из-за меня и моей семьи.

– Так ты опять не хочешь, чтобы я ехал, мамочка?

– Нет-нет, – ответила она. – Я же сказала – езжай.

– Ну, видишь? – Элочукву всплеснул руками.

– Я скоро вернусь, и мы снова будем вместе, мамочка.

Она только кивнула и вымучила улыбку.

– Вот оно! – воскликнул Элочукву, указуя на ее лицо. – Теперь она счастлива.

Мой хозяин рассмеялся, потом обнял ее и прижался губами к ее губам.

В такие моменты, Эгбуну, когда человек собирается оставить своего спутника на длительный период, они оба все делают в спешке и с удвоенным неистовством. Разум переваривает происходящее и складывает его в отдельный сосуд, чтобы запомнить навсегда. Вот почему мой хозяин всегда, снова и снова будет вспоминать, как она держала голову и говорила ему в лицо, когда они закончили сборы.

Оторвавшись от нее, он со слезами побежал в дом. Там остались одни голые стены. Несколько мгновений он почти не узнавал комнаты. Даже двор перестал быть похожим на прежний. Красноголовая ящерица замерла там, где всего пять дней назад обитали его птицы, к ее лапе прилипло смятое перо. Когда они только начали грузить вещи в фургон, он понял, что жизнь человека в некотором роде может измеряться принадлежащими ему вещами. И он остановился, чтобы подвести итог. Он видел перед собой большой компаунд, существующий уже много лет, имеющий свою историю, постройки, включая его курятник, и все это до сего дня принадлежало ему. Принадлежала ему и небольшая ферма со всеми ее урожаями и плодами. А также вся мебель в доме, старые фотографии – черно-белые дагерротипы. Все виниловые альбомы, купленные еще его отцом, почти целиком заполнившие джутовый мешок, старый радиоприемник, чемоданы, воздушные змеи – много всего. Он унаследовал даже такую странную вещь, как ржавую дверь от первой машины его отца (той, которая разбилась у Оджи-ривер) 1978 года. Еще были отцовское охотничье ружье, из которого отец застрелил гусыню, мать того гусенка, две керосиновые плитки, холодильник, маленькая полка у обеденного стола, большой оксфордский словарь на табурете у отцовской кровати, барабан икоро, висевший на стене в спальне отца, отцовский отделанный металлом портфель, в котором лежала растерявшая большинство пуговиц биафрская армейская форма с пятнами крови, с многочисленными швами, кривые ножи, отцовская коробка с инструментом, оставшаяся одежда сестры, все еще хранившаяся в шкафу, десятки фарфоровых изделий, деревянные ложки, кухонные пестик и ступка, пластиковые кувшины для воды, старые банки из-под кофе, наполненные пауками и их яйцами, и даже фургон, на котором было написано название фермы и который много лет оставался единственной машиной отца. Он владел участком земли, на котором вырос. Но ему принадлежали и вещи, не имеющие цены: душевая лейка из листьев гуавы, в сотне мест пропускавших воду во время дождя, воспоминание о воре, который как-то раз перебрался через забор на компаунд, спасаясь от рассерженной толпы, грозившей его линчевать, страх беспорядков, мечты, которые передал ему отец, многочисленные рождественские праздники, воспоминания о множестве поездок по стране, онемевшая надежда, которая не заговорит, ярость, которая не даст себе воли, ход времени, радость жизни, скорбь смерти – все это много лет принадлежало ему.

Он огляделся вокруг, посмотрел на ограду, на гуаву, на все, и ему пришло в голову, что эта земля была его неотъемлемой частью. С этого момента он будет жить в настоящем, но и эта часть останется с ним – так животное тащит за собой свой хвост. Именно эта мысль надломила его сильнее всего и заставила разрыдаться, когда Элочукву, который должен был передать ключи от дома новому хозяину, запер дверь.



Гаганаогву, мой хозяин плакал еще и потому, что человеческий ребенок рождается, не зная, кем он был когда-то в прошлой жизни. Он рождается – вернее, рождается заново – таким же бессодержательным, как поверхность моря. Но по мере роста он обретает воспоминания. Человек живет благодаря накоплению того, что он узнал. Вот почему, когда он пребывает в одиночестве, когда все остальное отшелушилось от него, человек погружается в мир внутри себя. Когда он пребывает в одиночестве, все это складывается и соединяется в нечто целое. Истинное состояние человека – то состояние, в котором он пребывает, когда один. Так как, когда он один, некая часть всего того, что составляет его существо – глубинные эмоции и глубинные мотивы его сердца, – из пучин его «я» поднимается на поверхность. Вот почему когда человек один, на его лице появляется выражение, не похожее вообще ни на что. Никто другой не увидит и не узнает этого лица. Потому что, когда к нему подойдет кто-нибудь другой, это лицо исчезнет, втянется в себя, как щупалец, а вместо него появится другое, с новым выражением, отвечающим новому лицу. И вот почему, когда мой хозяин в одиночестве во время ночного пути в Лагос погрузился в воспоминания, лицо у него при этом было таким, какое никто никогда не увидит.

