Но тут же снова в бешеной злобе обратилась к нему:

— И вы хотите сказать, что она вам не помогала, не продала меня, вашу жену, вам же!.. За сколько? За взгляд? За поцелуй?

— Я хочу сказать, что она не знала, что цветок переставили, и потом сама вернула его на прежнее место. Не ее и не ваша вина, если я не в плену.

Она ошеломленно провела тонкой рукой по лбу.

— Понимаю, — пробормотала она. Потом, в новом приступе возбуждения, воскликнула:

Она засмеялась.

— Глупец! Никто бы тебя не тронул. Неужели ты думаешь, что Ли9 стал бы заниматься тобой, когда у него была такая добыча, как командир дивизии? Нет! Выдвижение резервов было уловкой, чтобы выманить дивизию к тебе на помощь, в то время как наша главная колонна прорвет центр. Что вы на меня уставились, Кларенс Брант? Вы хороший юрист и, говорят, лихой вояка. Я никогда не считала вас трусом, даже в минуты вашей нерешительности. Но вы сражаетесь с людьми, которые изучали искусство войны и стратегию еще тогда, когда вы были мальчишкой, затерявшимся в прерии.

– Надеюсь, после прочтения ты будешь думать точно так же.

Она остановилась, закрыла глаза и потом усталым голосом добавила:

Мы достали яйца из краски и выложили на бумажные полотенца.

— Так было вчера, а сегодня — кто знает? Все ведь могло измениться. Наш резерв все-таки может вас атаковать. Вот почему я час назад задержалась, чтобы написать вам записку, — я думала, что ухожу отсюда навсегда. Да, это сделала я, — продолжала она утомленно, но все же настойчиво. — Знайте же, все было готово для моего побега. Друзья ждали меня за вашей линией. Они отвлекли бы на себя внимание вашего пикета. Но я замешкалась, когда увидела, что вы вернулись в дом, задержалась, чтобы написать вам эту записку. И вот опоздала!

– Вот так они должны сушиться? – спросила меня Эшли. – Мне кажется, я лет пятнадцать уже не красила пасхальные яйца.

– Я тоже не знаю, но вроде так правильно?

Брант был настолько поглощен меняющимся выражением ее лица, загоревшимися глазами, ее познаниями, достойными настоящего воина, ее знанием военной терминологии — всем новым, что в ней обнаружилось, что почти не заметил последних чисто женских слов.

Эшли засмеялась.

Теперь ему казалось, что на него смотрит с подушки уже не Диана его юношеских грез, а сама Афина Паллада.

– Когда у тебя есть ребенок, понимаешь, как мало ты знаешь о взрослой жизни.

– Я думаю, ты отлично справляешься.

Только теперь, когда в ней не осталось почти ничего женского, он полностью поверил тому, в чем раньше сомневался: ее беззаветной преданности делу конфедератов. И в самых пылких мечтаниях он никогда не уподоблял ее Жанне д\'Арк, а между тем такое вдохновенное и страстное лицо можно было встретить только на поле боя. Он с трудом вернулся к действительности.

Она улыбнулась мне.

— Спасибо, что вы хотели меня предостеречь, — сказал он несколько мягче, но без нежности, — и, видит бог, я жалею, что вам не удалось бежать. Но ваше предупреждение излишне: резервы южан уже подошли, они двинулись по второму сигналу из окна и отклонились, чтобы напасть на левый фланг нашей дивизии, а меня оставили в покое. А их военная хитрость — заставить моего командира пойти мне на помощь — тоже не удалась бы: я ее разгадал и сам послал генералу сообщение, что в помощи не нуждаюсь.

– Спасибо. Знаю, это прозвучит странно, учитывая нашу небольшую разницу в возрасте, но мне кажется, я немного потренировалась на тебе, Майлсе и Денни. И на Иден тоже. Я не сравниваю вас с шестимесячным ребенком, но… не знаю. Мне хотелось вас оберегать. И до сих пор иногда хочется.

Это была правда, в этом и заключалась единственная цель записки, отправленной с мисс Фолкнер. Он не стал бы говорить жене о своем самопожертвовании, если бы не странное, все еще тяготевшее над ним влияние этой женщины; он чувствовал потребность утвердить свое превосходство перед ней. Она пристально посмотрела на него.

– Ты в какой-то степени была курицей-наседкой, – отметила я. – Но мы все это оценили. Особенно в тот первый год. Мы были в таком раздрае.

— И ваше сообщение взялась передать мисс Фолкнер? — медленно сказала она. — Не отрицайте! Никто, кроме нее, не мог бы пройти через наш кордон, а для прохода через ваш вы дали ей пропуск. Я должна была бы догадаться! Так вот кого они послали мне в союзницы!

И я до сих пор в нем нахожусь, мысленно добавила я. Вот почему практически каждую субботу проводила в доме Эшли. Когда казалось, что мой мир слишком быстро крутится, я знала, что Эшли успокоит меня. Она не стала такой же эмоциональной, как моя мама. А олицетворяла спокойствие и заботу, которые никогда не раздражали.

Бранта на мгновение задело это противопоставление двух женщин, но он ограничился тем, что заметил:

– Кстати, говоря о курице-наседке, – сказала она. – Я должна спросить. Хочешь чего-нибудь поесть или попить?

— Не забывайте, я не знал, что шпионка — вы, а мисс Фолкнер, я думаю, не подозревала, что вы моя жена.

Я покачала головой.

— Откуда ей знать? — ответила она со злостью. — Меня знают только под девичьей фамилией Бенем. Да! Вы можете вывести меня отсюда и расстрелять под этим именем, не боясь скомпрометировать себя. Никто не узнает, что шпионка конфедератов приходится женой генералу северян! Как видите, я и это предусмотрела!

– Все нормально. Спасибо.

— Вы все предусмотрели, — медленно сказал Брант, — и отдали себя во власть — не скажу мою, но любого человека в этом лагере, который вас знает или хотя бы услышит, что вы говорите. Хорошо, давайте объяснимся начистоту. Я не знаю, каких жертв требует от вас преданность делу конфедератов, но я знаю, чего долг требует от меня. Так слушайте! Я сделаю все, что могу, чтобы защитить вас и дать вам возможность уйти отсюда. Но если это не удастся, то говорю вам честно: я застрелю вас и застрелюсь сам.

Она уже трижды спрашивала меня об этом.

Она понимала, что он не шутит. Но глаза ее внезапно засветились новым светом. Она опять откинула волосы и приподнялась на подушке, чтобы лучше видеть его смуглое решительное лицо.

– Уверена? У нас есть лимонад, шоколадное молоко и сладкий чай.

– Все хорошо.

— Никто, кроме нас, не должен подвергаться опасности, — продолжал он спокойно, — поэтому я сам, переодевшись, проведу вас через кордон. Мы вместе пойдем на риск, пойдем под пули, которые, может быть, избавят нас от дальнейших хлопот. Все выяснится через час или два. А до тех пор при вашем болезненном состоянии никто не будет вас беспокоить. Мулатка, чье обличье вы иногда принимали, может быть, до сих пор еще в этом доме. Я пришлю ее к вам. Полагаю, что вы можете ей довериться: вам придется еще раз сыграть ее роль и бежать в ее платье, а она займет ваше место в этой комнате в качестве моей пленницы.

– И, конечно же, вода.

