— Попытка — не пытка.
— И кто же его возлюбленная? — допытывалась Лиза. — Уж не одна ли из ваших шлюшек? Он слишком мил для устрицы, разве нет?
— Устрицы? — не поняла Мэри.
— Девица, которая открывается и закрывается с отливом и приливом, — пояснила прачка и хорошенько приложилась к кружке с вином.
— Как ты?
Лиза прыснула.
— Мэри, ты ведь из местных. Парни говорят, тебя легко уломать. Так вот, тебе до тех девок как до луны.
Фрэнсис Эткорт пожал плечами.
— Они такие же люди, как и все остальные, Лиза. Они играют в карты и ходят в церковь. Прошу простить, но сегодня я чуть не протянул ноги.
Том кивнул.
— На вот, выпей.
Мэри взглянула на Лизу, разрываясь между восхищением и злостью.
— Тогда что же ты делаешь?
— Что делаю я? Живу своей жизнью, и мужики мне не указ, — заявила Лиза. — Заигрывать с мужиками — одно, а что касается другого — увольте.
Том разразился хохотом. Сэр Джордж, крайне недовольный, бросил карты на стол.
— У нас что, философский час?
— Это твоя гребаная сестрица трахается с юным оруженосцем, не я.
Лиза сама не поняла, отчего так разозлись. Раздосадованная Мэри вскочила.
— Очень похоже на Фрэн: придумать правило и самой же его нарушить.
Прачка рассмеялась.
— Не Фрэн.
Мэри остолбенела.
— Кайтлин? Только не она… Она бы никогда! Она…
Лиза продолжала смеяться.
Раумер сощурился и в упор посмотрел на хозяина.
Майкл отыскал ее на конюшне с тремя девчушками, совсем юными. Они танцевали. Не спуская с них глаз, он переходил от одного стойла к другому. Девочки закончили танец, и одна вдруг крикнула, что она — злое чудовище, и начала ужасно вопить. Две другие то ли засмеялись, то ли заплакали.
— Что вы, — улыбнулся Гофман-Таникава, — как можно так думать?! Таково указание шефа, и мы оба должны его выполнить. Впрочем, позволю себе заметить, что мой провал принесет больше вреда рейху, нежели ваш. Не сердитесь, камерад, и не хотите ли выпить?
Но вот одна из них завизжала, и Кайтлин принялась ее успокаивать. Майкл, не поняв, из–за чего крик, промчался через всю конюшню и мгновенно оказался рядом с ними.
— В Берлине известно, в каких трудных условиях приходится вам работать здесь, в этой стране, — примирительным тоном сказал Раумер.
Их с Кайтлин взгляды встретились, маленькая девочка, прижавшись, обхватила ее ручонками.
— Нас всех съедят, — рыдал ребенок.
— Это хорошо, что вы стали это понимать там, на Тирпицуфере, — откликнулся хозяин дома. — Кемпетай и тайная военная полиция просто вздохнуть не дают свободно. Любой контакт японца с представителем белой расы берется на контроль и всесторонне исследуется. Ни одна японская девушка не имеет права принимать какие-либо ухаживания со стороны иностранного подданного. Я, так сказать, наполовину европеец, и это помогает мне встречаться с людьми неяпонского происхождения. Вот и о вашем визите будет известно. Правда, в этом случае я принял меры… Поймите меня, камерад, — лицо Гофмана-Таникавы приняло грустное выражение, — хоть я работаю в дружественной великому рейху стране, но и мне бывает иногда не по себе… Кемпетай — это ведь не просто контрразведка. Это организация с весьма широкими полномочиями по охране японского образа жизни от влияния Запада. С тайной полицией немного полегче. Она имеет среди населения такое огромное количество информаторов, что не успевает изучить их донесения с более или менее приличной степенью точности. Это тот случай, когда шпиономания идет на пользу разведчикам. У вас не так много времени, — продолжал резидент, — через три дня Косаку Хироси и Тиэми Тода на подводной лодке отправляются к папочке Тиэми на остров, координаты которого — увы! — неизвестны.
Кайтлин принялась раскачивать ее из стороны в сторону.
— Мне не ясны ваши намерения относительно роли дочери Накамуры, — сказал Раумер. — Не думаете ведь вы, что…
— Нет, никто нас не съест, — твердо сказала она и умоляюще посмотрела на Майкла.
— Нет, не думаю. Пока… Насколько я знаю Тиэми, заставить ее работать на нас против отца, появление которого она встретила с величайшей радостью… Нет, пока это исключено. Вот если Хироси сумеет окончательно подчинить ее своему влиянию, тогда другое дело. Но в любом случае позиция Косаку, позиция жениха дочери профессора, естественно, укрепляется.
Юноша понял, Кайтлин надеется на его поддержку, но что тут можно поделать, не представляли оба. И тогда он опустился перед ними на колено и торжественно произнес:
— Что-нибудь прояснилось по существу работ лаборатории? — спросил Раумер.
— Клянусь своей мечтой стать рыцарем и попасть на небеса, я защищу вас.
— Ясного мало. Собственно, нам ничего не известно. Накамуру знают как микробиолога, но в последние годы его работы вообще не публиковались. Правда, мы определили, что между исчезновением американских подводных лодок, таинственной гибелью русских торговых судов и лабораторией Накамуры существует прямая связь. Какая? Что ж, это попытается выяснить наш Хироси. Главное, не скупитесь, мой друг, повторяю: он тщеславен и любит деньги. Но специалист отличный — Накамура будет доволен. Мы — тоже.
