У Егорова было желание продолжить список, внести в него еще два-три имени коллег Леонидовой по театру, но он не стал это делать. Так можно внести в список подозреваемых всех людей, которые знали троих убитых. Но это не приблизит его к раскрытию преступлений, а, напротив, отдалит – внимание будет распылено, время будет уходить на проверку людей, совершенно не причастных к преступлениям. Нет, надо остановиться и поразмыслить над уже имеющимся перечнем.

— Ядро попало в грудь, сломало одно из ребер и вышло через спину, застряв в какой-то деревянной перегородке. Желая избавиться от всех улик, Фэн не только выковырял ядро, но вдобавок до неузнаваемости изуродовал отверстие в теле покойного. Он располосовал рану на груди так, что она стала казаться всего лишь следствием некоего мрачного ритуала… На следующий день пришел черед и мастера-литейщика — этого юношу мне удалось опознать по странным шрамам на лице. Это были следы, оставленные каким-то давним взрывом. Мотив убийства был сходный: невозможность расплатиться. Фэн нанес молодому работнику удар кинжалом в сердце, а затем расширил рану, чтобы она походила на воронку в теле алхимика и наводила на мысль о повторении ритуального убийства… Что касается Нежного Дельфина, здесь Фэн действовал иначе. Поскольку исчезновение евнуха неминуемо вызвало бы подозрения, Фэн для начала попробовал его подкупить. Зная о пристрастии евнуха к предметам старины, судья попытался купить его молчание, подарив ему древний каллиграфический список стихотворения, поистине бесценный. Поначалу Нежный Дельфин принял это сокровище, однако позже, узнав об истинных масштабах преступной деятельности Фэна, отказался его прикрывать. И тогда Фэн, хотя и понимая, что сильно рискует, но сознавая также, что донос чиновника Подворной палаты приведет к строжайшей проверке, зарезал евнуха и изуродовал тело, снова выкромсав в его груди уже знакомую нам воронку… А затем он лишил жизни владельца бронзовой литейной — человека, изготовившего оригинал ручной пушки, копия которой сейчас находится в ваших руках. Фэн убил его после торжественного приема, устроенного в честь посольства Цзинь, в ваших садах, что подтверждается пробой земли, которую я взял из-под ногтей покойника. Сначала Фэн заколол мастера, затем с чьей-то помощью спрятал в свой паланкин, обезглавил и оставил тело по другую сторону дворцовой стены… Итак, Фэн запланировал и реализовал убийство трех своих жертв, он отрезал им головы и уродовал лица, чтобы затруднить опознание, он вырезал им на груди странные раны, чтобы сымитировать деятельность какой-то преступной секты и навести следствие на ложный след.

Капитан так и сделал. Он прочитал свой список и стал размышлять.

Император долго молчал и озабоченно тер подбородок. Потом произнес:

«Ни один из людей, внесенных в мой список, не мог быть убийцей всех троих. А теперь, с учетом убитого вчера ночью меломана Петра Измайлова, и четверых. Люди, знавшие Воскресенского, никак не связаны с кругом общения Соколова и Леонидовой, и наоборот. Но кто-то из этих людей наверняка знает убийцу! Да, такой вывод можно сделать. Надо допросить всех подозреваемых, и в ходе этих допросов появится имя человека, которого я ищу. Он не будет человеком театра, как Сазонов, или нумизматом, как Хрусталев, или книжником, как Маркуша. Но этот человек, убийца, вращается во всех этих кругах. Он не слишком заметен, на него не обращают внимания… Как это сказал Шварцман: «незаметен, как почтальон»? Да, пожалуй. Вот этого «почтальона» мне и надо искать. А начну я… начну, пожалуй, с домработницы Петровой. А потом возьмусь за племянника погибшей, Леонида Сазонова. Надо будет его сегодня же вызвать на допрос. Интересно, есть у него дома телефон? У театрального администратора должен быть».

— Так ты говоришь, это маленькое изделие таит в себе…

Егоров порылся в телефонной книге и действительно обнаружил там телефон некоего Леонида Сазонова. Он снял трубку и позвонил. Ждать ответа пришлось долго, наконец трубку сняли, и сиплый голос нетрезвого человека произнес:

— Представьте себе, ваше величество, что оно есть у каждого солдата. Сколько крови прольется — и вообразить невозможно.

– Ну, чего еще? Не могу я сегодня на работу выйти, я же сказал. Горе у меня. Как вы не понимаете?

* * *

– Слушайте меня внимательно, Сазонов, – строго произнес капитан. – С вами говорят из уголовного розыска. Я официально вызываю вас сегодня на допрос в связи с убийством вашей тети Виолетты Леонидовой. Вы должны явиться сегодня в тринадцать ноль-ноль на Петровку, 38, в 317-й кабинет, к капитану Егорову. Считайте, что я вам вручил повестку с вызовом. Если не явитесь, мы вас доставим с нарядом милиции.

Когда император дал ответное слово Фэну, тот поднялся со своего места, заметно дрожа. Лицо его, побледневшее от гнева, казалось еще более страшным, чем оружие, в изобретении которого его обвиняли. Судья указал прямо на Цы.

— Ваше величество! Я требую, чтобы преступника покарали немедленно, — ведь его обвинения прямо направлены против вас! В стенах этого зала мне никогда не доводилось слышать столь неуважительных речей. Это поношение, какого не потерпел бы ни один из ваших предшественников на троне.

И, не дожидаясь ответа, он повесил трубку. Он не сомневался, что Сазонов явится к назначенному сроку. Будет проклинать милицию, проклинать все на свете, но явится. А это и требовалось.

— Не тревожьте моих мертвецов и следите за собственными речами! — оборвал его Нин-цзун.

После этого капитан нашел в деле данные домработницы Петровой. Телефона у нее не было, так что вызвать ее на допрос, позвонив, было нельзя. Однако она жила не так далеко от Петровки. Егоров снова убрал дела в сейф, взял свой блокнот и отправился искать квартиру Людмилы Петровой.