— Кларенс!

– Правда. Все нормально.

Ее голос вдруг стал неузнаваем. Ни горечи, ни резкости — только глубокие, волнующие ноты, как в памятный вечер их расставания в патио на ранчо Роблес. Он быстро обернулся. Свесившись с кровати, она умоляюще протягивала к нему свои белые, тонкие руки.

Эшли покачала головой.

– Прости. Ничего не могу с этим поделать. Мама всегда твердит, что, если твои гости не держат в руках чашку, значит, ты плохая хозяйка.

— Бежим вместе, Кларенс! — пылко заговорила она. — Оставим навсегда это ужасное место, этих злых, жестоких людей. Идем со мной! Приди к нашим, приди в мой дом, который станет и твоим домом! Защищай его своим доблестным мечом, Кларенс, от гнусных захватчиков, с которыми у тебя нет ничего общего, — они прах под твоими ногами. Да, да! Я знаю! Я оскорбила тебя, я лгала, когда отрицала твой талант и твою силу. Ты герой, ты вождь по призванию — я знаю! Разве мне не говорили это люди, которые сражались против тебя и все-таки восхищались тобой и понимали тебя лучше, чем твои янки! Храбрые люди, Кларенс, настоящие солдаты, они не знали, кем ты мне приходишься и как я гордилась тобой, даже когда ненавидела! Идем со мной! Подумай, чего только мы не сделаем вместе — с единой верой, с единой целью в жизни! Подумай, Кларенс, ведь для тебя не будет ничего недоступного! Мы не скупимся на почести и награды, не подлаживаемся к продажным избирателям, мы знаем своих друзей! Даже я, Кларенс, — призналась она с каким-то пафосом самоуничижения, — даже я получила свою награду и познала свою силу! Меня посылали за границу с секретным поручением от высших к высшим. Не отворачивайся от меня! Не взятку я тебе предлагаю, Кларенс, а только награду по заслугам. Идем же со мной! Брось этих псов и живи отныне, как подобает настоящему герою!

– А этот маленький флакончик с краской для пасхальных яиц считается? – спросила я, показывая на него.

Брант устремил на жену сверкающий взор.

– Хм. На данный момент да. Но если задержишься, я заставлю тебя выпить шоколадное молоко.

— Если бы ты была мужчиной… — начал он горячо и остановился.

Я уехала прежде, чем она смогла выполнить свое обещание. Мне хотелось добраться до дома и прочитать написанное ею письмо. Не терпелось посмотреть, были ли в нем такие же признания, как в письме Денни. Увижу ли я в новом свете стрельбу или наши жизни после нее.

— Нет, я только женщина и должна сражаться по-женски, — с горечью перебила она. — Да, я прошу, я молю, я льщу, прислуживаюсь, лгу! Я ползаю там, где ты стоишь во весь рост, проходя в дверь, я низко сгибаюсь там, где ты не нагнул бы головы. У тебя знаки достоинства на плечах, а я свое достоинство прячу под платьем рабыни. И все же я трудилась, боролась и страдала! Послушай, Кларенс, — тут голос ее снова стал кротким и просящим, — я знаю, что вы, мужчины, зовете «честью» и как она принуждает вас держаться случайно сказанного слова, пустой клятвы. Ну пусть! Я устала, я сделала свое дело, ты сделал свое. Бежим вместе; оставим войну тем, кто придет после нас, а сами уедем в далекие края, где грохот пушек и кровь наших братьев не будут взывать о мщении! Есть в нашей стране люди… Я встречала их, Кларенс, — продолжала она быстро, — которые считают безнравственным участвовать в этой братоубийственной борьбе, но не могут жить под ярмом северян. — Это, — голос ее стал нерешительным, — хорошие люди… Их уважают… Они…

И это определенно произошло.

— Трусы и рабы, по сравнению с которыми даже шпионка вроде тебя — королева! — запальчиво прервал ее Брант.

Он умолк и отвернулся к окну. Потом снова подошел к кровати, помолчал, затем сказал спокойнее:

— Четыре года тому назад, Элис, в патио нашего дома в Роблесе, я, может быть, выслушал бы такое предложение и — страшно подумать! — может быть, принял бы его! Я любил тебя. Я был таким же слабым, себялюбивым и недальновидным, как люди, о которых ты говоришь. У меня не было цели в жизни, кроме любви к тебе. Поверь по крайней мере, что теперь я так же предан своему делу, как ты своему, — ведь я в твою преданность верю. В ту ночь, когда ты ушла от меня, я осознал свое ничтожество и падение — быть может, мне следует даже поблагодарить тебя за свое пробуждение — и понял горькую истину. В ту ночь я обрел свое настоящее призвание, цель жизни, мужское достоинство.

С подушки, на которую она устало откинулась, прозвучал злой смех:

— Кажется, я оставила вас тогда с миссис Хукер… Избавьте меня от подробностей.

Кровь бросилась ему в лицо и мгновенно отхлынула.

— Вы уехали от меня с капитаном Пинкни, который соблазнил вас и которого я убил! — воскликнул он в бешенстве.

Они с яростью смотрели друг на друга. Вдруг Брант сказал: «Тише!» — и бросился к двери. В коридоре раздались торопливые шаги. Но он опоздал: дверь распахнулась, и на пороге появился дежурный офицер.

— Возле наших постов задержаны два офицера-конфедерата. Они требуют, чтобы вы их приняли.