Хотя его всю ночь и беспокоил запах человека, сидевшего справа, он много раз засыпал, и его голова прислонялась к одному из стоявших на полу мешков, доходивших до спинки сиденья. Ему снились яркие сны. В одном из них он и Ндали шли по проходу в церкви. Повсюду горел свет, даже над изображениями святых, Джизоса Крайста и Мадонны на стене за алтарем. Это была церковь Ндали, о которой она часто ему рассказывала. Священник, отец Самсон, стоит со сцепленными руками, с них свисают четки. У небольшой комнатки священника звучат низко-басовые барабаны, по которым барабанит церковный служка с глубоким шрамом на голове. Мой хозяин, улыбаясь и пританцовывая, видит, как семья Ндали выходит вперед. Ее мать в элегантном платье. И ее отец, и Чука, чья борода стала еще длиннее, ее очертания четко виднеются на фоне яркой, светлой кожи. Отец и сын тоже улыбаются, на обоих костюмы. И теперь он смотрит на себя с восторгом: на нем такой же костюм, как и на них! На всех троих. И такой же на Элочукве. Но вот еще один человек: кто это, с жирными щеками, круглой головой, стрижкой в виде острова – вокруг голая кожа, а волосы над ней торчат конусом? Джамике, это же Джамике, человек, который помог ему. На нем тоже такой же синий костюм и черный галстук. Он танцует, замыкая процессию, идет за моим хозяином, потея под ритм свадебной песни.

Мою жену даровал мне Бог,Моего мужа даровал мне Бог,То, что дал мне Бог,Продлится до конца времен.

Он проснулся, увидел, что автобус едет по шоссе, которое сейчас проходит через лес. Кроме света фар их автобуса и легковушек, грузовиков, фур, проносящихся мимо, другого освещения не было. Он выпрямился на сиденье и подумал о предыдущем вечере, вечере, который нелегко дался Ндали, тьма которого постепенного сгущалась, как дождевая вода, медленно капающая в бутылку. Он видел, как она переживала весь день, изо всех сил пыталась держать в себе свою печаль, а он ей все время говорил, чтобы она не плакала. Но когда наступила ночь, она, хотя и заболела, и начала потеть, как при малярии, попросила его сделать это, потому что больше такой возможности у них не будет. И тогда он медленно стащил с нее трусики, слыша барабанный бой собственного сердца. И вот она снова лежала голая, готовая принять его, с закрытыми глазами, с улыбкой предчувствия и с капельками слез на веках. Он расстегнул свои шорты. А потом он медленно – нежно держа ее руку, ощущая ее руки на своей шее – любил ее, и она крепко держала его все это время, так крепко, что фонтан его семени ушел в нее, а потом вытек наружу, окропил его ноги.

Когда он снова уснул, я выплыл из него, как делал всегда во время его сна. Но я увидел, что автобус переполнен духами-хранителями и всякими скитающимися существами, и гул стоит невыносимый. Один из них, призрак, акалиоголи, который явился в таком прозрачном тумане, что походил на малое пятно на материи ночи, остановился рядом с молодой женщиной, она спала на переднем сиденье, положив голову на плечо человека рядом с ней. Призрак встал перед ней и сказал, рыдая: «Не выходи за Околи, пожалуйста, не выходи за него. Он злой, он меня убил. Он лжет. Не выходи, не выходи, Нгози, или мой призрак никогда не найдет себе покоя. Нгози, пожалуйста, не выходи». Произнеся эти слова, он возопил во всю мочь душераздирающим похоронным голосом. Потом он стал повторять свою мольбу снова и снова. Некоторое время я наблюдал за этим существом, и мне подумалось, что он делает это уже довольно давно, возможно, много лун. Мне стало грустно за него – оньеува, оставленный своим телом и духом-хранителем, он не в состоянии подняться в Аландиичие, не в состоянии реинкарнироваться. Это ужасно!

Остальную часть пути мой хозяин проспал, а проснулся оттого, что автобус ехал по парку Оджота и жуткие, огромные выбоины на дороге внезапно стали кошмаром среди белого дня. Шел небольшой дождь, и уличные торговцы – продававшие хлеб, апельсины, наручные часы, воду – укрылись под навесом из цинковых листов на металлических опорах, на щите красной краской было написано название парка. Некоторые женщины надели на головы черные полиэтиленовые пакеты. Продавец бутилированной воды бросил вызов дождю и, прищурившись, подбежал к остановившемуся автобусу. Мой хозяин быстро вышел – он давно не полоскал рот, и его это беспокоило. Он не забыл: Ндали сказала ему, чтобы он прополоскал рот в аэропорту перед рейсом. А иначе он прилетит на Кипр с дурным запахом во рту.