Из мертвенно-бледного лицо Фэна сделалось пунцовым.

…Домработница жила в двенадцатиэтажном доме на последнем, двенадцатом этаже. Лифт еле тащился, и Егоров подумал, что он бы, наверно, быстрее поднялся пешком. Но вот наконец он оказался перед дверью, обитой обычной клеенкой. За дверью слышались детские голоса и топот ног. «По крайней мере, ясно, что хозяйка дома», – подумал капитан, нажимая кнопку звонка. За дверью сразу же дружно завопили:

— Ваше императорское величество! Этот наглец, именующий себя Толкователем трупов, на самом деле должен бы называться Извратителем истин. Он пытается обвинить человека, который служил вам со всей преданностью, он извращает и коверкает правду с единственной целью избежать наказания. На чем он основывает свои обвинения? Где его доказательства? Его слова — это потешные огни, столь же трескучие, как и воображаемый порох, о котором он тут распространяется. Да с чего ему вообще привиделся этот бред? Переносные пушки? Лично я не вижу здесь ничего, кроме бронзовой флейты. И чем же они стреляют? Рисовыми зернышками или косточками от слив? — гневно вопрошал он Толкователя трупов.

– Мама, звонят! Наверное, это тетя Галя!

– Нет, это у папы работы нет, и он вернулся!

Император прикрыл глаза.

Затем послышались шаги, и дверь открылась. На пороге стояла невысокая худенькая женщина лет сорока. Капитан уже видел ее вчера, в квартире убитой певицы, но видел мельком, он тогда думал о другом. Сейчас, глядя на Людмилу Петрову, он подумал, что она, с ее сложением, ну никак не могла бы свернуть шею своей хозяйке. А еще: если бы Людмила Петрова меньше была бы замотана по хозяйству и больше следила за своей внешностью, она бы выглядела очень даже ничего. «В молодости она, наверное, была очень красива», – подумалось капитану.

— Успокойтесь, Фэн. Если не брать в расчет того, что речь идет о вашей виновности, слова подозреваемого вовсе не лишены смысла, — заметил Нин-цзун. — И я задаюсь вопросом: ради чего — если не ради истины — он пытается вас обвинить?

– Я капитан Егоров из МУРа, – сказал он. – Мы с вами вчера виделись, помните? Я буду вести дело об убийстве Виолетты Игоревны. И мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Да, я понимаю, – кивнула Людмила. – Пойдемте на кухню, а то в комнате дети кавардак устроили.

— И вы еще спрашиваете? Из ненависти! — Голос Фэна чуть не сорвался на визг. — Я не собирался рассказывать об этом прилюдно, но когда-то давно отец Цы работал у меня. А ведь, как говорится, яблоко от яблони… Мне стало известно, что этот чиновник подчищает приходно-расходные книги в свою пользу, и я был вынужден его уволить. Из жалости к его сыну, которого я почитал за своего собственного, я скрыл провинность его родителя, но, когда подозреваемый узнал об этом деле, он потерял рассудок и теперь обвиняет меня во всех своих бедах!.. Что же касается описанных преступлений, тут для меня все очевидно: этих несчастных убил Кан, Цы не сумел раскрыть дело и, движимый болезненным самолюбием, разыграл самоубийство Кана, чтобы занять обещанную должность. Все очень просто. А то, что он нам тут наговорил, — не что иное, как плод его извращенного воображения.

Егоров вошел в чистенькую, ухоженную прихожую. Из дверей комнаты на него поглядывали мальчик лет пяти и девочка чуть постарше.

— Что же, и ручную пушку я сам выдумал? — не выдержал Цы.

– Этот дядя – из милиции, – объяснила им Людмила. – У нас с ним важный разговор, говорить будем на кухне. Нам не мешать, ясно?

— Молчать! — приказал Нин-цзун.

После чего повела гостя на кухню. Здесь было еще чище, все просто сияло. «Как видно, Людмила хорошая домработница, поскольку от природы чистоплотная, – подумалось капитану. – Такой легко поддерживать порядок не только в своей квартире, но и в чужих».

Император поднялся, яростно сжимая смертоносный цилиндр. Пошептался с кем-то из своих советников. Подозвал Бо. Седой чиновник поспешно простерся перед троном. Нин-цзун повелел седому встать и сопроводить его в соседнюю комнату. Вскоре оба вернулись обратно в зал. Когда Бо подошел к Толкователю трупов, Цы заметил озабоченность на его лице.

Они сели за стол, покрытый яркой клеенкой, Егоров достал блокнот и задал первый вопрос:

— Он попросил меня с тобой поговорить.

– Давно вы работали у Леонидовой?

Цы удивился, когда чиновник подхватил его под локоть и, с дозволения Нин-цзуна, повел в ту же самую комнату, из которой вернулся минуту назад. Закрыв дверь, Бо как-то сразу отвел взгляд и прикусил губу.

– Давно, – ответила Людмила. – Летом семь лет исполнилось.

— Что случилось?

– Вы знали, что она собирает драгоценности?

— Император тебе верит.

– Знала, конечно. Сколько раз видела, как она их перед зеркалом примеряет. То одну вещь наденет, то другую. Она ведь никогда из дома не выходила, чтобы ничего из той шкатулки не надеть. Или ожерелье, или колье, или хотя бы брошь какую, но обязательно наденет.

— Верит! — торжествующе воскликнул Цы. — Прекрасно! Наконец-то ублюдок Фэн получит по заслугам, а я… — Цы оборвал радостные выкрики, разглядев, что Бо вовсе не рад. — Да что у вас с лицом? Что еще стряслось? Вы только что объявили, что император мне верит…

– Стало быть, вы знали, где Леонидова хранит драгоценности? Знали о шкатулке?

— Так оно и есть. — Бо по-прежнему отводил взгляд.

– Да, и это я знала. Она от меня ничего не таила.

— И что же? Он не верит в мою невиновность?

– Значит, вы знали, как открывается тайник?

— Проклятье! Я же сказал — верит.