Дорогой друг!
Последние три года меня почти каждый день спрашивали: «Эшли, как ты справляешься с тем, что видела?» или «Эшли, как после всего произошедшего ты остаешься такой позитивной?» Я всегда отвечаю одно и то же и уверена, кто-то мне не поверит, но…
Прощение.
Мне кажется, многие считают меня неудачницей. Когда вышел из кабинета информатики, я вообще не должна была находиться в том коридоре. Я оказалась не в том месте не в то время, и это навсегда изменило мою жизнь. Было бы очень легко злиться на это, провести остаток жизни, задаваясь вопросом: «Почему я?» Думаю, именно этого ждут от меня люди. Или, возможно, они сами так жили бы.
Но я не злюсь.
Не скажу, что я благодарна. Слишком много чести. Но три года спустя мне нравится, кем я стала. Мне нравится моя жизнь и к чему она идет. Правда в том, что я не знаю, на что была бы похожа альтернативная версия меня, версия, которой не было бы в том коридоре. Конечно, ей бы не понадобилось инвалидное кресло, но еще у нее не оказалось бы такой замечательной семьи, какая сейчас есть у меня. Не оказалось бы той веры, какая есть у меня. Она не нашла бы свое призвание, как я.
Поэтому я прощаю.
Во время выпускного года я не чувствовала себя счастливой. На зимних каникулах мы с Логаном расстались. Он был на год старше и ради работы переехал в соседний округ. Мы встречались с девятого класса, и мне было тяжело не видеть его каждый день, к чему я привыкла. Я вела себя как эгоистка, раздражалась и, когда мы вместе проводили время, беспричинно устраивала ссоры. В итоге оба устали от этого и расстались за два дня до Рождества.
Ко всему прочему, приближался выпускной, и я понятия не имела, чем хотела заниматься после него. Мои друзья все распланировали – колледжи, профессиональное училище, работа на родительской ферме, – но мне ничего не нравилось. Я склонялась к школе косметологии, но только потому, что больше меня ничего не интересовало. Я ощущала себя потерянной и впервые считала, что моя вера никуда меня не ведет.
Каждое воскресенье я ходила с родителями и сестрой в церковь. Была в школе президентом Общины учащихся-христиан. Каждую среду вечером посещала с друзьями молодежную группу и молилась. Очень сильно молилась, но как будто ничего не изменилось. Бог словно не слышал меня. И, должна признать, мое отчаяние превратило меня в человека, которого не примешь за хорошего христианина. Мне казалось, я все делала правильно, а Бог так и не вел меня к тому, чего я хотела. Тем временем мои друзья, одноклассники и даже моя собственная семья не были такими «хорошими», как я, вели себя не как настоящие христиане, но это не имело никакого значения. Они казались счастливыми, а я – нет. У них была цель, у меня – нет. И я не нашла ничего лучшего, чем судить их. Напоминать им – и себе, – что они не такие «хорошие», как я. Отмечала каждый незначительный грех, тем самым чувствуя себя лучше. Я этим не горжусь.
В последнюю встречу с Сарой Макхейл я повела себя ужасно.
Во время английского я вышла с пропуском в уборную. Наша учительница, миссис Киблер, предпочитала никого не выпускать из кабинета, даже в уборную, поэтому в другой ситуации я вышла бы только после звонка. Но в тот день она отсутствовала, и к нам приставили более снисходительного учителя, мистера Шокли. Будучи молодым преподавателем, он разрешил нам называть его по имени, Ки́том, и позволил ругаться на уроке матом. Он регулярно замещал учителей на уроках, поэтому мы отлично его знали, и никто не удивился, когда он предложил достать телефоны и обсудить лирику любимых групп.
В том месяце мой плей-лист полнился христианским роком и песнями о расставании, и у меня не было настроения обсуждать его с одноклассниками. Поэтому, когда подошла моя очередь выбрать песню, я решила, что пора пописать, и мистер Шокли выдал мне пропуск.
Женская уборная находилась за углом и чуть дальше по коридору, после кабинета информатики. Помню, когда я проходила мимо, дверь в него была открыта. Даже помню, как заглянула внутрь, и все выглядело совершенно нормально. Мисс Тейлор за столом, ученики за компьютерами – болтали и смеялись. Все было настолько обычно, что сложно представить произошедшее несколько минут спустя.
Когда я дошла до уборной, внутри было пусто. Но как только я заняла кабинку, вошли Сара и Ли. Тогда я не очень хорошо знала Ли – лишь то, что она дружила с Сарой. А вот с Сарой мы с детства ходили в одну церковь. Наши семьи часто занимали в баптистской церкви округа Вирджил одну скамью. Сара мне нравилась, милая девочка, но в последнее время она не п�Не успел Брант ответить, как в комнату вошли с веселым и самоуверенным видом два офицера в серых конфедератских кавалерийских плащах.