— Он не рыцарь, а простой оруженосец, — заявила одна девочка.
Это немало огорчило самую младшую из них. Широко раскрытыми глазами она уставилась на Майкла. А тот в свою очередь посмотрел на Кайтлин.
— Когда вы сведете меня с этим препаратором?
— Все равно я тебя защищу — заверил девчушку юноша, стараясь придать голосу больше солидности.
— Не хочу чтобы меня съели! — воскликнула первая девочка.
— Патологоанатомом, — поправил доктор. — Завтра утром. Ночевать я оставлю вас у себя. Кстати, вот и Тиэми. Это ее голос. Сейчас вы увидите лучшую представительницу японской нации. Входи, Тиэми, мы ждем тебя.
Но всхлипы уже стихали.
— А спорим, ты сладенькая и вкусненькая! — закричала вторая и с ухмылкой посмотрела на Майкла. — Поэтому они на нас и нападают, — добавила она, словно наконец–то решила сложную и серьезную задачу.
С легким шорохом раздвинулись стены, в комнату вошла Тиэми Тода. Раумер повернулся, привстал и узнал в ней девушку из трамвая.
Кайтлин обняла обеих девочек.
— Думаю, некоторые люди просто придумывают всякие глупости.
ИСПЫТАНИЕ ТЕМНОТОЙ
Третья девочка швырнула в Майкла конским навозом, и он призадумался, чего же ему действительно хочется: с одной стороны, неплохо бы остаться наедине с Кайтлин, а с другой — наблюдая, как она играет с детьми, он захотел продлить этот миг навечно. И впервые пришло понимание: «А ведь я мог бы жениться на ней».
Амиция сосредоточилась. Дверь в его Дворец воспоминаний была слегка приоткрыта, и она скользнула туда, словно тень, окруженная зеленым светом. Чародей, осадивший крепость, был настолько могущественным, что в лесах Амиции сиял, подобно зеленому солнцу. Едва дверь цитадели Красного Рыцаря захлопнулась, в нее ударил зеленый луч.
— Мы весьма сожалеем, господин Бакшеев, но его превосходительство склонен рассматривать ваше появление у берегов Японского государства как попытку проникнуть на чужую территорию с целью шпионажа в пользу иностранной державы, с которой божественный император находится в состоянии войны. Мы удручены необходимостью сообщить вам, господин Бакшеев, что подобное деяние рассматривается как преступное и влечет за собой высшую меру наказания — смертную казнь через повешение.
«Я как раз собирался тебя разыскивать», — радостно заявил он. И зевнул.
Она покачала головой.
«Иди спать. Ты даже не восстановил силы этим утром».
— Насколько мне известно, наши государства в апреле сорок первого года заключили договор о нейтралитете. Или за последние двое-трое суток обстоятельства изменились?
На этот раз головой мотнул он.
— О каком государстве вы говорите, уважаемый господин Бакшеев?
«Один час с тобой…»
Девушка шагнула назад.
— О Советском Союзе, разумеется, гражданином которого я имею честь быть и с представителями которого категорически настаиваю на встрече.
«Спокойной ночи», — сказала она и захлопнула дверь. Снаружи.
Погруженный в мечты о ней, Красный Рыцарь сразу же уснул.
— Но позвольте, его превосходительство не допускает и мысли о том, что вы гражданин Советского Союза. Разве мы стали б задерживать вас в этом случае?!
— Так кто же я, по-вашему, черт возьми?!
Майкл наклонился и нежно поцеловал ее, и губы девушки приоткрылись под его губами.
— Я тебя люблю, — тихо произнес он.
Не стоило, конечно, выходить из себя. Этот тип из контрразведки или еще откуда сразу заулыбался и стал более любезным, прямо до тошноты.
Она засмеялась.
— Глупо.
— Мы хорошо понимаем ваши чувства и соболезнуем вам, как достойному противнику, сделавшему неверный ход и попавшему под неумолимое колесо судьбы. Ваша родина далеко отсюда, но мы скрасим вам последние минуты и, возможно, попытаемся что-нибудь сделать для вас, если вы отнесетесь к нам со столь же высоким уважением и поможете в нашей неблагодарной, но такой важной для государства работе. Чашечку сакэ, сигареты, кофе? Не стесняйтесь, мы радушные хозяева, но не пора ли нам перейти на английский?
Он взял ее за подбородок и сказал:
— Почему? — спросил Бакшеев. — Вы отлично говорите со мной по-русски. За кого вы меня принимаете, в конце концов?
— Я на тебе женюсь.
— Как жаль, как жаль, господин Бакшеев… Что же, видимо, мне самому придется назвать ваше подлинное имя… Джон Фулбрайт, агент американской разведки! Не так ли?
Глаза Кайтлин округлились.
— Это легко опровергнуть, если вы дадите мне возможность встретиться с советскими представителями, — спокойно, хотя сделать это было нелегко, сказал Бакшеев.
Двери соседнего стойла с грохотом распахнулись.