– Нет, вот этот секрет я не знала. Догадывалась, что там надо на что-то нажать. Но я сама никогда доставать шкатулку не пыталась.

— Тогда будьте любезны объяснить, что происходит.

– Но знали, что тайник в подзеркальнике?

– Да, знала, видела, как она оттуда достает эту шкатулочку, выносит в зал, все оттуда вынимает. А потом, когда выберет, что нужно, опять прячет.

Цы ухватил чиновника за грудки. Бо, не сопротивляясь, болтался в руках Толкователя трупов, словно тряпичная кукла. Его безответность отрезвила Цы, и он разжал свои покрытые засохшей кровью пальцы.

– А от других Леонидова оберегала свой секрет?

– Смотря от кого. От профессора она не таилась. А другим, конечно, не показывала.

— Простите… Я не… — Цы неловкими движениями расправил рубашку на груди того, кто единственный пока его не подвел.

– А кого вы называете профессором?

Бо наконец-то поднял на него глаза.

– Бориса Марковича, конечно, кого же еще. Он для Виолетты Игоревны был самым близким человеком, и от него тайн не было.

— Император желает, чтобы ты признал, будто виновен, — еле слышно произнес седой.

– А в целом, как вы считаете, Леонидова была скорее человеком скрытным или, наоборот, доверчивым?

– Я бы сказала, ни то ни другое. Я еще удивлялась ей, когда узнала про ее тайну. Я же не сразу о драгоценностях узнала, где-то на второй год службы. Первый год она от меня таилась, а потом, когда узнала получше, перестала. Я до этого думала, что те, кто собирает сокровища, они все ужасно жадные, неприятные люди. А Виолетта Игоревна такой не была, нет.

— Что?

– Кто, кроме вас и Шварцмана, знал, где находится тайник?

– Кто знал… Да, пожалуй, никто. Люди, которые из театра к ней приходили – Георгий Аполлонович, Лида Ганская, – они не знали. А другие – тем более.

— Таково его желание. И мы ничего не можем с этим поделать.

– Хозяйка при вас вела телефонные разговоры? Скажем, о покупке драгоценностей?

– Да, несколько раз я такие разговоры слышала.

— Но почему?.. Как может он такого желать? Почему я, а не Фэн? — непонимающе бормотал Цы.

– А она не упоминала имен людей, с которыми разговаривала?

– Наверное, упоминала… Дайте вспомнить…

— Если ты согласишься и подпишешь признание, император гарантирует тебе ссылку куда-нибудь вглубь страны, — неуверенно произнес Бо. — Он будет к тебе милостив. Тебя не станут ни клеймить, ни бить палками. Нин-цзун предоставит тебе сумму, достаточную на обустройство, и запишет на твое имя поместье, которое ты сможешь передать своим наследникам. Он также готов назначить тебе ежегодную ренту, и ты ни в чем не будешь нуждаться. Это очень щедрое предложение, — закончил Бо.

Людмила Петрова задумалась. Потом тряхнула головой и сказала:

– Знаете, в последний месяц она несколько раз упоминала какого-то Петра Петровича. Да, точно! Она у этого Петра Петровича очень хотела купить ожерелье. И, кажется, купила.

— А что будет с Фэном?

– А раньше, до Петра Петровича, она называла какие-то имена?

На этот раз женщина задумалась надолго. Потом неуверенно произнесла:

— Император заверил, что лично им займется.

– Кажется, весной она вела переговоры с одним человеком. Я слышала имя Александр. Да, Александр Юрьевич. И, кажется, этот Александр Юрьевич имел отношение к книжному миру. Может быть, он какой-то писатель или просто собиратель книг.

— Но что все это означает? Вы с ним согласны? Так ведь? Вы тоже поддерживаете этот заговор? — Цы попятился, мотая головой.

– Фамилии этого Александра Юрьевича вы не знаете?

— Пожалуйста, Цы, успокойся! Я лишь передаю тебе…

– Нет, фамилию Виолетта Игоревна никогда не называла.

— Успокойся? Да разве вы сами не понимаете, о чем просите? Я лишился всего, чем обладал: моей семьи, моих мечтаний, моей чести… А теперь вы хотите, чтобы я отдал также и мое достоинство? — Цы подошел к чиновнику вплотную. — Нет, Бо! Я не собираюсь отказываться от последнего, что у меня осталось. Мне все равно, что со мной случится, но я не позволю, чтобы имя негодяя, убившего моего отца, оставалось незапятнанным, а все мое семейство погрузилось в пучину позора.

– А что она хотела у этого Александра купить?

– Кажется, серьги. Да, точно, речь шла о бриллиантовых серьгах, очень старинных и дорогих.

– Кто еще бывал в доме Леонидовой, кроме вас и ее близких друзей? Постарайтесь вспомнить всех, даже случайных людей.

— Клянусь почтенным Конфуцием, Цы! Ты сам ничего не понимаешь. Это ведь никакая не просьба. Император не может допустить подобного скандала. Оправдай он тебя — он поставит под сомнение свою способность управляться с подчиненными. Среди его недоброжелателей и так уже поговаривают о слабости его характера. Шепчутся, что при дворе — нестроение и измена, и если император не в силах управлять своими слугами — как ему справиться с врагами? Нин-цзуну необходимо доказать, что он готов править империей с твердостью — именно такого правления требует угроза со стороны Цзинь. И он не может принять, что его министра убил его собственный судья.

– Всех, кто бывал? Ну, почтальоны приходили… Ей после каждой премьеры присылали телеграммы… поздравляли…

– А почтальон мужчина или женщина?

— Так пусть он проявит твердость, восстановив справедливость! — выкрикнул Цы.

– Женщина какая-то. Я ей обычно открывала. Но как ее зовут, я не знаю.

– Понятно. А еще кто приходил?