Он не успел вытащить две большие дорожные сумки из автобуса, как двое мужчин, таксисты, бросились забирать их у него. Он позволил это сделать первому, невысокому костлявому человеку с глазами навыкате. Мужчина извлек сумку с потрясшей моего хозяина быстротой и уже был на выходе с автобусной стоянки, а мой хозяин еще даже толком понять не успел, что тот делает. Он поспешил за таксистом, прижимая к животу обеими руками свою вторую сумку. Накрапывал дождь, а он следовал за мужчиной в плотном потоке машин, протискивался между гудящими малолитражками и автобусами в наполненном шумами воздухе. Вдалеке высился мост, а за ним лежало водное пространство. Повсюду, казалось, были птицы, много птиц. Мужчина подошел к недостроенному зданию из дырявых кирпичей, на крыльце которого сидели несколько человек. Мужчина остановился перед одним из двух сильно потрепанных такси. Сзади у машины была большая вмятина, одно из боковых зеркал отсутствовало, от него осталась только половина пластмассового держателя. Таксист швырнул сумку моего хозяина в пыльный багажник, взял вторую сумку у него из рук, сунул туда же поверх запаски. Потом, захлопнув крышку багажника, движением руки пригласил моего хозяина садиться. «Аэропорт!» – услышал он голос водителя, обращенный к одному из людей на крыльце. После чего и сам водитель сел в машину.

Вторая

Второе заклинание

Дикенагха, Эквуеме —

Пожалуйста, прими мое второе заклинание на языке Элуигве как подношение…

Прими его как равное нгоборугу-оджи, четырехдольчатому орешку колы…

Я должен воздать тебе хвалу за ту привилегию, которую ты даешь нам, духам-хранителям человечества, стоять в сиятельном суде Бечукву и свидетельствовать в защиту наших хозяев…

Отцы говорят, что ребенок, который чисто моет руки, ест со старшими…

Эгбуну, руки моего хозяина чисты, разреши ему есть со старшими…

Эзеува, позволь орлу сесть на ветку, позволь ястребу сесть на ветку, а кто говорит, что другой не должен садиться, и да сломаются его крылья!..



И вот, когда мой хозяин покидает землю предков, его история изменяется, так как то, что случается на берегу реки, никогда не подобно тому, что происходит в комнате…

Горящее полено, переданное в руки ребенка матерью, никогда не обожжет его…

Если дерево вдруг захочет жениться на женщине, оно должно сначала отрастить мошонку…

Змея должна родить что-нибудь такое же длинное, как она сама…

Пусть твои уши остаются на земле и слышат мое свидетельство в защиту моего хозяина, мою просьбу к тебе не допустить, чтобы Ала наказывала его…

Гаганаогву, если и в самом деле верно то, что, как говорят мне мои опасения, случилось, то путь оно считается преступлением ошибки, заслуживающим снисхождения…

Пусть мой отчет убедит вас в том, что у моего хозяина не было злого умысла по отношению к той женщине, которой он причинил вред…

Эгбуну, сейчас ночь на земле людей, и мой хозяин спит, лишний раз тем самым доказывая, что это – если оно и в самом деле случилось – есть преступление невиновности…

Потому что никто не ловит рыбу в пересохшем озере и не купается в огне…

И теперь, Агуджиегбе, я бесстрашно приступаю к моему отчету!

10. Ощипанная птица

Окааоме, до меня доходят голоса давно умерших и пребывающих в Аландиичие отцов, которые не могут понять, почему их дети отказались от их образа жизни. Я видел, как они скорбят о нынешнем состоянии вещей. Я слышал ндиичие-нне, великих матерей, которые сетуют по поводу того, что их дочери не носят более свои тела так, как это делали их матери. Великие, царственные матери спрашивают, почему ули – а матери носили их на своих телах с гордостью – теперь не носит почти никто из их дочерей. Почему нзу, этого чистого мела земли, больше не увидеть на них? Почему каури[60] расцветают и хоронят себя в водах Осимири нетронутыми? Почему, плачут они, сыновья отцов больше не хранят икенга?[61] Из своего мира, далеко за пределами земли, преданные отцы обводят взглядом вдоль и поперек те края, в которых когда-то они обитали, от Мбози и Нкпа, от Нкану до Игберре, и считают святилища, построенные людьми для своих духов-хранителей и своих икенга, – такие святилища можно перечесть по пальцам одной руки. Почему алтари чи, святилища эзи, теперь забыты? Почему дети переняли образ жизни тех, кто сам не знает своего образа жизни? Почему они отравили кровь своего потомства и поместили богов своих отцов во внешней темноте? Почему Алу лишили ее богатых перьев молодой океокпа[62], а Озала – Сухое-Мясо-Которое-Наполняет-Рот – остался без своей черепахи? Почему, спрашивают терпеливые отцы в своем скорбном негодовании, алтари Амандиохи сухи, как горла скелетов, а овцы пасутся сами по себе? Почему, никак не могут понять они, Белый Человек очаровал их детей изделиями колдовских наук? Но почтенные отцы и матери забывают, что все это началось еще при их жизни.