— Умная мысль, мистер Фулбрайт, — улыбнулся японский контрразведчик. — Конечно, из союзнических соображений Советы без колебаний признают в вас кого угодно. Только мы верим в первую очередь фактам.
— Кайтлин Ланторн! — заорала ее сестра. — Ты мелкая сучка!
— Каким же?
— К оружию! — одновременно прокричало двадцать глоток с крепостные стен.
— Факт номер один: сообщение наших сотрудников, находящихся в Штатах, о вашей предполагаемой высадке. Факт номер два: обнаруженный на нашем побережье труп подлинного Степана Бакшеева.
Капитан вскочил с кровати, даже не осознавая, что именно его разбудило, а в следующий миг уже стоял у стойки с доспехами рядом с Майклом, который так и не прилег поспать и теперь помогал ему влезть в хауберк. Он толком еще не проснулся, когда оруженосец принялся изо всех сил затягивать шнуровку на спине. Затем, сунув голые ноги в старые ботинки, он бросился на крепостную стену.
— Замок у моста! — прокричал Бент с башни над ними.
— Что?
Майкл пытался надеть бригантину, поглядывая на освещенное светом звезд небо и на стены.
— Не хотите ли вы взглянуть на его документы?
От тумана не осталось и следа — его разогнал сильный порывистый ветер Капитан чувствовал этот ветер и знал, с какой целью его сотворили. Он ухмыльнулся.
Контрразведчик приподнял газету, лежавшую на столе, и Степан увидел потемневший от воды бумажник, тот самый, который еще в мирное время покупала Таня, и его содержимое: покоробившиеся документы рядом.
«Китель, — подумал Степан. — Ведь на мостике я был в кителе…»
— Началось, — произнес Красный Рыцарь.
— Вы сказали о трупе? Могу я увидеть его? — тихо спросил он.
Зажглись два сигнальных огня, послышались людские крики.
— Нам нужна связь с Замком у моста.
— К сожалению, он сильно обезображен, мистер Фулбрайт, к тому же видеть покойников вообще не очень приятно. Мы передали советским представителям трех спасенных нами членов экипажа судна и тело господина Бакшеева вместе с теми вещами, которые могли бы подтвердить, что этот несчастный действительно Бакшеев. Кое-что из его документов мы позволили сохранить для себя в качестве сувениров, а также для того, чтобы иметь возможность убедить вас, коллега, в необходимости говорить правду.
Стараясь разглядеть, что там происходит, капитан перегнулся через стену, тем временем Майкл втиснулся в бригантину — от этого он сразу почувствовал боль в ребрах — и упал на колени, пристегивая ему ножные доспехи. Красный Рыцарь быстро зашагал вдоль стены, двое слуг с его облачением едва за ним поспевали. Возможно, при другом, менее опасном раскладе это выглядело бы комично.
Наконец–то Майклу удалось пристегнуть доспехи капитану, а тот, словно одержимый, стал метаться по всей крепости, нигде не задерживаясь. Красный Рыцарь умудрился отпустить пару фривольных шуточек сестрам–сиделкам, пожать руку Плохишу Тому и приказать Изюминке рассаживать отряд по коням в крытом узком проходе во внутреннем дворе — крытом, по предположению юноши, чтобы спрятать лошадей от виверн, — тот же самый отряд, который должен был совершить вылазку еще вчера ночью, но получил приказ не выступать.
— Я не понимаю вас, — сказал Степан. — Да и как может человек засвидетельствовать… свою собственную смерть… Что за бред?!
Капитану удалось невероятное: одновременно отвесить поклон настоятельнице и поднырнуть под косяк двери в западную башню. Слуги уже надели на Гренделя седло, и Красный Рыцарь возглавил отряд Изюминки. Майкл, до конца так и не пришедший в себя и с болями в груди, изо всех сил старался от него не отставать.
— Тело Бакшеева в нашем присутствии опознали спасшиеся советские моряки. Очень жаль, мистер Фулбрайт, мы надеялись на разговор джентльменов. Что ж, вы этого не захотели сами.
Стоявший рядом с лошадью Майкла Жак с улыбкой заметил:
— Похоже, тебе не мешало бы вздремнуть. Не переусердствуй, парень. Ребра тебя подведут под монастырь. Так же как и лобзания с девчонками, особенно если они заменяют сон.
Он поднялся, склонился над столом, и Степан услыхал, как за дверью звякнул звонок.
Майкл подпрыгнул, а Жак рукой подтолкнул его под крестец, помогая забраться в седло. Оруженосец выехал из низких ворот конюшни и оказался во внутреннем дворе. Тоби держал шлем капитана и доедал краюху хлеба, сам Красный Рыцарь прикреплял лоскут — белый льняной платочек — к гербовой накидке, надетой поверх доспехов. На фоне ярко–красного бархата он казался белоснежным.
Майкл усмехнулся.
…Если человек не родился слепым, темнота для него никогда не бывает бесцветной. Она обступила Степана, как только захлопнулась позади дверь. Степан опустился на четвереньки и ощупал руками пол. Пол был гладкий, не каменный, не железный, не деревянный, а какой он, Степан определить не сумел. Помедлив, он выпрямился, старательно таращил глаза в тщетной надежде увидеть хоть маленькую толику света, но света не было, и только оранжевая темнота со всех сторон набрасывалась на него.
— Что это такое?