— Проклятье! Цы, если ты откажешься, император будет судить тебя без всякой жалости, так или иначе объявит виновным, и тогда ты почувствуешь на себе его гнев. Он тебя казнит или отправит в соляные копи, и ты закончишь свои дни заживо погребенным. Подумай о своем батюшке. Он желал бы для тебя лучшего будущего. Если ты подпишешь — получишь ренту, поместье, спокойную жизнь и уедешь подальше от столицы. Со временем ты будешь реабилитирован, и Нин-цзун позволит тебе занять место судьи. Чего больше и желать? Да и есть ли у тебя выбор? Если ты, выйдя из этой комнаты, примешься сопротивляться, тебя раздавят. Ты подписал признание, пускай это и была простая закорючка. Ты хорошо слушал обвинительную речь? Все твои доказательства — не больше чем предположения. У тебя нет ничего против Фэна. Одни лишь догадки…

– Весной слесаря вызывали, кран на кухне чинить… Еще врачи приходили…

Цы искал в глазах седого отражение своих собственных чувств, но ничего не находил.

– Какие врачи? Леонидова болела?

— Признайся, — умолял его Бо. — Это не только лучшее — это единственное, что ты можешь сделать.

– Нет, к счастью, она не то что болела, но, понимаете, с возрастом человек чувствует себя хуже… Начинает больше заботиться о своем здоровье. И Виолетта Игоревна договорилась с одним врачом из какой-то известной больницы – чуть ли не из Склифосовского, – чтобы он регулярно приходил и ее осматривал. И тот раз в месяц приходил. А еще он велел, чтобы каждую неделю приходила медсестра, измеряла давление и делала какие-то уколы.

Цы почувствовал руку Бо на своем плече. Тяжесть ее была тяжестью искренности. Юноша подумал о своих мечтах. О своей учебе. О желании сделаться лучшим в мире судебным экспертом. Вспомнил, что и батюшка его мечтал о том же… И обреченно склонил голову. Бо победил.

– А как звали врача?

* * *

– Врача, врача… Подождите… Сейчас… Да, вот, вспомнила! Его звали Святослав Игоревич! Но из какой он больницы, хоть убейте меня, не знаю.

– А кто он по специальности – хирург, терапевт, кардиолог или еще кто-то?

Выйдя из комнаты, Цы медленно, но бесповоротно направился к трону. Он шел, опустив голову, тяжело переставляя ноги, будто уже закованные в колодки. Подойдя к императору, Толкователь трупов упал на колени и ударил головой в пол. Стоявший позади него Бо едва заметно кивнул Нин-цзуну. Увидев этот кивок, государь смягчился лицом и удовлетворенно сделал писцу знак приступить к написанию окончательного приговора. Как только Цы его подпишет, суд будет окончен.

– И этого не знаю.

Началось оглашение. Цы вменялось в вину убийство министра Кана, а все его обвинения в адрес судьи Фэна не принимались в расчет. Чиновник читал документ не торопясь, под пристальным взглядом императора. Закончив, он передал признание на подпись Цы. Толкователь трупов принял документ дрожащими руками. Чернила на бумаге еще не просохли, словно давая юноше возможность что-то переменить. Цы взял и кисточку, но не смог удержать ее в трясущихся пальцах; кисточка упала, прочертив черный след на идеально чистом красном ковре. Цы извинился за свою неловкость, подобрал кисть и на секунду задумался над признанием, которое не оставляло места для сомнений: единственным виновным признавался Цы, обвинения в адрес Фэна вообще не упоминались.

– А медсестру как звать?

Цы снова вспомнил доводы Бо и спросил себя: действительно ли батюшка хотел бы для него именно такого поступка? Юноша смочил кисточку на чернильном камне. И принялся медленно выводить свое имя. Кисточка скользила по бумаге криво, словно ее сжимал в своих холодных пальцах мертвец, чьей рукой кто-то водил. Однако когда подошел черед проставить фамильный знак, рука перестала повиноваться Цы. Все изменилось в одно мгновение — достаточное для того, чтобы мимолетно вскинуть взгляд над бумагой и увидеть торжествующую улыбку Фэна. Перед глазами Цы возникли тела его родителей, изувеченные обломками, смертная мука, которую претерпел его брат, и агония Третьей. Цы не мог их предать. Не мог оставить их гибель неотмщенной. Он смотрел и смотрел на Фэна, и на лице судьи вновь проступило беспокойство. И тогда Цы смял документ, порвал его в клочья и опрокинул на ковер чернильный камень.

– Лена… Да, и еще этот Святослав Игоревич рекомендовал Виолетте Игоревне сеансы массажа. И она искала массажиста…

– Так она нашла массажиста или нет?

* * *

– Кажется, нашла.

Гнев Нин-цзуна не заставил себя долго ждать. Он распорядился связать подозреваемого и наказать его десятью палочными ударами за непочтительность к суду. Император объявил, что сразу же после палочного наказания он продиктует свой вердикт. Но Цы потребовал последнего слова. Он знал, что такое право ему полагается и что император не отважится перед всем двором нарушить ритуальную церемонию, установившуюся много веков назад. Услышав просьбу Толкователя трупов, Нин-цзун скривился, но все-таки дал свое согласие.

– А на массаж она куда-то ездила или массажист к ней в квартиру приходил?

— Пока не иссякнет клепсидра! — процедил он сквозь зубы и распорядился привести в действие гидравлический механизм, который будет отсчитывать время речи Толкователя трупов.

– Вот этого я не знаю. Виолетта Игоревна мне об этом не говорила, и я никакого массажиста у нас никогда не видела.

Цы вдохнул поглубже. Фэн смотрел на него с вызывающим видом, но на окаменевшем лице его проступал страх. Вода заструилась по трубкам.

– Так, а еще кто был, кроме врача и медсестры?