�иходила на встречи Общины учащихся-христиан.
И когда они с Ли завели разговор, я поняла почему.
– Насколько все плохо? – спросила Сара.
– Не очень. Рубашка почти скрывает.
– Может, намазать тональником? – Я услышала, как открылась ее сумка. – Хорошо, что ты заметила. Если бы это увидели мои родители, то вообще слетели бы с катушек.
– Да, смешно, что тебе нельзя заводить парня до шестнадцатилетия.
– Знаю. Я стараюсь заставить их изменить это правило, но, если они узнают, что я получила засос за магазином, вместо того чтобы присутствовать на встрече Общины… Меня, наверное, до тридцати лет запрут в моей комнате.
Сара замазывала тональником небольшой синяк над воротом рубашки в тот момент, как увидела меня. У нее округлились глаза. Ли тоже на меня посмотрела и заслонила Сару, будто могла скрыть то, что делала ее подруга. Слишком поздно.
– Я собиралась спросить, где ты пропадала последние несколько вторников, – сказала я, – но, кажется, уже получила ответ.
– О господи, Эш. Прости. Я просто…
– Эй, я понимаю. Кому нужен Иисус, когда к твоей шее присасывается парень?
Я знала, что вела себя мерзко, но не могла остановиться. Она нарушала правила своих родителей, врала и пропускала встречи Общины – чего я никогда не делала, – но ее это как будто и не беспокоило. Ко всему прочему у этой маленькой девятиклассницы был парень, который нравился ей настолько, что она встречалась с ним тайком, а я только что пережила расставание. Я была одинокой, она – нет. Я столкнулась с огромными проблемами, она – нет. И мне было очень легко ее слегка осадить.
Лицо Сары стало красным, как помидор.
– Ты же не собираешься…
– Рассказать твоим родителям? Нет, – ответила я. – Если тебе комфортно врать, зачем мне тебя останавливать? Но помни – может, они и не в курсе, чем ты занимаешься, но Бог знает.
Сара и Ли смотрели, как я подошла к раковине и помыла руки. Взглянув в зеркало, я поняла, что с нами в уборной находился еще один человек – Келли Гейнор. Она во всем черном стояла в углу, курила сигарету и сердито смотрела на меня. Я закатила глаза.
Я не сожалею из-за того, что тогда осуждала Келли Гейнор. Она оказалась еще хуже, чем я думала.
Помыв руки, я взяла бумажное полотенце и вытерла их.
– Вам лучше вернуться на урок, – сказала я Саре и Ли. – Иначе снова придется врать.
Пока я выходила из уборной, никто из них не произнес ни слова. Я знала, что через несколько минут прозвенит звонок, и надеялась, если пойду медленно, мистер Шокли не успеет заставить меня выбрать на телефоне песню для анализа.
Сначала я не придала значения силуэту парня, стоящего на пороге кабинета информатики. Пока не услышала хлопки.
Я застыла прямо посреди коридора. Мы с папой часто охотились, поэтому я знала, что это за звук.
Выстрелы.
Выстрелы в нескольких шагах от меня. Выстрелы в моей старшей школе.
Сначала это показалось мне нелогичным, потому я просто стояла и наблюдала, как , повернувшись спиной ко мне, стрелял в кабинет информатики. Я не прекращала пялиться на его спину, тупо гадая, зачем ему вообще стрелять по компьютерам. Потому что в голову даже не приходила мысль, что он стрелял в людей.
Пока я не посмотрела вниз и не увидела растекающееся пятно крови.
Тогда я побежала. Но все происходило как во сне – когда тебе кажется, что ты бежишь так быстро, как можешь, но топчешься на одном месте. Уборная находилась не так далеко от кабинета информатики, но мне казалось, прошла целая вечность. В другом конце коридора я увидела тренера Нолана и Майлса Мейсона и открыла рот, чтобы прокричать им.
Но не успели слова покинуть рот, как что-то сильно ударило меня в поясницу. Я словно в замедленной съемке повалилась вперед. Не помню, пыталась ли я встать после падения. Знаю лишь, что закрыла глаза и молилась, пока в коридоре раздавались выстрелы. Крики, беготня, а потом на меня упало что-то тяжелое, и я ахнула.
– Тише, – прохрипел кто-то мне на ухо. – Не. Двигайся.
Это был Майлс Мейсон. Парень, на которого я вообще не обращала внимания. Он был на пару лет младше меня, и у него была репутация плохиша. В нашей старшей школе за ним закрепилось слава дебошира – конечно, его оставили на второй год из-за постоянных отстранений от уроков. На наказаниях он проводил больше времени, чем на уроках. Я просила ребят помладше держаться дальше именно от таких, как Майлс Мейсон.
И вот он бросился на меня сверху. Защищал.
Я лежала неподвижно, притворяясь под Майлсом мертвой и стараясь не думать о том, почему не чувствовала своих ног. Чуть приоткрыла глаза, взглянула из-под ресниц и поняла, что мы рядом с женской уборной. Внутрь вошла пара ботинок, ботинок.
Несколько минут назад я оставила там Сару и Ли.
Я задержала дыхание и постаралась не разрыдаться, когда снова услышала выстрелы.
А потом повисла тишина.
Следующий разговор изменил мою жизнь.
– Что это? – Это был его голос. – Цепочка с крестиком? Кто вообще носит такие уродливые цепочки с крестиком?
– Я.
Голос прозвучал сильно. Не с дрожью или напуганно. И я поняла, что это Сара. Должна быть она. Это могла быть только Сара.
– Ты? – спросил он.
– Да. Он мой. Можно мне его вернуть?
– Думаешь, Иисус сейчас присматривает за тобой?
– Да.
Бах. Бах.
Следующие минуты похожи на размытое пятно. Раздались крики, грохот, шаги, Майлс шептал мне, чтобы не двигалась. Но я все равно не могла. А потом он сполз с меня, сирены, полиция, кровь и «Скорая».
Следующее ясное воспоминание – я проснулась после операции. Рядом были мои родители и младшая сестра, Тара, они обнимали меня и плакали, а доктор сказал, что мне попали в позвоночник и я, возможно, больше никогда не смогу ходить.
Но со своими чувствами мне пришлось справляться позже. Сначала я должна была всем рассказать, что слышала. Должна была знать, что случилось с Сарой, потому что надо было извиниться.
– Сара Макхейл? – спросил детектив, пришедший на допрос. – К сожалению…
Ему не пришлось заканчивать предложение.
Но я слышала последние слова Сары. Она храбро и дерзко заявила о своей преданности Богу. Всего несколько минут назад я пристыдила ее за то, что она вела себя совсем не по-христиански, но потом она противостояла этому монстру, использовала последние минуты своей жизни, отказываясь отречься от веры. Мне бы, наверное, на такое не хватило смелости.
Я всем рассказала о том, что сделала Сара. Полиции, ее родителям, нашему священнику. И рассказала им про героя Майлса, от которого я такого не ожидала. И с того дня поклялась никогда никого не судить. Христианин не должен быть таким. Не этого хотел от меня Бог.
Впервые за несколько месяцев я наконец-то обрела ясность. Да, моя жизнь перевернулась, и я должна была научиться соответствовать этой новой реальности, но мне казалось, Бог снова меня вел. Я знала, чего Он хотел от меня. И понимала, что первый шаг – простить. Простить себя за то, какой была, как в последний раз повела себя с Сарой, и простить парня, который выстрелил в меня, потому что моя злость на него ничего не изменит.
Только Келли Гейнор мне было сложно простить.
Вскоре после стрельбы она начала рассказывать, что найденная полицией в женской уборной цепочка с крестиком принадлежала ей. Что это она разговаривала с . Не знаю, зачем она врала. Но ей никто и не поверил. Келли была злым, грубым человеком, который, насколько я знала, ни разу не бывал в церкви округа Вирджил. Поэтому ее попытка забрать это у Сары, забрать у нее последние минуты ее храбрости…
Я не желаю Келли Гейнор ничего плохого. Но не хочу иметь с ней ничего общего. И я надеюсь, она каждый день думает о своей лжи и сожалеет.
Понимаю, нет никакой логики в том, что я смогла простить парня, выпустившего пулю в мою спину, но не Келли. Возможно, это из-за того, что я уже плохо к ней относилась, а она только доказала мою правоту. Возможно, дело в том, что ее вранье выставило мою веру на посмешище и попыталось разрушить настолько значимый для меня момент. Возможно, дело в том, что она страдала точно так же, как и я, как и другие выжившие, но все равно осмелилась выдумывать истории и что-то забирать у погибших.
А возможно, к тому моменту, как я поняла, что она делала, во мне уже не осталось прощения.
Тот парень выстрелил в меня случайно. Он меня не знал. Был младше меня, и сомневаюсь, что мы ходили на одни уроки. Он просто облажался и разозлился, а я оказалась там. Но поступок Келли кажется мне личным. Она попыталась что-то отобрать у Сары. Поступок Сары возродил мою веру, стал светом во тьме после стрельбы, поэтому мне казалось, что она забирала это и у меня.
Уверена, Бог хотел бы, чтобы я ее простила. Уверена, именно это я и должна сделать. Но я пока не могу. Я несколько недель лежала в больнице. Окончила школу, занимаясь физиотерапией и стараясь привыкнуть к новой жизни на колесах. Честно говоря, мне кажется, период адаптации больше сказался на родителях, чем на мне. Не скажу, что было легко или что я совсем не расстраивалась, особенно в первые несколько месяцев. Но я жива. Бог за мной присмотрел, и я понимала, что не должна принимать это как должное. Я наконец поняла, что у Него имелся план, и я являлась его частью.
Помимо этой борьбы после стрельбы со мной произошло много всего хорошего. Во-первых, мы с Логаном сошлись. Он каждый вечер навещал меня в больнице, тратил на дорогу по часу туда-обратно, только чтобы увидеться со мной после работы. К концу лета мы обручились. А в следующем году на День святого Валентина, за месяц до первой годовщины стрельбы, поженились. Спустя полгода я родила красавицу Мириам.
А еще я наконец поняла, чего хотела от жизни. И два года назад подала заявление в школу медсестер. Медсестры в моей больнице обеспечивали мне комфортные условия и помогали оставаться в здравом уме, держали за руку, когда становилось действительно тяжело. Я хочу быть таким человеком. Странно, но, получив ранение, я обрела столь необходимый мне свет.
Не хочу идеализировать случившееся со мной или другими жертвами в тот день. Мне кажется, надо снова повторить, что это было нелегко. И даже до сих пор. Бывают дни, когда я расстраиваюсь, думая о том, что раньше могла делать. Бывают дни, особенно весной, когда я просыпаюсь ночью из-за нахлынувших воспоминаний о стрельбе. Пришлось запретить папе и сестре обсуждать в моем присутствии охоту, потому что я тут же вспоминаю звуки тех выстрелов.
Но в то же время у меня хорошая жизнь. Я часто слышу от людей, что, если бы они прошли через то же самое, если бы оказались в инвалидном кресле, они не смогли бы жить дальше. Но если позволю себе думать о таком, упущу много чего хорошего. Свою семью, будущее и друзей – Ли, Иден, Майлса, Денни и других выживших, которые много значат для меня. В моей жизни столько всего замечательного, что я навечно благодарна.
День стрельбы для многих стал трагедией, но я не одна из них. Я обрела мир, красоту и обновленную веру. Меня не надо жалеть или оплакивать, потому что я выжила и нашла свое место в этом мире. Я могу просыпаться каждое утро, улыбаться мужу, держать на руках нашу малышку и быть уверенной, что я нахожусь на том пути, что уготовил мне Бог.
Возможно, мне спасли жизнь Майлс Мейсон и команда хирургов, но прощение – это именно то, ради чего стоит жить.
С любовью, Эшли Чемберс-Осборн