Степан выдвинул ногу вперед и носком ботинка очертил полукруг. Нога не встретила препятствия, и он твердо поставил ее на пол, сделав первый шаг в темноте.
— «Honi soit qui mal y pense»
[73], — процитировал капитан.
Он подмигнул Майклу, улыбнулся Тоби и, забрав у него шлем, развернул коленями Гренделя.
Снова нагнулся, намереваясь разведать невидимое пространство руками. Пальцы обежали поверхность, показалось, что чуть подальше, справа, поверхность обрывается…
— Внимание! — прокричал он.
Отряд замер.
Степан наклонился, зажал в кулаке пустоту, потерял равновесие, судорожным движением рванулся вверх, чтобы встать на ноги, не успел подняться, взмахнул правой рукой и упал.
— Когда мы окажемся за воротами, убивайте всех, до кого дотянетесь мечом. Край траншеи будет обозначен огнем, не забудьте об этом. Если потеряете меня из вида, поступайте как условлено. Услышав, что Карлус трубит сигнал к отступлению, разворачивайтесь и скачите назад. Ясно?
Лиловые пятна замелькали повсюду: они роились в беспорядочной суете, собирались в бесформенные клубки, рассыпались, кружились, кружились и вновь сливались в бесформенные образования. Клубков становилось все больше и больше, они соединялись друг с другом, их движение становилось медленным, пространство между ними все уменьшалось, и, когда оно вовсе пропало, лиловое исчезло, и повсюду застыли огненные круги.
Выслушав приказ, они выехали из ворот, а требушет обрушил на врага очередной смертоносный каменный дождь.
Снаряды, выпущенные из требушетов, уничтожали все живое на участке земли формой с огромное яйцо: все существа перемололись здесь в кровавое или ихорозное месиво, землю усыпали камни. Там, где почва была не слишком твердой, виднелись глубокие округлые выбоины. Кусты и трава превратились в крошево. В утренних сумерках это выглядело как настоящий ад, особенно если смотреть сквозь узкие прорези опущенного забрала. Свою лепту в общую картину ужасов войны внес и внезапно вспыхнувший сигнальный костер в свежевырытой траншее.
Степан оперся на левую руку, перевернулся, лег на живот и пополз к золотистым елочкам, замаячившим впереди, пополз к ним, крепко, до боли, зажмурив глаза. Он не мог определить, сколько полз вот так по гладкому полу, вначале не подумал об этом, а когда сообразил, ладонь вдруг ощутила препятствие. Степан вздрогнул от неожиданности, замер, отдернув руку от того, что притаилось в темноте, с минуту не двигался, затем вновь нашел препятствие, ощупал его и понял, что перед ним стена.
Никакого боя с людьми или чудовищами не случилось. Потому что не нашлось тех, кто смог бы выбраться из–под камней, или тех, кому удалось бы обогнуть простреливаемый орудиями из Замка у моста участок. Остались лишь те, кто убегал к лесу, на расстоянии, превышавшем милю.
Капитан направил отряд на юг, вдоль реки, по равнинной местности. Они выстроились в шеренгу. С ними был трубач и огромное черное знамя с тремя переплетенными восьмерками и золотой окантовкой — личный герб Красного Рыцаря. Капитан обнажил меч.
Не отнимая ладони от стены, Степан подтянул обе ноги, повернулся и встал на колени. Затем выпрямился во весь рост, при этом он потерял на мгновение встреченную им преграду, непонятный страх стиснул гулко стучавшее сердце. Он рванулся вперед и, не рассчитав, больно ударился о стену головой.
— До границы леса следуйте за мной, рассредоточившись по линии.
Степан потер ушибленное место, рука скользнула к глазам, закрывая их, но багровые круги не исчезали, и он шагнул к ним навстречу.
Он поднял забрало и осмотрелся: Плохиш Том у него за спиной, Изюминка — сбоку, неподалеку — сэр Йоханнес.
— Убивайте всех, до кого дотянетесь мечом, — повторил Красный Рыцарь.
Степан считал шаги, это занимало его мысли, и помогало бороться с темнотой. Вот закончилась первая сотня шагов, он начал отсчет второй, стена оставалась такой же, как и в начале пути, и казалась бесконечной.
Майкл даже не предполагал, что им удастся сюда добраться, не потеряв ни единого человека. Военные орудия позволили отбиться от атаковавших. Он глубоко вздохнул, и тут мимо них к лесу пронеслись спасавшиеся бегством враги, понуждая передвигаться свои уставшие ноги, или когтистые лапы, или клешни, или копыта.
На числе «двести одиннадцать» он вдруг явственно услыхал частое дыхание справа, протянул руку и, растопырив пальцы, схватил ими… воздух. Тот, кто дышал справа, отодвинулся дальше. Степан прыгнул, выбросив руку вперед, не удержал равновесия и с размаху упал на пол…
— В атаку! — проревел оруженосец, указав знаменем на врага.
Бесшумно надвинулось сверху черно-черное небо. Оно медленно падало на Степана, лежавшего ничком на полу, и он затылком чувствовал его неотвратимую тяжесть.