— Ваше величество. Больше чем сто лет назад ваш почтенный прадед внял наветам, и дело кончилось казнью полководца Юэ Фэя, неповинного во вмененной ему измене; его отвага и верность Китаю сегодня являются примером и образцом для детей в каждой школе, в каждом классе. В наши дни тот подлый приговор до сих пор вспоминается как одно из самых позорных событий в славной истории империи. Юэ Фэй был казнен, и, хотя впоследствии ваш батюшка его и реабилитировал, вред, причиненный его семье, так и не был возмещен в достаточной мере. — Цы помолчал и отыскал взглядом Лазурный Ирис. — Я не претендую на то, чтобы равнять себя с нашим великим военачальником… И все-таки я осмеливаюсь просить вас о правосудии. У меня тоже есть отец, который был обесчещен клеветой. Вы требуете, чтобы я взвалил на наш род еще и убийства, в которых я не только неповинен, но еще и сделал все возможное, чтобы их раскрыть. И я могу доказать, что каждое мое слово — истинно.

– Нет, больше никого не было. Вот тут у нас часто всякие прощелыги звонят, деньги просят. Так что я детям велю никому дверь не открывать, а когда меня нет дома, то и не отвечать на звонки. А в доме, где Виолетта Игоревна жила, такого нет. Там на двери подъезда специальный замок стоит, называется кодовый. Да что я вам рассказываю – вы сами там были, сами знаете.

— Ты заявляешь об этом с самого начала заседания. — Нин-цзун нетерпеливо посмотрел на клепсидру.

– Да, о замке в подъезде я знаю… А скажите, Люда, что вы думаете о племяннике Леонидовой Лене Сазонове? Ведь вы его знали, верно?

— Тогда позвольте мне продемонстрировать вам потрясающую мощь этого оружия. — Цы поднял связанные руки, прося их освободить. — Подумайте, что может случиться, если столь ужасное изобретение попадет в руки врагов. Подумайте об этом, подумайте о вверенной вам Небом стране.

Женщина с сожалением покачала головой:

Цы очень надеялся, что последние слова произведут на императора нужное впечатление.

– Да, знала, конечно, как не знать! Даже странно, что вы о нем раньше не заговорили. Вот кто у нас в доме часто бывал, так это он. Каждый месяц являлся, а иногда и чаще.

Нин-цзун что-то пробормотал, взвешивая смертоносное изделие в руке. Посмотрел на своих советников. Затем снова обернулся к Цы.

– А с какой целью он приходил?

— Развяжите его! — скомандовал он.

– Да уж известно, какая у него цель! У таких людей цель всегда одна – денег получить, да побольше. Какие он скандалы Виолетте Игоревне закатывал! Она даже несколько раз собиралась милицию вызвать, чтобы его утихомирить. Но до этого не доходило – он сам уходил.

– А Леонидова давала племяннику деньги?

Караульный, развязавший руки юноше, загородил ему путь, едва заметив, что Цы хочет подойти к императору, однако Нин-цзун допустил и это. Покрытый потом и запекшейся кровью, Цы шел вперед, шатаясь, сердце его бешено колотилось. Перед троном он упал на колени. Затем приподнялся, насколько это было возможно, и протянул руку. Император вложил в нее бронзовый цилиндр.

– Да, давала. Вот я бы ни за что не стала давать! Ведь это все равно как пьянице водку дать. Но Виолетта Игоревна его жалела. Я даже думаю, он ей был близок, почти как сын. Детей-то у нее самой не было…

Стоя перед своим государем, Цы вытащил из куртки округлый камушек и мешочек с черным порохом, который он похитил из стола в спальне Фэна.

– Как вы думаете, мог Сазонов убить свою тетку?

— Я держу в своей руке тот самый снаряд, который оборвал жизнь алхимика. Вы можете убедиться: он теперь не совсем круглый — от его поверхности откололся небольшой кусок. Это произошло, когда снаряд ударился о позвонок алхимика; отломанный кусочек я тоже сумел отыскать — в теле покойного.

Людмила не сразу смогла ответить на этот вопрос. У нее на глазах выступили слезы, она молча, ничего не говоря, качала головой. Наконец выговорила:

Не добавив больше ни слова, вспоминая прочитанное в трактатах по обыкновенной артиллерии, Цы засыпал порох в дуло, уплотнил его кончиком кисти для письма и вложил в дуло заряд. Потом оторвал полоску от своей куртки и скрутил ее наподобие фитиля — кончик фитиля он просунул в небольшое боковое отверстие. Удовлетворившись сделанным, Толкователь трупов вернул оружие Нин-цзуну.

— Вот и готово. Остается только запалить фитиль и прицелиться…

– Хотелось бы сказать: «Нет, не мог!» Но не скажу. Мне самой эта мысль сразу пришла, как только я Виолетту Игоревну вчера нашла мертвую. Я сразу подумала: «Это он, Ленька!» Да, он мог убить. Вообще-то он добрый, чувствительный, музыку очень хорошо понимает и человека понять может. Но если разозлится, в раж войдет – тогда держись. Он в руках себя не умеет держать. Вот так, от злости – мог убить.

Теперь император смотрел на скипетрообразный цилиндр в своих руках как на чудо. В его маленьких глазках разгорался блеск.

– А он знал, где находится тайник?

— Государь! — не выдержал Фэн. — Сколько еще я должен выносить эту позорную сцену? Каждое слово, которое излетает из уст этого шарлатана, — это грязная ложь.

– Не знаю… Вряд ли… Не думаю, чтобы Виолетта Игоревна ему о тайнике говорила. А сам он никогда бы не догадался. Он, знаете, не из сметливых.

– Значит, кроме Сазонова, вам никто на ум больше не приходит? Других кандидатов в убийцы у вас нет?

— Ложь? — Цы обернулся к судье. — Тогда объясните, каким образом остатки похищенной у меня терракотовой формы, боевой порох и этот окровавленный шарик оказались в потайном ящике вашего стола? — Толкователь трупов снова обернулся к императору. — Ведь именно там я все это обнаружил, и если вы пошлете своих людей в Павильон кувшинок, они отыщут и больше.

– Нет, про других я не знаю.

– А скажите, Люда, вы никогда не слышали о таких людях: Валерий Жабкин, Сергей Хрусталев и Семен Маркуша?