— Мы ничего не требуем, генерал, — заявил первый из них, высокий, видный мужчина, изящно приподняв руку в знак протеста. — Мы очень сожалеем, что приходится беспокоить вас из-за дела, которое, в сущности, важно только для нас самих. После обеда мы решили прогуляться, натолкнулись на ваши дозоры, и, конечно, нам приходится отвечать за последствия. И поделом. Хорошо еще, что нас не пристрелили. Боюсь, что мои люди не проявили бы такой сдержанности! Я полковник Лагранж, Пятого теннессийского полка, а это мой юный друг, капитан Фолкнер, из Первого кентуккийского. Ему, как юноше, еще простительно, но мне…

Он смолк, взгляд его невзначай упал на кровать и на больную. И он и его товарищ вздрогнули. Проницательный глаз Бранта подметил в их лицах кое-что посерьезнее, чем обычное, естественное смущение джентльменов, нечаянно ворвавшихся в дамскую спальню. Впрочем, полковник Лагранж быстро справился с собой; оба тотчас сняли фуражки.

Так это Эшли начала рассказывать всем ту историю про Сару. И почему я об этом не подумала?

— Тысяча извинений! — сказал Лагранж, поспешно отступая к двери. — Вы, надеюсь, поверите, генерал, что у нас и в мыслях не было так грубо вторгнуться к вам. Внизу нам наплели каких-то небылиц: будто вы заняты допросом беглой негритянки, — иначе мы ни за что бы не осмелились сами войти сюда.

Я не знала точно, откуда пошли слухи. Просто предположила, что все началось после найденной полицией в уборной цепочки с крестиком. Они решили, что украшение принадлежало Саре, учитывая связь ее семьи с церковью, но мне казалось, остальная часть истории сложилась из-за игры в испорченный телефон, которая ходила по городу, постепенно разрастаясь, пока Сара не превратилась в святую.

Брант быстро взглянул на свою жену. Когда вошли задержанные, ее лицо словно окаменело, глаза холодно устремились в потолок. Он сухо поклонился и, указав рукой на дверь, сказал:

Но это все начала Эшли. Она что-то услышала и во всем этом хаосе решила, что это Сара. Но я знала, что это не так. Потому что находилась рядом с Сарой, в кабинке, и смотрела ей в глаза. Я так сосредоточилась на ней, на своем сердцебиении, что больше ничего не слышала.

— Я выслушаю вас внизу, господа.

Выйдя за ними из комнаты, он остановился и не торопясь повернул ключ в замке; потом жестом предложил им спуститься впереди него по лестнице.

Теперь я понимала, что касательно Келли дело было не просто в какой-то цепочке. А в ее словах. Приписанных другому человеку. Ее назвали лгуньей не просто из-за крестика, а из-за того, что она сказала. Ее использовали как мишень, чтобы превратить Сару в героиню.

Не судите меня за сказанное, но, когда я прочитала письмо Эшли, мне стало жаль Келли. А еще я почувствовала облегчение. Потому что не виновата в том, что не высказалась. Конечно, я до сих пор чувствую себя виноватой. И так, наверное, будет всегда. Но свою роль сыграли и предположения Эшли касательно разговора.

ГЛАВА VII

Главное, что это письмо утвердило меня в моем решении добиться правды.

Хотя не все меня поддержали.

Никто не произнес ни слова, пока они не спустились на первый этаж и не вошли в кабинет Бранта. Отпустив знаком дежурного офицера и вестового, Кларенс обратился к пленным. Лагранж явно утратил свою веселую развязность, не потеряв, впрочем, самообладания; капитан Фолкнер смотрел на своего старшего товарища полунасмешливо, полурастерянно.

Майлс раньше меня заметил записку под дворником. В начале апреля во вторник мы уезжали из школы. Я осталась после уроков, чтобы дополнительно позаниматься с учителем английского. Мы читали «Отелло», и я, несмотря на всю мою любовь к театру, совсем не понимала Шекспира. Надеялась, что учитель поможет разобраться с несколькими выделенными строчками.

— К сожалению, генерал, я могу только повторить, что наша безрассудная прогулка привела нас к столкновению с вашей охраной, — сказал Лагранж с некоторым высокомерием, сменившим внешнюю фамильярность, — и мы были взяты в плен по всем правилам. Теперь, если вы поверите моему честному слову офицера, я не сомневаюсь, что наше командование согласится обменять нас на двух ваших храбрых офицеров из тех, кого я имел честь видеть в нашем лагере, — вы, вероятно, нуждаетесь в них больше, чем наше начальство нуждается в нас.

Майлс ждал меня в столовой, и когда я закончила, мы вместе отправились на почти пустую парковку.

— Что бы ни привело вас сюда, джентльмены, — сухо сказал Брант, — я рад, что вы, на ваше счастье, в военной форме, хотя это и не избавляет меня, к сожалению, от моего неприятного долга.

– Тебе записка, – объявил Майлс, показывая на сложенный под дворником листок.

– Странно.

— Я вас не понимаю, — холодно ответил Лагранж.

Я развернула ее. Буквы были большими и круглыми. Майлс встал за спиной, чтобы тоже прочитать ее.

— Если бы вы не были в форме, вас, вероятно, пристрелили бы как шпионов и не стали бы брать в плен, — спокойно сказал Брант.

Лиэнн,
жалко, что разминулись. Надеялся с тобой переговорить. Приходи как-нибудь в церковь или позвони.
Брат Ллойд

— Вы хотите сказать, сэр… — начал было Лагранж.

– Зачем он приходил в школу? – спросил Майлс.

— Я хочу сказать, что нам достаточно хорошо известно: в этом лагере и в штабе дивизии орудует шпион конфедератов, и это оправдывает самые строгие меры с нашей стороны.

Я сложила записку и засунула в карман.

— Но позвольте, какое это имеет отношение к нам? — высокомерно спросил Лагранж.

– Без понятия. Возможно, чем-то занимается с Общиной учащихся-христиан.

— Мне нет надобности объяснять такому старому солдату, как полковник Лагранж, что всякая помощь, поддержка и даже получение информации от шпиона или изменника в расположении противника караются так же строго, как и самый шпионаж.

– Разве они не утром встречаются?

— Вам угодно удостовериться, генерал? — заметил полковник Лагранж с ироническим смехом. — Бога ради, не обращайте внимания на нашу форму. Обыщите нас, если угодно.

Я пожала плечами.

— Нет, полковник, — многозначительно ответил Брант, — вы только успели проникнуть в наше расположение.

– Кажется, он тебя ждал, – сказал Майлс. – Это жутковато.

Лагранж покраснел, но быстро преодолел смущение и сказал с чопорным поклоном:

– Уверена, все нормально, – ответила я. Честно говоря, я скорее боялась не того, что брат Ллойд ждал меня на парковке, а того, зачем. Если хотел со мной поговорить, значит, родители Сары, возможно, рассказали ему о случившемся в их доме пару недель назад.

— Быть может, вам угодно будет сообщить ваше решение?

Брат Ллойд был священником баптистской церкви округа Вирджил. Хоть я туда не ходила, но мы с ним встречались несколько раз. Он проводил церемонию свадьбы Эшли и говорил на похоронах речь о нескольких жертвах стрельбы. Включая Сару.