До этого Майкл никогда не был в первых рядах атакующих. Он чувствовал невероятное воодушевление, будто ничто на свете не могло их остановить. Они неслись прямо на ирков, людей и какое–то крупное существо родом из ночного кошмара. В первых проблесках зари оно сверкало отвратительным зеленым цветом, но это не помешало Плохишу Тому вогнать острие копья чудовищу в ухо, когда оно на когтистых лапах развернулось в сторону Гренделя. Наконечник копья — острие длиной с мужское предплечье и шириной с ладонь горца — отделил черепную коробку от нижней челюсти.
— Лакланы за Эа! — взревел гигант.
Степан повернулся на спину, чтобы лицом к лицу встретить врага, подвинувшись назад, нашел спиною стену, оперся на нее.
Чудовище упало замертво; рыцари подавили слабое сопротивление и погнались за спасавшимися бегством людьми и созданиями из земель Диких.
Когда солнце поднялось над горизонтом, отряд достиг границы леса. Все, до кого рыцари смогли дотянуться, превратились в изуродованные останки, разбросанные по всему полю, а сотни еще живых врагов удирали от них на север или юг или, повалившись на землю, мечтали, чтобы копыта лошадей прогрохотали, не задев их.
Он не знал, сколько времени так просидел. Когда устала спина, Степан поднялся, снова обошел пространство, где были он и темнота. Тщательно ощупав стену, Степан так и не обнаружил следов двери и вообще ничего не обнаружил. Но теперь он знал, что помещение круглое, звуков никаких стены не пропускают, потолок высокий, по крайней мере, Степан не смог его достать, хотя и пытался прыгать с поднятой вверх рукой. Ему сильно хотелось есть, но на его окрик в темноту никто не отозвался. Потом Степан попросил воды, и опять темнота молчала. Он предполагал, что за ним наблюдают, его слышат. Степан чувствовал, как кто-то смотрит на него, но, может быть, он ошибался, ведь мерещились ему серебристые пчелки и зеленый туман.
Той же дорогой капитан повел отряд обратно к воротам крепости, пробившись сквозь шеренгу отчаянных ирков, пытавшихся, правда безрезультатно, защититься копьями, кремневые наконечники которых разбивались о стальные доспехи всадников. На склоне холма, на котором располагалась крепость, рыцарей ждали двадцать слуг со свежими лошадьми.
Он двинулся вдоль бесконечной стены, через каждые три шага останавливался, колотил по стене кулаками и, срывая голос, кричал:
Майкл был немало озадачен. Его эйфория быстро улетучивалась, уступая место усталости и ощутимой боли в поврежденных ребрах, усиливавшейся от галопа лошади и сжимавшей грудную клетку бригантины.
Все латники и многие лучники меняли лошадей. А воины на стенах подбадривали их криками.
— Откройте! Откройте! Откройте…
К Майклу подъехал капитан и поднял забрало.
Теперь он не считал ни шагов, ни остановок. Как и тогда, в море, сейчас его мучила жажда. Губы потрескались, язык одеревенел, и теплое удушье уводило в небытие…
— Судя по тому, как ты сидишь в седле, тебя одолели боли, — без обиняков сказал Красный Рыцарь. — Да и выглядишь ты дерьмово. Отправляйся отдыхать.
— Что? Как… — пролепетал юноша.
* * *
Жак взял под уздцы его коня. Майкл заметил на слуге доспехи — хорошие доспехи. Когда тот помог ему слезть с лошади, Майклу хотелось заплакать. Но в то же время он не мог представить, как будет сражаться дальше. Пожилой мужчина с легкостью запрыгнул на его тяжелого коня — далеко не красавца — чалого скакуна с носом, чем–то похожим на римский.
Момент возвращения к нему сознания Степан определил довольно точно. Он вспомнил, что в темноте ни разу не открыл глаз, и сейчас за сумерками увидел небольшую люстру прямо над головой. Степан закрыл глаза, и люстра исчезла.
— Не волнуйся, я его досмотрю, парень, — заверил Жак.
Майкл так и остался на склоне холма. Он видел, как воины сменили лошадей, выстроились, а затем, к его немалому удивлению, развернулись спинами к обессилевшим врагам и поскакали на юг. Они направились к воротам Замка у моста, которые, словно по мановению волшебной палочки, распахнулись, пропуская их. Отряд галопом пронесся по мосту и скрылся из виду на южной дороге.
— Как чувствуете себя, господин Бакшеев? — услышал он ласковый голос.
Пока он наблюдал за всадниками, Гельфред с тремя мужчинами и следовавшей за ними телегой выехал из Замка у моста. У каждого мужчины была свора собак — прекрасных собак, — и под прикрытием дюжины лучников они очень быстро двинулись на запад.
Степан повернул голову и затылком ощутил подушку. Он не ответил на вопрос, помедлил и открыл глаза. Люстра была на месте. Бакшеев приподнял голову, люстра сдвинулась с места, выдвинулось улыбающееся лицо мужчины в очках.
Как только в небе появились первые скворцы и вороны, над Замком у моста взмыли кречеты, один за другим. С крепостной стены воспарил огромный орел. От его крика, должно быть, заледенели сердца всех более мелких птиц на расстоянии трех лиг.
Гельфред нанес удар на свой манер, не осталась в стороне и настоятельница.
— Мы очень рады приветствовать вас, господин Бакшеев, — сказал человек и повторил вопрос: — Как вы чувствуете себя?