Фэн молчал под победительным взглядом Толкователя трупов. Он сжал зубы и медленно приблизился к трону.

– Хрусталев, Маркуша… Нет, я таких не помню. А кто это?

— Ну, если ты нашел это все в моем кабинете, ты сам мог все туда и подложить.

– Неважно. Виолетта Игоревна никогда не упоминала этих имен?

Цы остолбенел. Он надеялся, что начисто растоптал судью своим последним аргументом, однако тот был полностью уверен в себе. Цы почувствовал дрожь в коленях. Юноша сглотнул слюну, силясь отыскать правильный ответ.

– Нет, не помню такого…

— Прекрасно. Тогда ответьте мне на другой вопрос, — наконец произнес Цы. — Министр Кан был убит на пятый день нынешней луны, когда, по вашим заверениям, вас не было в городе. А вот Бо установил, что один из караульных узнал вас, когда вы подходили к дворцу — вечером, накануне убийства. — (Бо кивнул в подтверждение этих слов.) — Итак, у вас имелся мотив, имелись средства и, как теперь выясняется, имелась и возможность.

– Скажите, а когда в квартире звонил телефон, кто первый снимал трубку – вы или Леонидова?

— Это правда? — спросил Нин-цзун.

– Кто ближе был, тот и снимал. Вообще Виолетта Игоревна предпочитала сама трубку снимать.

— Нет! Неправда! — прогудел Фэн яростно и гулко, словно вулкан перед самым извержением.

– Скажите мне еще одну вещь. Вы ведь не только у Леонидовой убирались, в ваших услугах, наверное, и другие люди нуждались?

— И вы можете это подтвердить? — не отступался император.

– Да. Генерал Морозов, у него жена Ирина Юрьевна. И Солодников Игорь Трофимович, редактор журнала. У них я тоже убираюсь.

— Разумеется, — гаркнул Фэн и бросил напряженный взгляд на Толкователя трупов. — Эту ночь я провел дома, вместе с супругой. Я до утра наслаждался ее обществом. Вы это хотели услышать?

– Значит, без работы вы не останетесь… А там, у других хозяев, вы кому-нибудь рассказывали о коллекции Леонидовой?

Цы от изумления сделал шаг назад. Фэн лгал! Он знал, что это ложь, поскольку именно он провел ту ночь с Лазурным Ирисом.

Юноша еще не успел прийти в себя, когда судья перешел в наступление:

– Нет, что вы! Я не сплетница какая-нибудь. Да, я знаю, есть такие домработницы, они не столько пыль стирают, сколько языком чешут. Но я никогда никому не рассказываю, что вижу или слышу в других домах.

— А ты? Где находился ты в ночь убийства Кана?

– Что ж, спасибо за подробные ответы, – сказал капитан, поднимаясь.

Цы залился краской. Он поискал во взгляде Ириса какой-нибудь знак поддержки — веревку, за которую он мог бы уцепиться, падая в водоворот. В эту минуту он позабыл, что женщина слепа и не способна прочесть в его глазах призыв о помощи. Однако Лазурный Ирис оставалась невозмутимой и молчаливой, на ее отрешенном лице застыло выражение покорной супруги. Цы понял, что эта женщина никогда не выдаст Фэна и что он не вправе ее в том упрекать. Если она предаст Фэна и признается в своей неверности, то приговорит не только своего мужа, но и саму себя. И у Цы не было права разрушать ее жизнь.

— Мы ждем, — поторопил Нин-цзун. — Есть у тебя что-то добавить, прежде чем я оглашу решение?

Глава 7

Цы помолчал, не отрывая затравленного взгляда от внучки оклеветанного и казненного героя.

Как назло, транспорт в этот день ходил медленно. И когда Егоров поднялся на третий этаж и подошел к своему кабинету, он увидел человека, подпиравшего стену прямо напротив двери. Конечно же, это был племянник убитой певицы Леонид Сазонов, и, конечно, он был зол на то, что его заставляют ждать. Увидев, что капитан открывает дверь кабинета (Полозкова, напарника Егорова, все еще не было), ожидающий оживился и развязно спросил:

— Нет. — Он опустил голову.

– Скажите, а капитан Егоров когда-нибудь придет? Он меня на час дня вызвал, а время уже половина второго. Долго мне еще ждать?

Нин-цзун мрачно покачал головой.

Наработанный опыт подсказывал Егорову, что в таких случаях, перед такими людьми ни в коем случае нельзя оправдываться. Надо держать себя как можно строже и говорить сухо.

— В таком случае я, император Нин-цзун, Сын Неба и повелитель Срединного Царства, объявляю доказанной виновность подозреваемого Сун Цы и приговариваю его…

– Ждать больше не надо, Сазонов, – сказал он самым жестким тоном, на какой был способен. – Сейчас я вас приму.

— Он был со мной! — прозвучал твердый голос из задних рядов.

Он вошел в кабинет, снял плащ, разложил на столе блокнот, ручку, после чего приоткрыл дверь и негромко сказал:

По залу разнесся единодушный возглас изумления; присутствующие оборачивались посмотреть, откуда раздался голос. Лазурный Ирис выглядела невозмутимо и неуязвимо, точно стоящая статуя.

– Можете входить. Вот сюда садитесь.

— Я не спала со своим мужем, — спокойно объявила она. — В ночь, когда убили Кана, я делила ложе с Цы.

После чего сел сам и начал формальную часть допроса: имя, фамилия, адрес и прочие исходные данные. Сазонов отвечал надменно, через губу. Кажется, он считал, что у милиции против него ничего нет и что этим формальным опросом все и ограничится. Надо было показать ему, что он ошибается. Поэтому, задав последний вопрос из обязательного перечня, Егоров чуть наклонился к собеседнику, взглянул ему прямо в глаза и спросил:

Фэн никак не мог поверить услышанному, а сотни голов уже поворачивались в его сторону, и кожа его покрывалась мертвенной бледностью. Судья тоже поднялся с места, он бормотал что-то неразборчивое, впившись взглядом в безмятежные глаза жены.