Я обитал в одном хозяине более трех сотен лет назад, когда Белый Человек принес зеркала в Нноби, землю людей столь же храбрых и мудрых, как божества в других местах. Но они были настолько очарованы зеркалами, а их женщины так благодарны за них, что этот предмет принес им немалые страдания. Но я должен сказать, что даже тогда на протяжении более чем ста лет люди не отказывались от образа жизни предков. Они взяли эти вещи – зеркала, ружья, табак, – но не уничтожили святилища своих чи. Но их дети решили, что магия Белого Человека куда как сильнее. И они стали искать его силы и мудрости. Они стали хотеть того, что имел он, например летающую машину, в которую вошел мой хозяин вечером того дня, когда он приехал в Лагос. Дети старых отцов нередко разевают рты, когда видят его. Они спрашивают: что это такое сотворил человек? Почему Белый Человек настолько могуч? Как могут люди летать в небесах, в тверди небесной, даже выше птиц? Я таких вещей не понимаю. Много циклов назад я обитал в великом человеке, которого связали, как жертвенное животное, и отвезли в землю Белого Человека. Он, его пленители и другие пленники уплыли по великой Осимири, мы видим, как она течет бесконечно по всему миру даже отсюда, из Бечукву. Путешествие через океан длилось несколько недель, так долго, что я устал смотреть на воду. Но даже тогда я сильно удивлялся, как это целый корабль плывет и не тонет, тогда как один человек не может стоять в воде.

Представь, Эгбуну, что могли чувствовать дети отцов, когда они столкнулись с этой пословицей мудрых отцов: «Как бы высоко ни прыгал человек, летать он не может». Они должны хорошо подумать, почему отцы сказали это, а не качать головой, считая, что мудрые отцы – невежды. Почему же? Потому что человек не птица. Но дети видят что-нибудь вроде самолета и поражаются тому, как мудрость отцов опровергается колдовством Белого Человека. Люди летают каждый день в разных машинах. Мы видим их на пути в Элуигве, они заполняют небеса в серебристых птицах. Люди даже воюют с небес! В одном из моих многих земных циклов мой тогдашний хозяин Эджинкеоние Исигади чуть не был убит таким оружием с воздуха в Умуахии в год, который Белый Человек называет 1969-й. Но более того, старые отцы говорят, что человек не может общаться с другим, находящимся в далекой стране. Чепуха! Их дети должны возрадоваться, потому что теперь они общаются издалека, словно лежат в одной кровати рядом друг с другом. Но даже и это еще не все.

Добавьте к этому очарование религии Белого Человека, его изобретения, его оружие (то, например, как он умеет создавать кратеры в земле и разрывать на части деревья и человека), и вы поймете, почему дети оставили образ жизни своих знаменитых отцов. Дети отцов не понимают, что образ жизни благородных отцов просто отличался от образа жизни Белого Человека. Старые отцы смотрели в прошлое, чтобы двигаться вперед. Они полагались не на то, что видели сами, а на то, что видели их отцы. Он считали: все, что нужно знать о вселенной, было открыто давным-давно. А потому среди них было бы невозможно, чтобы человек, живущий в тот момент, говорил: я обнаружил вот это, я открыл то. Величайшим высокомерием считалось заявлять, что все, кто существовал до человека, были пустяшными или легкомысленными и никто до сих пор этого не замечал. И потому, если бы вы спросили у одного из знаменитых отцов, почему батат сажают в холмик, а не как семя, он бы ответил: так меня научил отец. Если бы человек сказал, что не может пожать руку старшего левой рукой, и вы спросили бы у него, почему так, он бы ответил: потому что так диктует оменала[63]. Цивилизация отцов основывалась на сохранении того, что уже есть, а не на открытии нового.

Старейшины Аландиичие, старые отцы Алаигбо, черных народов дождевого леса, хранители мудрости Черного Человека, услышьте меня: эти колдовские творения Белого Человека и есть те причины, из-за которых вы сетуете на своих детей, из-за которых плачете и рыдаете о них, как птица после нападения ястреба. Это Белый Человек растоптал ваши традиции. Это он соблазнил души предков и переспал с ними. Это ему боги вашей земли принесли свои головы, а он обрил их до самой кожи их скальпов. Он исхлестал плетью высоких жрецов и повесил ваших правителей. Он приручил животных ваших тотемов и заточил души ваших племен. Он плюнул в лицо ваших мудростей, и ваши доблестные мифологии смолкли перед ним.