Собаки кинулись на зайцев, пищух и прочих животных, прятавшихся на опушке леса. А кречеты, орел Парцифаль и хищные птицы помельче — превосходно обученные пернатые, привезенные на продажу из Тевы, — нападали на скворцов, воронов и голубей–переростков, проносясь сквозь их стаи, как рыцарь сквозь толпу крестьян; перья, крылья, кровь и тушки дождем сыпались на землю.
— Спасибо, хорошо, — буркнул Степан. — Уже вечер?
Чтобы добраться до ворот крепости, Майклу потребовалось полчаса. Занятые слуги не обращали на него никакого внимания, хотя он часто спотыкался и падал, но вот со стен заметили кровавый след, тянувшийся за ним. Тут же откуда ни возьмись появились двое лучников и подхватили его под руки.
— Нет, сейчас полдень. На вас светофильтры. Наверное, вы можете их уже снять.
Амиция сняла с него саботоны и увидела дротик с кремневым наконечником, глубоко вошедший сзади в мышцу ноги. Кровь лилась, словно пиво из открытой бочки. Послушница что–то быстро и ободряюще говорила, но у него в голове вертелось лишь одно: какая же она красивая.
Степан поднял руку к лицу, и сумерки исчезли.
ЛИССЕН КАРАК — НАСТОЯТЕЛЬНИЦА
Отряд капитана скакал так быстро, что исчез из поля зрения настоятельницы еще до того, как та успела вернуть своего орла. «Без сомнения, теперь все в крепости знают о моем любимце», — подумала она. А останутся ли после окончания осады у нее вообще хоть какие–то секреты?
«Странное дело, — подумал он, — куда девалась жажда? Мне почти не хочется пить».
Парцифаль, ее великолепный ферландерский орел, прорезая стаи диких птиц, убивал, подобно тигру, которого впустили в загон с овцами. Но она чувствовала, что огромная старая птица устает, поэтому начала готовить заклинание. На всякий случай.
Он остановил взгляд на узком графине с вишневого цвета жидкостью.
— Вы уже выпили два таких графина, — сказал человек в очках. — Но если хотите еще…
Осторожно закрутила его над головой, и Парцифаль увидел, развернулся в сторону темно–красной вспышки, тут же прекратив преследование поверженных врагов. Он приблизился к ней, словно единорог к деве, — сначала робко и стыдливо и, наконец, желая, чтобы его поймали.
Степан покачал головой.
В одиночку выдержать его немалый вес она не могла, поэтому ей помогала юная Феодора. Не привыкший к тому, что его хозяйке кто–то помогает, орел взмахивал огромными крыльями, попадая девушке по лицу. Настоятельнице все же удалось надеть путы на когтистые лапы, а Феодора натянула ему на голову клобук, и он успокоился. Настоятельница тихо сказала:
— Где я нахожусь? — резко спросил он.
— Вот он, мой храбрый рыцарь. Мой доблестный воин. Эх ты, мой бедный старина.
Орел устал, был раздражен и очень доволен собой, и все это одновременно.
— У друзей, господин Бакшеев, у ваших друзей! — воскликнул незнакомец.
Феодора погладила его по спине и крыльям, и он приосанился.
— Я настоятельно требую встречи с советскими представителями, — сказал Степан.
— Дорогая, дай ему кусочек цыпленка, — улыбнувшись послушнице, велела настоятельница. — Он для меня вроде мужчины или ребенка. Никогда не давай ему то, что он желает, — лишь то, что хочешь ты. Если полностью насытится, мы не сможем заставить его лететь.
Феодора выглянула из окна высокой башни и увидела далеко внизу равнину и реку. Немудрено, что неожиданное появление орла с такой высоты распугало птиц помельче.
— Ну зачем так торопиться? Мы выяснили, что вы действительно есть Степан Бакшеев. Наши сотрудники несколько поторопились… Теперь вам лучше чем кому-либо, понятно, как это неосторожно — торопиться.
Из лазарета пришла Амиция с запиской от сестры Мирам. Настоятельница прочла и кивнула.
— Скажи Мирам, пусть пользуется всем необходимым. Сейчас в запасах нет никакого смысла.
— Я продолжаю настаивать, — сказал Бакшеев.
Взгляд Амиции блуждал неведомо где.
— Их больше нет, — произнесла она. — Вражеских шпионов. Даже виверн. Я чувствую это.
— Видите ли, — продолжал человек в очках, — нам стало известно, что вы биолог, специалист по головоногим моллюскам и китообразным…
Феодору поразило, что послушница обращается непосредственно к настоятельнице. Но саму монахиню это нисколько не смутило.
— Ты очень проницательна, — похвалила она Амицию. — Но кое–что меня беспокоит.
— Какое это имеет значение в данной ситуации?
Она подошла к стене башни и глянула вниз. Прямо под ними, на широкой орудийной площадке, служащей для охраны ворот, стояла группа монахинь. Они разглядывали дорогу и скрывшихся за завесой пыли всадников — отряд капитана.
— Не хотите ли пить? Ах, простите, я забыл предложить вам завтрак. Вы сможете подняться?
Одна монахиня сбежала с крепостной стены, придерживая руками юбки. Сперва настоятельница не могла понять, отчего так торопится сестра Брианна, пока не увидела священника. Он стоял на стене, один, и громко молился за уничтожение врага. Пожалуй, обошлись бы и без него. Отец Генри был словно гноящийся чирей: его ненависть к капитану и попытки командовать монахинями вели к неминуемым ссорам.