– Скажите, Сазонов, вы убили вашу тетю только с целью ограбления или вы еще и хотели ей отомстить?

— Ты!.. Ты не можешь!.. — Фэн был явно не в себе. Он попытался выбежать из зала, но император приказал его задержать. — Отпустите! — завывал судья. — Проклятая шлюха! И это после всего, что я для тебя сделал!

Надо сказать, этот вопрос произвел большое впечатление на свидетеля. Он онемел, вытаращился на капитана, даже рот открыл от удивления.

Судья одним рывком освободился от своих пленителей и выхватил оружие из рук императора.

– Что значит «вы убили»? – воскликнул он, когда обрел дар речи. – Что значит «почему убил»? Кто вам такое сказал? Я никого не убивал!

— Назад! — пригрозил Фэн. Прежде чем его снова успели схватить, он схватил один из горящих светильников и поджег фитиль. — Назад, я сказал! — зарычал судья и направил ствол на императора; солдаты расступились. — Ах ты, сукина дочь… — Он поднял руку и прицелился в свою жену. — Я дал тебе все… Я все делал ради тебя… — Фитиль неудержимо прогорал. — Как ты могла?

– А вот у нас другие данные, Сазонов, – заметил капитан. – У нас имеются показания домработницы Петровой, согласно которым за день до убийства вы явились в квартиру вашей тети и требовали у нее денег. А когда их вам не дали, устроили жуткий скандал и угрожали убийством. Одних этих показаний мне хватит, чтобы отправить вас в Лефортово! А ведь у нас есть свидетельства и других людей, которые видели, как вы себя вели с вашей тетей. Вы угрожали ей убийством, а затем привели вашу угрозу в исполнение…

– Кто это на меня клепает?! – закричал Сазонов. В возбуждении он даже вскочил со стула. – Кто этот гад? Небось этот приживала Борис Маркович? Импотент несчастный! Он сам прилип к Виолетте, хотел попользоваться!..

Соседи отшатнулись от Лазурного Ириса. Теперь Фэн держал оружие двумя руками. Цилиндр подрагивал, подрагивали и его веки. Дыхание судьи сделалось прерывистым. Огонек на фитиле подобрался почти к самому стволу. Фэн закричал. Внезапно он развернул свое оружие дулом себе в висок. Гулкий взрыв потряс весь зал, и судья мешком повалился в лужу собственной крови. Несколько стражников сразу же набросились на Фэна, но его труп с размозженной головой уже не мог ни повредить кому-то, ни убежать. Изумленный Нин-цзун поднялся с трона, лицо его было забрызгано кровью Фэна. Император распорядился освободить Цы и объявил, что процесс завершен.

– А чем попользоваться, Сазонов? – спросил Егоров.

– Как это «чем»? Бриллиантами, конечно! Небось надеялся, что ему что-то перепадет!

– Значит, вы знали о существовании коллекции, – сделал вывод капитан. – Так и запишем в протоколе: «Да, я знал, что моя тетя имела собрание редких драгоценностей». Ведь вы знали, верно?

– Я этого не говорил! – пытался отпереться племянник, однако Егоров был неумолим.

ЭПИЛОГ

– Как же так «не говорили»? – вкрадчиво спросил он. – Кто только что произнес слово «бриллианты»? Кажется, этого человека звали Леонид Сазонов? Вы знали, что ваша тетя их собирает, знали, где они лежат…

Цы проснулся забинтованный с головы до ног. После окончания суда прошла всего лишь неделя, и, хотя юноша страдал от вынужденной неподвижности, он чувствовал, что раны его понемногу затягиваются. Цы протер глаза и с удовольствием оглядел скромные стены старой своей комнатки. Снаружи доносилась воркотня учеников, спешивших занять места в залах. Цы снова был дома. В окружении книг.

– Не знал, где лежат! – вновь закричал подследственный. – Никогда не видел, как она их достает!

– Откуда достает, Сазонов? – тихо, даже участливо спросил Егоров. – Ведь вы про тайник говорите, верно?

Врач, дожидавшийся его пробуждения в изножье кровати, приветствовал его с лечебным отваром в руке. Как и вчера, и позавчера, едва проснувшийся Цы поблагодарил врача и выпил отвар одним глотком.

– Не знаю я, где тайник! – верещал племянник. – И ничего не знаю! Вы не имеете права!..

– Право я как раз имею, – твердо сказал капитан. – Не только право, но и обязанность находить убийц и грабителей. Положение у вас аховое, мы в любую минуту можем предъявить вам обвинение. Понимаете это? А раз понимаете, давайте не будем строить из себя святую невинность, а будем честно отвечать на задаваемые вопросы. Готовы отвечать?

Потом спросил:

– Д-да, я готов, – пробормотал Сазонов.

— Как чувствует себя учитель?

Вот это капитану и требовалось. Он, в общем-то, не думал, что Леонид Сазонов был способен убить свою тетю. Едва увидев согнутую фигуру этого человека, подпиравшего стену в коридоре, он усомнился, что этот задохлик способен свернуть шею человеку – пусть даже слабой женщине. Нет, Егоров всерьез не рассматривал Сазонова как подозреваемого в убийстве. Но ему требовалось сбить со свидетеля спесь и заставить его с готовностью отвечать на вопросы. И он этого добился.

Старичок с живыми глазами улыбнулся и принял стакан из рук Цы.

– Так, теперь говорите: сколько раз за последний месяц вы были у вашей тети? – спросил капитан.

– За месяц? То есть начиная с сентября? Два раза.

— Болтает без умолку, а ноги его заживают, как у ящерки. — Врач окинул взглядом шрамы Толкователя трупов. — Он сказал, что хочет тебя видеть… и думаю, тебе уже пора начинать ходить. — Отметив, что юноша идет на поправку, старец хлопнул его по плечу.

– А если хорошенько вспомнить?

– Два… нет, три.

– Хорошо, допустим, три раза. Сколько всего денег вы от нее получили?