— Мой долг, полковник, держать вас обоих под стражей, пока не представится возможность переправить вас к командиру дивизии с рапортом об обстоятельствах, при которых вы были задержаны. Так я и намерен поступить. Как скоро представится такая возможность и представится ли она вообще, — продолжал Брант, пристально глядя на Лагранжа своими ясными глазами, — зависит от военных событий, в которых вы, думаю, разбираетесь не хуже меня.

— Мы никогда не позволим себе предугадывать действия такого одаренного офицера, как генерал Брант, — иронически заметил Лагранж.

Он казался нормальным парнем, только немного напористым. Каждый раз, увидев нас с Сарой вместе, он изо всех сил старался убедить меня присоединиться к их общине. Знаю, это смущало Сару, которая обещала никогда не давить на меня в вопросах веры. И хоть я так и не присоединилась к ним, он всегда говорил со мной дружелюбно.

Но я не думала, что это был обычный визит вежливости. Он хотел поговорить о Саре, и я сомневалась, что мы во время этого разговора придем к согласию.

— Не сомневаюсь, что вы получите возможность дать объяснения командиру дивизии, — невозмутимо продолжал Брант. — Кроме того, — тут он в первый раз обратился к капитану Фолкнеру, — когда вы скажете командиру дивизии, что вы — в чем я не сомневаюсь, судя по вашему имени и внешнему сходству, — родственник молодой особы, которая получила в Вашингтоне пропуск и прожила в этом доме три недели, я уверен, что вы сможете удовлетворительно объяснить, почему вы оказались так близко к нашим постам.

– Позвонишь ему? – спросил Майлс, когда мы сели в грузовик.

— Это моя сестра Тилли! — воскликнул молодой офицер. — Но ведь ее уже здесь нет. Вчера она прошла через наши линии, возвращаясь в Вашингтон. Нет, — прибавил он, засмеявшись, — боюсь, что сегодня такое объяснение уже не поможет.

– Нет. Мне кажется, он хочет обсудить, что я сказала Макхейлам.

– М-м.

Старший офицер сразу нахмурился. Брант заметил и сопоставил это с простодушными словами Фолкнера, и ему стало ясно, что тот говорит правду и что мисс Фолкнер успешно выполнила его поручение. Впрочем, он искренне думал, что ее родство с молодым офицером побудит командира дивизии снисходительно отнестись к его проступку, и ему было приятно, что он может оказать ей такую услугу. Что касается истинной цели обоих офицеров, на этот счет у него сомнений не было. Это и были те «друзья», которые поджидали его жену за линией северян! Если бы не случайность, она была бы схвачена вместе с ними и ее измена была бы разоблачена в присутствии его солдат, которые пока не могли быть уверены в ее виновности и не подозревали, кто она. В то же время возможность безопасно переправить ее за линию фронта не отпала из-за этого происшествия: пленные не посмеют рассказать о ней. Кларенс ощущал какое-то мрачное удовлетворение при мысли, что он устроит ее побег без их помощи. На его лице эти мысли никак не отразились. Молодой Фолкнер рассматривал генерала с мальчишеским любопытством, а полковник Лагранж, вежливо подавив зевоту, глядел в потолок.

– Кстати говоря, – сказала я, выехав с парковки, – ты подумал о моей просьбе? Насчет письма?

— К сожалению, — сказал Брант, вызвав дежурного офицера, — я принужден разлучить вас, пока вы будете находиться здесь. Но я позабочусь о том, чтобы вы ни в чем не нуждались.

Он вздохнул.

— Если вы, генерал, хотите допрашивать нас в отдельности, я могу уйти сейчас же, — с иронической вежливостью заметил Лагранж, поднимаясь с места.

– Не знаю, Ли.

— Нет, у меня есть все нужные сведения, — невозмутимо ответил Брант.

– Ну же, – сказала я. – Денни и Эшли уже все сделали. И Иден напишет. Пожалуйста.

Он отдал необходимые распоряжения своему офицеру, вежливо ответил пленным, которые сухо отдали ему честь, и, как только их увели, поспешил наверх, в свою спальню. На минуту он невольно задержался перед запертой дверью и прислушался. Внутри царило безмолвие. Он отпер дверь.

– Никто не хочет слышать, что я скажу.

– Я хочу.

В комнате было так тихо, что, еще не взглянув не постель, он быстро посмотрел в сторону окна, о котором совсем забыл: ведь оно выходит на крышу веранды! Окно было по-прежнему закрыто. Подойдя к постели, он увидел, что его жена лежит все в той же позе, но под глазами у нее резче обозначились круги, а на щеках виднелись следы слез.

Он нахмурился и отвернулся, явно стараясь уйти от разговора, нравилось мне это или нет. Чаще всего Майлс держал злость под контролем. Но я знала, что внутри его до сих пор спит гнев. И если перегнуть палку, он может проснуться. У меня не было настроения спорить, поэтому я отступила. Мы могли бы вернуться к этому позже.

Может быть, из-за этого и смягчился его голос, в котором еще звучали повелительные ноты:

Вернемся.

— Вы, очевидно, знаете этих двух офицеров?

Как только мы припарковались на моей подъездной дорожке, я выскользнула из грузовика. Майлс окликнул меня, когда я уже поднималась по лестнице. Я повернулась и увидела, что он так и остался стоять у машины.

— Да.

– Будь осторожна, – сказал он.

— Вы понимаете, что теперь они вам не помогут?

– Что ты имеешь в виду?

— Да.

Он пожал плечами.

В ее голосе звучало такое смирение, что он опять взглянул на нее с подозрением. Но его поразили ее бледность и потухшие глаза.

– Не знаю. Этот брат Ллойд и Макхейлы… просто будь осторожна, хорошо? Не позволяй им прогнать тебя из города.

— Тогда я скажу вам, как я думаю вас спасти. Прежде всего нужно разыскать мулатку, двойником которой вы были.

– Майлс, этого не будет.

— Она здесь.

И я была права. Этого не случилось. Точнее, случилось не совсем это. Но все же.

— Здесь?

Возможно, стоило его послушаться.

— Да.

— Откуда вы знаете? — спросил он, мгновенно насторожившись.

Лишь в начале лета, примерно через полтора месяца после стрельбы, я узнала, что говорили о Келли Гейнор.

— Она должна была оставаться в доме, пока не узнает, что я благополучно перешла фронт. У меня еще есть верные друзья.

Я заставила маму отвезти меня в больницу к Эшли. Она взяла мой номер у родителей Сары и, хоть тогда мы мало знали друг друга, отправила сообщение с вопросом, как у меня дела. Она единственная оказалась в больнице, единственная проходила физиотерапию и привыкала к инвалидному креслу, но интересовалась мной.

И, помолчав, добавила:

Мы неделями с ней переписывались. Тогда-то и началась эта цепочка сообщений между нашей пятеркой. Эшли свела нас вместе. Она связалась с каждым из нас, соединила всех выживших, чтобы у нас появилось безопасное место, где мы могли кричать, давать волю чувствам или плакать, когда не справлялись с тем, что творилось в наших головах.

— Она уже была тут.

Всех выживших, кроме Келли, конечно же.