Иджанго-иджанго, почему я таким влажным языком говорю о предках? А все потому, что тот предмет, который поднял в небеса моего хозяина и других, был неописуемо прекрасен. На протяжении всего полета даже мой хозяин – любитель птиц – пытался понять, как он летит. Ему казалось, что самолет двигается вперед благодаря крыльям. Он воспарил над облаками и бесконечными водными просторами, которые в конце сезона дождей обрели цвет небес. Это была Осимири, великое водное тело, раскинувшееся на весь мир. Это была вода, содержащая соль, озимири-нну. Твои священные слезы, Чукву.

Я из любопытства вышел из тела моего хозяина и выплыл из самолета. И тут же оказался в пустыне звуков и тел духов. До самого горизонта видел я бесплотные существа – оньеувов, духов-хранителей и других, – спешащих куда-то, опускающихся или поднимающихся с огромной скоростью. Вдали серая масса существ наползала на светящийся шар, который был солнцем. Я старался не смотреть на них, а разглядывать самолет, крылья которого не двигались в отличие от птичьих. Я парил над ним, летел с необычной, неземной скоростью несущегося самолета. Я никогда не видел ничего подобного и был ужасно напуган. Я немедленно вернулся в тело моего хозяина. Он все еще продолжал восторженно изучать самолет, потому что тут были люди, телевизоры, туалеты, еда, кресла и все, что можно увидеть в домах людей на земле. Но по большей части думал он о Ндали.

Вскоре он уснул, а когда проснулся, в самолете происходило много чего. Люди хлопали в ладоши и издавали восторженные крики, хотя в звуковые решетки вернулся голос. Самолет недавно ударился обо что-то и теперь несся вперед, но мой хозяин почувствовал, что уже не по воздуху, потому что он ощущал вибрации от касания с землей. В самолете теперь было светло как от дневного света, так и от созданного человеком внутри. Мой хозяин сдвинул шторку на окне и понял причину веселья. Радость переполнила и его. Он подумал, как бы гордились им его отец и мать, если бы были живы. Он подумал о Нкиру в Лагосе. Он спрашивал себя, чем она занимается теперь. Он с легкой грустью думал о том, что, может быть, у нее теперь есть ребенок от этого человека гораздо старше ее. Когда человеческие дети думают о вещах неприятных, их способ мышления отличается от того, к которому они прибегают, раздумывая над вещами приятными. Вот почему его разум лишний раз подчеркивал возраст ее мужа. Он позвонит ей из Стамбула: может, тогда она отнесется к нему иначе. Может, это возродит ее веру в него как в брата и единственного оставшегося в живых члена семьи. Но как ему сделать это? У него нет ни ее номера, ни номера телефона ее мужа. Только она сама и звонила ему из таксофонов по особым случаям: Рождество, Новый год, иногда Пасха, а один раз в годовщину смерти отца. Она плакала по телефону в тот день, так плакала, что потрясла его и дала ему надежду на возобновление отношений. Но это не имело значения. Когда она на обычный манер закончила разговор: «Я только хотела узнать, как ты поживаешь», – он понял, что пропасть опять поглотит ее.

Из полузабытья его вырвал неожиданный взрыв аплодисментов и голосов. На лицах пассажиров появились улыбки, люди начали снимать сумки сверху, надевать рюкзаки. Причины радости у каждого были свои, но по хлопкам и крикам сзади – «Хвала Господу» и «Аллилуйя» – он понял, что главным образом люди радуются безопасной посадке. Он подумал, что это, вероятно, объясняется целым рядом недавних происшествий с нигерийскими самолетами. Не так давно потерпел катастрофу самолет с важными персонами, включая султана Сокото и сына бывшего президента, погибли почти все, кто был на борту. И менее года назад потерпел катастрофу еще один самолет, на нем погибла знаменитая женщина-пастор Бимбо Одукойя. Но он подумал, что, наверно, еще больше эти люди радуются тому, что перенеслись из страны, где они страдали, в эту новую страну. Самолет улетел из страны нужды, где люди проходят мимо, где худшие твои враги – члены твоей семьи, из страны похитителей детей, ритуальных убийств, полицейских, которые стращают тех, кого встречают на дороге, и стреляют в тех, кто не дает им взяток, из страны вождей, которые с презрением относятся к тем, над кем властвуют, обкрадывают их, лишая земных благ, обрекая на частые беспорядки и кризисы, на долгосрочные забастовки, на нехватку бензина, безработицу, на засоренные очистные канавы, на разбитые дороги, мосты, которые обрушаются ни с того ни с сего, на замусоренные улицы, на жизнь в убожестве и вечно отключаемое электричество.