Завтрак подали сразу, он был изыскан и обилен, но Степан поел немного, хотя с трудом сдерживал желание проглотить принесенную еду.
Осада нарушила заведенный порядок, и настоятельница опасалась, что восстановить его в полной мере не удастся. А если капитан бросит их на произвол судьбы или погибнет?
— Что вы сказали, миледи? — спросила Амиция.
Когда убрали посуду, Степан узнал, что от него требуется несколько консультаций по ряду биологических вопросов, связанных с его специальностью. Это совсем недолго, а потом его отправят домой.
Настоятельница улыбнулась ей.
— Моя дорогая, иногда мы, старые люди, говорим вслух то, что должны держать при себе.
— Считайте, что этим вы отплатите за наше гостеприимство, — ласково улыбаясь, сказал человек в очках. — А сейчас отдыхайте, работу начнем завтра. Хотите почитать? Я пришлю вам русские книги. Чехов, Достоевский? Хорошо?
Взгляд Амиции тоже был прикован к облаку пыли, все еще висевшему над дорогой к югу от реки. И она размышляла, как и все монахини, все послушницы, все фермеры и все дети в крепости, почему они ускакали и вернутся ли назад.
К СЕВЕРУ ОТ АЛЬБИНКИРКА — ПИТЕР
До вечера Степан Бакшеев валялся в постели, бездумно просматривая «Братьев Карамазовых», книга была издана на русском языке в Харбине. Когда за широкими решетчатыми окнами стало темнеть, его охватил страх.
Питер учился ориентироваться в лесу. Его домом были травянистые саванны, кустарники и глубокие выемки каменистых речных русел, пересохшие большую часть года и в остальное время наполненные быстрой коричневатой водой. Но здесь все было по–другому: податливая почва, острые скалы, огромные деревья, поднимавшиеся до самых небес, странные болота на вершинах холмов и многочисленные реки с озерами. Здесь нужно было знать много различных уловок, передвигаться то быстрее, то медленнее, напрягать другие мышцы и использовать другие приспособления.
Принесли ужин. Степан сказал пожилому японцу-слуге:
Сэссаги шли по пересеченной местности, следуя по возникавшим будто из ниоткуда тропам, которые так же быстро терялись.
В полдень Ота Кван остановил его, и какое–то время они стояли, стараясь отдышаться.
— Прошу вас, не выключайте на ночь свет. И если можно, снотворное…
— Ты знаешь, где мы? — спросил его более сведущий спутник.
Питер осмотрелся и, рассмеявшись, ответил:
Старик кивнул головой.
— Направляемся к Альбинкирку.
— Да и нет. Но для лоцмана, оказавшегося посреди моря деревьев, ты не далек от истины.
Утром пришел человек в очках. Он принес Степану новую одежду, вежливо пожелал доброго пути, проводил до выхода и простился у крыльца небольшого домика.
Он засунул руку в лубяную сумку, висевшую у бедра, и извлек початок вареной кукурузы. Укусил и протянул Питеру, тот в свою очередь откусил и передал следовавшему за ними мужчине — Палу Куту, так вроде он себя называл, жизнерадостному бритому парню с разрисованным красной и зеленой красками лицом.
Питер тоже запустил руку в свою сумку и достал небольшую коробочку из лыка с сушеными ягодами, которую обнаружил среди вещей Грунтага.
«А где тюрьма?» — подумал Степан, и тут к нему подошли два крепких парня в светлых костюмах.
Закинув целую пригоршню в рот, Ота Кван пробурчал:
— Ты излишне щедр, Питер.
Они взяли его под руки, как берут больных, бережно и аккуратно, и повели к большой легковой машине, стоявшей поодаль.
Пал Кут взял половину жмени и поднес ее ко лбу — знак, еще ни разу Питером не замеченный.
— Он говорит, что уважает твой труд и жертву, которую ты приносишь, делясь пищей с ним. Когда мы делимся награбленным, оно как бы никому из нас не принадлежит, правда ведь?
Ехали часа полтора-два. Бакшеев прикидывал время по солнцу.
Ота Кван разразился громким хохотом, и в нем послышались жесткие нотки.
— А что насчет ужина, приготовленного мною? — поинтересовался Питер, готовый возмутиться.
Они проехали город, два небольших поселка и там, где дорогу пересекло шоссе, остановились.
— Тогда ты был рабом! — Ота Кван ударил себя в грудь. — Моим рабом.
— Так куда мы направляемся? — спросил юноша, недовольный, что его спутник заявил права на него.
— Извините, — сказал один из сопровождавших, — мы завяжем вам глаза. Во избежание неприятностей советуем не пытаться срывать повязку.
Словно из воздуха материализовался Скадаи и забрал последнюю пригоршню сушеных ягод. И тоже сделал жест уважения.
— Вкусные ягоды, — сказал он. — Мы глянем на Альбинкирк. Затем отправимся на собственную охоту.
Он поднес к лицу Степана черный платок, ловко набросил его — повязка плотно охватила глаза.
Когда вождь удалился, Питер покачал головой.
— Собственную охоту?
Степан почувствовал, как сбавила ход машина и через минуту остановилась.