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Быть не может! Ведь я…

Я не знаю, почему ее тогда не пригласили в группу. Полагаю, потому что тогда Эшли никак не смогла узнать ее номер телефона. Или, может, я просто хотела в это верить. Я знала, что городские жители из-за чего-то злились на Келли. Даже замечала их раздражение. Но я все еще многого не знала из того, что произошло во время стрельбы.

Точнее, что произошло, по мнению людей.

— Вы заперли дверь. Да, но у нее есть второй ключ. А если бы и не было, сюда есть другой вход, из ниши. Вы не знаете этого дома; вы живете здесь всего три недели; я же в молодости прожила в этой комнате два года.

Слухи про Сару дошли до меня только через несколько недель. Мама изо всех сил старалась, чтобы меня не коснулись сплетни и новости. Тогда я ее за это возненавидела, но теперь, кажется, понимаю, зачем она сделала это. Слухов было очень много. Они звучали повсюду и постоянно, а я едва справлялась. Мне казалось, я все время либо рыдала, либо кричала, а спокойствие ощущала, лишь когда находилась рядом с другими ребятами.

Трудно описать, что творилось в душе у Кларенса! Он вспомнил, что почувствовал в первый день, поселившись в этой комнате. Потом им овладел жгучий стыд при мысли, что с того самого дня он был игрушкой в руках врагов: ведь и сейчас она имела полную возможность скрыться.

Поэтому я хотела съездить к Эшли. Пришлось умолять маму. Она сначала отказывалась. Думала, посещение больницы как-то скажется на мне, и как бы я ни возмущалась, что она сдувала с меня пылинки, она была права. Эти стерильные коридоры, кашляющие пациенты и плачущие семьи напоминали мне о неизбежной смерти.

— Быть может, — сказал он мрачно, — вы уже составили собственный план побега?

Но что не напоминало?

Мама подвезла меня и отправилась по делам, пообещав вернуться через час. Палату Эшли я нашла с помощью медсестры. Она в комфортной фиолетовой пижаме сидела в инвалидном кресле и как раз включила телевизор, когда я вошла. Я постучалась в открытую дверь, Эшли повернулась и улыбнулась мне.

Она взглянула на него покорно, но и в этой покорности чувствовался упрек.

– Ли! – сказала она. – Входи, входи! О господи, ты обрезала волосы!

Я коснулась пушка на макушке, который с натяжкой можно было назвать стрижкой пикси. За несколько недель до этого я атаковала волосы кухонными ножницами, и парикмахеру ничего не оставалось, кроме как сбрить их.

— Я только сказала, чтобы она была готова поменяться со мной платьем и помогла мне выкрасить лицо и руки, когда надо будет. В остальном я полагаюсь на вас.

– Да. Эм, длинные перестали нравиться.

– Выглядит симпатично. Очень круто, – сказала она. – Угадай, чем я сейчас занимаюсь.

— Так вот мой план. Я изменил только одну подробность. Вы обе должны выйти из дома одновременно, но из разных дверей, причем одна из вас тайным путем, неизвестным моим людям. Знаете вы такой выход?

– Смотришь телевизор?

— Да, позади флигеля, где живут негры.

– Ну да, – ответила она. – Но не просто телевизор. Субботние утренние мультики. Как думаешь, когда я в последний раз смотрела субботние утренние мультики? Потому что я даже не могу вспомнить.

— Хорошо, — ответил он. — Оттуда выйдете вы. А мулатка выйдет через парадный ход с моим пропуском. Ее окликнет первый часовой у караульного помещения, возле стены. Ее задержат, станут расспрашивать, но ей будет легче выпутаться, чем вам. Таким образом мы ненадолго отвлечем внимание. Тем временем вы выйдете с заднего крыльца и вдоль изгороди доберетесь до того места, где ручей теряется в болоте. Это, — продолжал он, пристально глядя на нее, — единственный слабый пункт нашей позиции: там нет ни наблюдения, ни охраны. Возможно, впрочем, — добавил он угрюмо, — вы это уже знаете.

– Я тоже, – призналась я, глядя на экран телевизора. По нему шла передача, которую я не знала. – Мне кажется, я даже не знаю, что сейчас показывают в субботу по утрам.

— Да, это болото, на котором растут цветы, около тропинки, где вы встретили мисс Фолкнер. Я переходила болото, чтобы отдать ей письмо, — медленно сказала она.

– Давай это выясним, – предложила она.

По лицу Бранта пробежала горькая усмешка.

Можно подумать, было странно впервые встретиться с ней после стрельбы. Особенно учитывая, что до этого мы не дружили. Я думала, нам будет неловко или тягостно. Она же до сих пор находилась в больнице. Да, возможно, сначала с моей стороны ощущалось некое смущение, но оно быстро испарилось. Некоторое время мы смотрели мультики, и Эшли задавала мне вопросы о других выживших: как проходила терапия Денни, общалась ли я с Майлсом. Она рассказала мне о симпатичном медбрате и что этот выпускной год заканчивала при помощи репетитора.

— Понятно, — сказал он. — Я буду ждать вас у ручья и пойду с вами через болото, пока вы не окажетесь недалеко от расположения южан. Я буду в штатском, ибо помните, Элис, — продолжал он медленно, — что с вами идет не командир бригады, а ваш муж, он опустится до вашего уровня, не позоря своего мундира. Ведь с того момента, как он, переодетый, перейдет линию своих войск, он сам станет, подобно вам, шпионом и подлежит каре.

Мне кажется, в то время – и даже иногда сейчас – нам было сложно находиться рядом с людьми по одной причине: у них было два отношения к стрельбе. Они либо хотели постоянно говорить о ней, задавать вопросы, слышать подробности. Либо притворялись, что этого вообще не было. Словно если об этом не упоминать, я забуду. С Эшли все было по-другому. Мы особо не затрагивали тему стрельбы, но, если она всплывала, мы не пытались ее замять.

Ее глаза обратились к нему с тем же выражением сочувствия и восхищения, которое он заметил раньше. Во внезапном порыве она поднялась с постели, не обращая внимания на свои обнаженные руки и плечи и распущенные волосы, и стала перед ним. С минуту муж и жена смотрели друг на друга так же открыто и просто, как некогда в своей спальне в Роблесе.

Когда ближе к концу моего посещения эта тема всплыла, я получила ответ на свой вопрос, почему Эшли объединила только пятерых выживших из шести.

— Когда мне идти?

– Вокруг Сары творится какое-то безумие, да?

Он взглянул на посветлевшее окно: приближалась заря. Через несколько минут начнется смена караульных — время было самое подходящее.

Вопрос как будто прозвучал из ниоткуда. Я отвела взгляд от телевизора и сосредоточилась на Эшли, но она не смотрела на меня. Она до сих пор смотрела мультики, но я заметила, как она крутила между пальцами пряди светло-каштановых волос.

— Сейчас, — сказал он. — Я пришлю к вам Розу.

– Да, – ответила я. – Это… это что-то.

Но его жена уже прошла в нишу и постучала в какую-то внутреннюю дверь. Послышались скрип дверей и шорох платья. Она вернулась и сказала, задернув нишу портьерой:

– Она была такой храброй, – отметила Эшли.

— Идите! Когда она придет к вам в кабинет за пропуском, это будет означать, что я ушла.

Я заерзала на стуле. Храброй. Прошло три недели, а я уже ненавидела это слово. В то время я была убеждена, что из всех нас только Майлс оказался храбрым, но даже он менял тему разговора, когда кто-то вспоминал о том, как он прикрыл собой Эшли.