Олисабинигве, великие отцы говорят, что, когда человек попадает на незнакомую землю, он возвращается в состояние ребенка. Он должен полагаться на чужих людей – без них его вопросы останутся без ответа, он не будет знать, куда ему идти. И вот поэтому мой хозяин, сойдя с самолета, не знал, что ему делать. Место, где он оказался, называлось аэропорт, это было обширное пространство, заполненное до предела людьми всякого рода, и мой хозяин прежде всего подумал о своих здоровенных сумках, в которых находилась большая часть тех вещей, которые он не продал, не сжег, не оставил у дядюшки, но потом он вспомнил, как ему многократно повторяли, что он заберет свои вещи на Кипре. При нем теперь была только сумка, которую дала ему Ндали, а в сумке – уведомление о зачислении, ее письмо, фотографии, все важные документы, которые он должен был предъявить в университете в новой стране. Другие его чернокожие земляки, вышедшие в этот хаос, исчезли в потоке людей. Они появлялись на мгновения в толпе то справа, то слева, то сзади. Мой хозяин вышел в центр бескрайнего зала, где с потолка свешивались большие часы, остановился за парой китайцев, которые разглядывали эти часы, словно тело человека, повешенного на дереве. Сзади к нему подъехал маленький автомобиль и бибикнул. Он отошел в сторону, автомобиль проехал, он часто останавливался и бибикал, чтобы расступились плотные толпы людей, наводнявших помещения, словно это рынок в Умуахии, в котором, правда, время от времени в гулком, просторном зале сообщают о посадках и вылетах. Мой хозяин развернулся и пошел в том же направлении, куда, как он видел, двигались многие его соотечественники.

Отягощенный своими мыслями, он прошел почти полкилометра мимо всяких диковинок, когда увидел человека с длинной бородой и в темных очках. Он спросил у человека, что ему делать. Человек спросил, где его посадочный талон. Он вытащил клочок бумаги, который ему вручили в аэропорту.

– Твой самолет улетит на Кипр в семь часов. Сейчас только три, так что тебе придется ждать. Я сам туда. Так что отдыхай, да?

Он поблагодарил этого человека, и тот пошел прочь, слегка пританцовывая. «Отдыхай», – сказал ему человек. Это означало – жди. А еще это означало, что есть много чего, что не зависит от тебя. Есть силы, которые должны собраться, обстоятельства, которые должны сложиться, есть согласованная мера времени и некий принятый код, который в конце концов должен материализоваться в нечто такое, что обусловит движение. И здесь он столкнулся с примером этого. Чтобы покинуть это место, он должен собраться с другими людьми, которые тоже заплатили деньги, чтобы отправиться в то место, куда нужно и ему. Когда они все соберутся, то сядут в самолет. Их там будут ждать те люди, которые поведут самолет. Но не будем забывать, Эгбуну, что это случится, когда тикающая стрелка часов коснется семи. Вот это должно стать сигналом для него и всех этих людей. В дни отцов это был голос городского или деревенского глашатая и звук его гонга. Как я уже говорил, цивилизация Белого Человека построена на этом. Забери у них часы, и ничто в этом мире не будет возможно.

Что он должен делать, ожидая, когда стрелка коснется семи? Расслабляться. Но я, его чи, не мог расслабиться, потому что чувствовал: в мире духов что-то пошло не так, только не мог сказать, что именно. Вскоре мой хозяин нашел свободное кресло около той прозрачной будки, где люди собирались, выпивали и курили сигареты. Он сел и уставился на курильщика в будке: тот походил на призрак в клубах дыма и двигался так, будто в него вселились бесы. Это напомнило ему о том, как у него отросла борода после смерти отца, как он не брился несколько недель, а потом в один из дней посмотрел на себя в зеркало и долго смеялся над собой – так долго, что начал думать, уж не сошел ли он с ума.

Рядом с ним спала белая женщина, ее веки подергивались, как у ребенка. Он несколько минут наблюдал за ней, разглядывал зеленоватую сеточку вен на ее шее, длинные синие ногти. Она напомнила ему мисс Джей, и он подумал, занимается ли та все еще проституцией. Пока он сидел там, Чукву, я на короткое время вышел из него. Я должен был посмотреть, что представляет мир духов в таком месте, как это, но у меня ничего не получилось из-за неустойчивого состояния разума моего хозяина. И вот, стоило мне только выйти, как я увидел, что это место просто битком набито духами, у некоторых из них такие карикатурные формы и размеры, что они навсегда отпечатались в моей памяти. Один был облачен в полупрозрачную одежду древних богов и нематериальных существ, бледнее я никого в жизни не видел. Он стоял за высохшим белым человеком, который сидел в кресле-каталке и смотрел перед собой бессмысленным взглядом. Призрак сидел сам по себе на полу аэропорта, никак не реагируя на людей, которые проходили сквозь него. Ребенок ударил по мячу, и мяч пролетел через бестелесное туловище призрака, но тот даже не шелохнулся. Он все время покачивал головой, жестикулировал и, роняя слюну, быстро произносил что-то на иностранном языке.