— Вчера, пока ты, как настоящий самец, вел половую охоту… Постой, а ты вообще–то знаешь, кто такой Шип? — спросил Ота Кван, уподобляясь наставнику.
— От господина Каваматы, объект «Ниссан-мару», — сказали с переднего сиденья.
Питер собрался высказаться нелицеприятно, но, если по–честному, имя он слышал и раньше, но не знал, кто это такой. А ему очень сильно хотелось выяснить, как устроен его новый мир.
— Нет, не знаю, — надувшись, пробурчал он.
Послышался короткий окрик, машина медленно тронулась.
Собеседник не обратил на его тон ровным счетом никакого внимания.
— Шип хочет стать хозяином этих лесов. — Ота Кван скорчил рожу. — Говорят, он — великий колдун и был когда–то человеком. И теперь ищет способ отомстить людям. Однако вчера он потерпел поражение — не сокрушительное, но весьма кровавое. Мы не пойдем за ним в битву, потому что Скадаи не понравился его план, поэтому теперь мы направляемся на восток для собственных сражений.
Когда Степана вывели из автомобиля, он ощутил на лице ласковое прикосновение влажного теплого ветра. Резко пахло гниющими водорослями.
— Поражение? Но от кого? — Питер осмотрелся. — И где происходила эта битва?
— В шести лигах от того места, где ты развлекался с Сенеграл. Погибло две сотни людей и в два раза больше созданий из земель Диких. У Шипа под рукой в десять раз больше существ и людей, и он призывает еще. Но сэссаги — не рабы, не слуги и не должники — всего лишь союзники. И то только в том случае, если нам самим это выгодно.
«Море, — подумал Степан, — море…»
— И, конечно же, теперь этот Шип очень зол на нас? — уточнил Питер.
— Так зол, что если бы посмел, то убил бы нас всех, или разрушил бы наши деревни, или заставил Скадаи умереть мучительной смертью. — Ота Кван хихикнул. — Но поступить так значит лишиться поддержки всех Диких, всех боглинов и всех людей, вставших на его сторону. Это земли Диких, мой друг. Если бы он победил, мы бы выглядели глупыми и слабыми. — Его губы искривились в усмешке. — Но он проиграл, поэтому теперь сам выглядит глупым и слабым. Мы же отправимся сжигать земли вокруг Альбинкирка, который много лет назад был возведен на нашей земле. У нас долгая память.
Его тронули за локоть, предлагая идти, и Степан принялся считать шаги, двенадцать — прямо, свернули налево, еще двенадцать, теперь направо и, кажется, вниз, девятнадцать шагов… Проводники, держащие Степана под руки, остановились.
Питер пристально посмотрел на него.
— Полагаю, ты не родился сэссагом.
— «Ниссан-мару»? — сказал тот, что был слева.
— Ага, — вздохнул Ота Кван. — Я родился к югу от Альбинкирка. Теперь это не имеет никакого значения, приятель. Теперь я сэссаг. И мы будем жечь фермы вокруг города или то, что от них осталось после Шипа. Ему нужна женская цитадель. Так вот, нас она не интересует. — На губах Ота Квана заиграла странная улыбка. — Сэссаги никогда не воевали против женской цитадели, а он, сунувшись туда, потерпел поражение. — Мужчина посмотрел вдаль, где горы возвышались, подобно морским волнам. — Пока что. И Скадаи говорит, пусть Альбинкирк увидит истинный цвет нашей стали.
От его слов Питера передернуло. Несмотря на то что он, считая себя взрослым, не желал проявлять щепетильность в такого рода делах. Но на любой войне проще тем, у кого есть понимание, ради чего она затевалась. Иногда достаточно просто кого–то ненавидеть.
— Не могли бы вы побыстрее? — прошипели так близко и неожиданно, что Бакшеев отшатнулся. — У меня, вы понимаете, на счету каждая минута!
Бывшему рабу пришла в голову мысль, что на самом деле у Ота Квана была израненная душа и присоединился тот к сэссагам ради собственного исцеления. Тогда Питер покачал головой и сказал себе: «Будь одним из них. И ты больше никогда не превратишься в раба».
Вечером второго дня они увидели перед собой город. Питер сидел на корточках, обгладывая кости тощего зайца, которого приготовил, приправив разными травами и поделившись с остальными. Ота Кван похвалил его стряпню и заметил, что они — Пал Кут, Брэнт, Скахас Гахо, Маллит и Барбфейс (как лучше передать его имя, Питер и сам не знал) — собрались в группу и стали братьями по оружию благодаря еде Питера и лидерству его самого — Ота Квана.
— Не надо сердиться, капитан, — примирительным тоном сказал правый проводник. — Мы сделали все, что могли.
Слов нет, хорошо быть членом группы. Хорошо быть частью чего–то. Брэнт улыбнулся, когда ему протянули еду. Скахас Гахо похлопал по расстеленному на земле одеялу, когда Питер засуетился вокруг костра в поисках свободного места.
Прошло два дня, и эти люди стали ему товарищами.
— Хорошо, но пожалуйста, побыстрее. Я должен выдать расписку?
С наступлением темноты к их костру подошел Скадаи и присел на корточки. Говорил он быстро, часто улыбался и, к удивлению Питера, потрепал его по руке. Он съел миску супа с зайцем, еще раз улыбнулся и ушел к другому костру.