Он направился к двери.

Сара не была храброй. Сара была напугана.

— Постойте, — прошептала она.

Но не успела я даже придумать, как сказать об этом Эшли, она продолжила.

Он обернулся. Выражение ее лица опять изменилось. Оно покрылось смертельной бледностью, ее охватила странная дрожь. Прекрасные руки выпустили портьеру и потянулись вперед — ему показалось, что в следующее мгновение она прикоснется к нему. Но она тут же быстро сказала:

– То, что пытается сделать Келли Гейнор, – отвратительно.

— Ступайте! Ступайте же! — и скрылась за портьерой.

Я озадаченно моргнула.

Он поспешно спустился по лестнице; топот шагов на дороге и отрывистые слова команды возвестили о возвращении группы разведчиков. Командир отряда мог доложить лишь немногое: предутренний туман, спустившийся в долину, помешал наблюдению, а при возвращении в лагерь едва не помешал найти дорогу. На западе все спокойно, неприятельская линия вдоль холмов как будто отодвинулась назад.

– Келли?

Эшли повернулась ко мне.

Брант слушал рассеянно, его занимала новая мысль. С разведчиками вернулся Хукер — ему он мог отчасти довериться, и у него можно было получить штатское платье. Он тут же направился к интендантским фургонам — в одном из них жил Хукер. Торопливо объяснив Хукеру, что он хочет проверить посты, оставаясь неузнанным, Брант уговорил его одолжить ему широкополую шляпу и сюртук, а сам оставил у него свой китель, фуражку и саблю, отказавшись от пояса и пистолетов, которые Хукер всячески ему навязывал. Выходя из фургона, Брант заметил, с каким восхищением и завистью его старый приятель рассматривает оставленные вещи, и улыбнулся про себя. Но он не догадывался, выбираясь из лагеря, что мистер Хукер преспокойно примеряет его фуражку перед разбитым зеркальцем в глубине фургона.

– Я думала, что как раз ты будешь злиться больше всего. Ты и родители Сары.

Между тем уже почти совсем рассвело, и, чтобы не быть замеченным, Брант поскорее укрылся в глубине оврага, который спускался к ручью.

– О чем ты говоришь?

Теплый туман, помешавший разведчикам, теперь разлился, как спокойное море, между ними и пикетами неприятельского арьергарда. Влажная пелена, словно редкая вата, тянулась вдоль гряды холмов, наполовину скрывая их очертания. Сзади из долины к усадьбе уже подкрадывалась по склону тонкая белая полоса тумана, словно наступающая призрачная колонна, и ее ползучее движение невольно внушило Бранту суеверный страх. Из скрытой топи поднимался теплый аромат, томный и предательский, как у болотной магнолии. Под чистым, опаловым небом зловещее безмолвие, окутавшее вместе с туманом природу, так мало походило на тишину покоя и мира, что Кларенсу почти хотелось, чтобы его нарушил треск ружей и шум атаки. Все, что ему когда-либо приходилось слышать о коварном Юге, о его людях и расслабляющем климате, окутывало его липкой пеленой.

– Ты не слышала? – спросила Эшли. – О, я думала… Ну, тогда, наверное, приготовься злиться. Келли рассказывает всем, что та цепочка, которую полиция нашла в уборной, принадлежала ей.

И тогда я медленно начала осознавать. Я поняла, что цепочка не принадлежала Саре, как только до меня дошли слухи, но даже не задумывалась, кому она могла принадлежать на самом деле. Мы жили в сельском религиозном сообществе, и женская уборная пользовалась высоким спросом. Эту цепочку могли потерять раньше. Она могла принадлежать любой девочке из нашей школы.

Прошла минута, и он увидел ту, кого ждал. Она пробиралась к нему, скрываясь в тени негритянского флигеля. Даже при неясном утреннем свете нельзя было не узнать ее высокую фигуру, яркое полосатое облегающее платье и тюрбан. И вдруг в его настроении, как случалось и раньше, произошел крутой перелом — таков уж был его сильный и своеобразный темперамент. Сейчас он расстанется, быть может, навсегда, со своей женой — воплощением его юношеских грез! Пусть это расставание не будет омрачено злобой, как тогда, в Роблесе, пусть оно будет нежным и сотрет из памяти их прошлое! Одному богу известно, не станет ли их сегодняшнее прощание залогом их соединения в вечности. В эту минуту эмоционального напряжения Бранту казалось даже, что это его долг, столь же священный и бескорыстный, как тот, которому он посвятил свою жизнь.

Мне стыдно в этом признаться, но я никогда не связывала цепочку с Келли, хотя во время стрельбы только она находилась в уборной вместе с Сарой и мной. Она не была похожа на девушку, которая носила бы на шее крестик, поэтому я не смогла сложить два и два.

Становилось светлее. На ближайшем посту послышались голоса, из надвигавшегося тумана доносился чей-то кашель. Брант подал приближающейся фигуре знак следовать за ним, побежал вперед и остановился под прикрытием можжевелового куста. Он по-прежнему вглядывался в болото и, услыхав близкий шелест юбки, украдкой протянул назад руку.

Но она говорила, что цепочка принадлежит ей. И я знала, что она точно не принадлежит Саре.

Наконец кто-то тронул его за руку; он вздрогнул и быстро обернулся.

Так вот почему она подвергалась нападкам. Вот почему Эшли не включила ее в наше окружение.

Это была не его жена, а мулатка Роза, ее двойник! Лицо ее застыло от страха, блестящие глаза вылезли на лоб, белые зубы стучали. Она начала было говорить, но Брант схватил ее за руку и шепнул:

Вот почему нас было пятеро вместо шестерых.

— Тише! Ни слова!

– Понимаю, – сказала Эшли, неверно истолковав выражение моего лица. – Это смешно. Поверить не могу, чтобы кто-то настолько ужасный попытался забрать славу у Сары. Но ей хотя бы никто не верит. В смысле, кто бы ей поверил?.. Ли?

В руке она держала что-то белое, он схватил этот клочок бумаги — то была записка от жены, на этот раз писанная не поддельным, а настоящим, знакомым почерком, который отозвался в нем, словно голос прошлого:

Я оказалась на ногах, хотя не помнила, как встала. Откашлялась. Затем еще раз. Но ком в горле никуда не делся. Я была удивлена и озадачена. Надо было тогда ее поправить, но пришлось бы выложить всю правду о Саре, а я даже не знала, с чего начать.

«Прости, что я ослушалась, желая спасти тебя от ареста, позора или смерти, которые ждали тебя там, куда ты собирался пойти! Я взяла пропуск у Розы. Не бойся, что может пострадать твоя честь: если меня задержат, я признаюсь, что взяла пропуск у нее. Обо мне больше не думай, Кларенс, думай только о себе. Ты в опасности».

– Час уже прошел, – выдавила я. – Мама, наверное, уже ждет. Мне пора.

Он скомкал письмо в руке.

– Ох, ладно, – сказала Эшли. – Как раз вовремя, скоро должны прийти мои родители. Они обещали принести мне на обед еду из «Лонг Джон Сильверс».

— Скажи, только говори тихо, — прошептал он в волнении, схватив ее за руку, — когда ты ее оставила?

Я подняла бровь.