К тому времени, когда я вернулся в моего хозяина, он поднялся со своего места. Он долго бродил по залу, пока не увидел двух нигерийцев, которые в самолете сидели прямо перед ним. Они только что вышли из очень ярко освещенного магазина, один из них нес цветастый пакет, какие были в руках у многих людей в аэропорту. Из обрывков разговоров этой пары, подслушанных им в самолете, и по тому, как один из них держал себя, мой хозяин понял, что этот человек какое-то время провел на Кипре. На этом мужчине были надеты простой пиджак и джинсы, а в ушах затычки. На другом, мужчине такого же роста, как и мой хозяин, был кардиган. Этот человек имел неухоженный вид, в уголке одного глаза у него засохла слизь. И, глядя на него, казалось, что этот человек переживает внутренние мучения. Мой хозяин поспешил к ним, чтобы узнать, что ему делать дальше.

– Простите, братья, – обратился он к этой паре.

Когда он подошел к ним, мужчина в пиджаке перебросил сумку с одного плеча на другое и вытянул перед собой руку, словно только и ждал моего хозяина.

– Пожалуйста, вы из Нигерии? – спросил мой хозяин.

– Да-да, – ответил он.

– И вы дальше на Кипр?

– Да, – сказал мужчина, а его приятель кивнул и спросил:

– Ты там уже был?

– Нет, никогда, – сказал мой хозяин.

Мужчина в пиджаке посмотрел на своего приятеля, а тот ответил ему взглядом, полным некой забавной пристальности; тем временем мимо проходили другие пассажиры самолета, на котором они прилетели.

– И я тоже никогда. И я тебе скажу, мне жалко, что никто меня не предупредил, пока я еще был в Нигерии.

– Почему? – спросил мой хозяин.

– Почему? – Мужчина показал на того, что в пиджаке: – Ти Ти уже бывал здесь, и он сказал, нехорошее это место.

Мой хозяин посмотрел на Ти Ти – тот закивал.

– Я нет понимать, – сказал мой хозяин. – Что ты имеешь в виду – нехорошее место?

Мужчина в ответ издал смешок, покачивая головой, как человек, который изрек некую универсальную истину, но увидел, что она не дошла до его слушателя.

– Пусть Ти Ти сам тебе скажет. Я там никогда не бывал, я только сидел с ним рядом в самолете из Лагоса, и он мне много чего рассказал.

Ти Ти рассказал моему хозяину о Кипре. И то, что он рассказал, было ужасно. Ти Ти говорил и говорил, делая паузы, только когда мой хозяин задавал вопросы: «Ты хочешь сказать, вообще никакой работы?»; «Нет, ты серьезно?»; «Но разве это не Европа?»; «Нет посольства Англии или Штатов?»; «Тебя посадили в тюрьму?»; «Как же это случилось?». Но даже когда человек закончил рассказывать, мой хозяин многому не поверил.

– Ты понимаешь, я в жопе. Ой, мама, – сказал другой мужчина, которого Ти Ти назвал во время своего рассказа Линусом. Потом он обхватил голову руками.

Мой хозяин отвернулся от этих людей, пробормотав себе под нос, что это невозможно, потому что услышанное сильно его встревожило. Как это может быть, чтобы в стране за границей, где живут белые люди, не было работы? Может быть, приезжающие туда нигерийские студенты ленивы? Если то место, о котором рассказывал Ти Ти, настолько плохо, то зачем сам Ти Ти туда едет? Услышанное им сейчас входило в противоречие со всем, что говорил ему об этом месте его друг Джамике. А Джамике заверил моего хозяина, что его жизнь изменится к лучшему, как только он попадет на Кипр. Джамике заверял его, что он вполне сможет приобрести дом вскоре по приезде, а из Европы будет легко эмигрировать куда угодно.

Пока этот человек, Ти Ти, продолжал рассказывать о многих людях, которых обманом завлекли на Кипр, мой хозяин слушал его одним ухом, а его другое ухо сражалось с голосом, звучавшим в его собственной голове. Чукву, я осенил его мыслью, что он принял правильное решение. В конечном счете он решил, что лучше всего ему позвонить Джамике и поговорить с ним об этих вещах, а не ждать, когда он приедет за ним в аэропорт Кипра. К тому же, когда последняя мысль утвердилась в нем, он вспомнил, что Джамике особо просил его позвонить, когда он доберется до Стамбула. Хотя Ти Ти все еще продолжал – теперь он рассказывал про человека, который, добравшись до Кипра, обнаружил, что его обманули, и теперь бродит по городу, как сумасшедший в обносках, – мой хозяин переступил с ноги на ногу, давая понять, что хочет уйти. Как только Ти Ти сделал паузу, он сказал:

– Хочу мой друг позвонить. Он просил ему позвонить, да.

Два его соотечественника покачали головами, Ти Ти с едва заметной удивленной улыбкой на лице. Мой хозяин прошел в телефонную будку, исполненный решимости получить у Джамике подтверждение того, что все услышанное им от Ти Ти либо неправда, либо попытка запугать его спутника. Может быть, он пытается надуть другого человека и эта ложная информация – часть его плана. Следует с опаской относиться к этим людям. Я был в восторге от его логики, потому что достаточно долго прожил среди людей и знал: любая встреча двух человек, которые прежде не знали друг друга, нередко проходит под знаком неопределенности и в меньшей степени – подозрительности. Если это человек, с которым ты познакомился на рынке и совершил ту или иную сделку, то у тебя возникает страх. Не проведет ли он меня? Сто́ит ли это зерно, эта чашка молока, эти ручные часы на цепочке столько, сколько он запросил? Если же ты встретил привлекательную женщину, то начинаешь думать: понравлюсь ли я ей? Захочет ли она, если такое возможно, выпить со мной?

Точно такие мысли и одолевали теперь моего хозяина. В том расстроенном состоянии, когда вопросы проносились в его голове потоком, словно кровь из оторванной конечности, он поспешил в другой конец аэропорта к телефонной будке. Он встал за двумя белыми мужчинами в белых мантиях ко второй из трех телефонных будок. От мужчин исходил запах дорогого парфюма. У них обоих были в руках те самые полиэтиленовые сумки с надписью DUTY FREE (значение этих слов было неведомо моему хозяину), которые он видел почти у всех в аэропорту. Когда мужчины в мантиях закончили свой разговор, он зашел в будку, достал лист бумаги, на котором записал номер телефона Джамике, и, следуя указаниям, написанным на телефонном аппарате, набрал номер. Но в ответ он услышал только многократный треск помех и затем голос, который сообщил, что набран неправильный номер, а потом перешел на какой-то другой незнакомый язык. Мой хозяин повторил набор, но с тем же результатом.

Эзеува, ни разу с тех пор, как я был с ним, ничто не потрясало его так сильно. Он поставил сумку, висевшую у него на плече, на пол и еще раз набрал номер – тот самый номер, с которого Джамике звонил ему всего лишь на прошлой неделе. Он собрался позвонить еще раз, но, повернувшись, увидел, что за ним уже собралась очередь, люди стоят с нетерпеливыми и недовольными лицами. Он положил трубку и, не сводя глаз с листка бумаги, двинулся по заполненному людьми аэропорту. Когда он добрался до того места, где недавно сидели два его соотечественника, их и след простыл. Вместо них он увидел белого человека с окладистой бородой и слезящимися глазами, стоически смотрящими на мир так, словно его кто-то поджег. Эбубедике, только тогда посетило меня прозрение относительно всего, что грядет.



Обасидинелу, в то время я не знал, что́ увидел, как не знал и мой хозяин. Я знал только – и он знал тоже, – что произошла какая-то ошибка, но это еще не причина для паники. В мире часто происходят ошибки. В большинстве планов. И тот факт, что случилась какая-то ошибка, не всегда означал наступление катастрофы. Вот почему старые отцы говорят: если у многоножки больше ста ног, это еще не означает, что она хорошая бегунья. Что-то в планах может не складываться; может нарастать темнота, закрывать свет дня, но это не всегда означает, что наступила ночь. И потому я не стал поднимать тревогу. Я позволил ему отправиться на поиски тех двоих, и он нашел их за час до следующего рейса: они стояли у фонтана и разглядывали что-то на экране компьютера. Он помчался к ним с такой скоростью, будто его преследовал леопард. Добежав до них, он не мог отдышаться.

– Мы ходили туда поесть, – объяснил Ти Ти, показывая на дверь с вывеской на языке Белого Человека, гласившей: РЕСТОРАННЫЙ ДВОРИК. – Дозвонился до твоего друга?

Мой хозяин отрицательно покачал головой:

– Я старался и старался, но не проходит. Совсем не проходит.

– Почему? Покажи мне номер. У тебя правильно записано? Я про код спрашиваю. Там должно быть одиннадцать.

Мой хозяин показал номер, и Ти Ти сосредоточенно уставился на листок бумаги.

– Это его номер?

– Да, братишка.

Ти Ти отрицательно покачал головой:

– Но это не кипрский номер. – Он помахал бумажкой: – Это вовсе не кипрский номер, вовсе не кипрский, уж ты мне поверь.

– Не понимаю.