Цы был очень рад. С самого возвращения в академию он все время лежал в постели и знал о состоянии Мина только со слов врачей и слуг. Цы с трудом приподнялся и посмотрел на игру рассветных бликов на рисовой бумаге окна. Окно наливалось желтым светом, и Цы казалось, что этот блеск — одобрение предков, убеждающих его с гордостью нести фамилию славного рода. Наконец-то в душе его царил мир: его умершие с ним примирились. Воскурив в знак почтения к их памяти ладанную палочку, Цы вдохнул аромат благовоний и сказал себе: где бы они ни находились, теперь они могут отдыхать спокойно.

– Но это вовсе не относится к делу! – попробовал протестовать свидетель. – Это мое личное…

– Здесь я решаю, что относится к делу, а что не относится! – твердо сказал Егоров. – Повторяю вопрос: сколько всего вы получили с вашей тети?

Цы накинул халат и вышел из комнаты, опираясь на красную трость Лазурного Ириса. Вдова Фэна передала ему свою трость с пожеланием выздоровления, и с тех пор Цы мечтал опереться об эту красную рукоять. По дороге в покои Мина Толкователю трупов встретилось несколько преподавателей, они приветствовали юношу так, будто он был одним из них. Цы с удивлением кланялся в ответ. В коридоре было тепло. И это тепло помогало юноше восстанавливать силы.

– Ну, пятьсот… вернее, шестьсот пятьдесят…

– А просили сколько?

Он застал Мина лежащим на постели, укрытым одеялами. В комнате царил полумрак, но когда академик узнал посетителя, лицо его озарилось внутренним светом.

– Ну, просил я, конечно, больше… Тысячу просил.

– А когда Леонидова отказала вам в такой большой сумме, она не говорила, что ей сейчас требуются деньги, намечается большая покупка?

— Цы! Ты уже можешь ходить! — обрадовался Мин.

– Да, верно, верно, она так и сказала! – оживился Сазонов. – Сказала, что предстоит крупная покупка, а кроме того, ей нужны деньги на оплату врача и массажиста.

Цы присел рядом с ним. Старец выглядел усталым, но глаза его были полны жизни. Врач рекомендовал развлечь академика беседой, поэтому ученик немного поболтал с учителем о ранах, о суде и о Фэне.

Мин попросил слугу принести чаю, потом беседа возобновилась. Старик еще многого не понимал в этом деле, у него накопились вопросы.

– Разве она ходила на массаж?

— Ну, например, что насчет мотива?

– Этого я не знаю. Но она говорила про массажиста, это точно.

— Должен признать, выяснить мотивы было сложнее всего. Мастер бронзовых дел был тщеславцем, чья болтливость могла соперничать разве что с его самолюбием. Вообще-то, его и на посольский прием пригласили по настоянию Фэна, на которого он пытался давить. Арестованный слуга-монгол признался, что торговец бронзой мечтал войти в элиту общества и приставал с этой идеей к единственному человеку, который мог бы ему в том помочь, ничуть не задумываясь об опасности. По словам монгола, Фэн решил, что невоздержанность в словах и алчность владельца литейной — это двойной риск, и покончил с ним в ночь императорского приема. Что же касается алхимика-даоса и рабочего-литейщика, Фэн, как я и сказал на суде, избавился от них, опасаясь доносов, когда они начали требовать условленных денег. По-видимому, судья задолжал обоим изрядные суммы и уже не мог расплатиться.

– За эти три раза, когда вы были у тети, кого вы видели у нее в квартире?

— Но почему же Фэн убил министра Кана? Случается, что никто не обращает особого внимания на гибель людей заурядных, однако Фэн должен был понимать, что преступление такого масштаба никто не оставит безнаказанным.

– Кого видел? Ну, гадюку эту, Людмилу, домработницу… Еще этого хлыща, профессора… А больше вроде никого… Хотя погодите! Что я говорю? Я еще врача видел, этого самого доктора Святослава Игоревича. Он приходил тетку осматривать.

– Как его фамилия, знаете?

Цы вздернул левую бровь.

– Нет, фамилию не знаю. Но я краем уха слышал их разговор с Виолеттой, и он сказал, что ему пора на работу, в свою клинику онкологии имени Семашко. Вот где он работает.

– Значит, Леонидова страдала онкологическим заболеванием?

— Полагаю, ему пришлось на это пойти. Кан был убежден в виновности Лазурного Ириса, и либо его настойчивые разыскания привели министра к открытию, что истинный убийца — Фэн, либо он уже стоял на пороге такого открытия. Дело в том, что якобы вынужденная смерть Кана идеально вписывалась в планы преступника и, если бы его коварный замысел удался, повинное письмо министра разом закрыло бы все вопросы о предыдущих преступлениях. Позже, когда я сам сказал Фэну, что это не было самоубийством, он передал мой рассказ Серой Хитрости, чтобы открытие приписать ему, а обвинение возвести на меня.

– Этого я не знаю, она не любила говорить о своих болезнях.

— Ну а что с духами? — сыпал вопросами академик. — Из того, что я слышал на процессе, можно заключить, будто «Нефритовой эссенцией» тела опрыскивал некто, желавший обвинить нюйши. Но если убийцей был ее собственный муж — какую же выгоду он мог преследовать? Насколько я понимаю, Фэн был отчаянно влюблен в Лазурный Ирис.

– Больше вы никого в квартире не видели?

– Нет, больше никого.

— На этот вопрос мне ответить сложнее, однако рискну предположить, что здесь не обошлось без Кана. И больше того. Я полагаю, было бы ошибкой говорить о полной невиновности Кана потому только, что его в конце концов убили. Министр был во всех смыслах одержим Лазурным Ирисом — до такой степени, что путал желаемое и действительное. Как мне кажется, Кан когда-то сделал ей предложение, и отказ породил в нем ненависть столь же великую, как и та, что Лазурный Ирис питала к предыдущему императору. Эта ненависть его ослепила, а слепота заставила подделывать улики. У министра был доступ к «Нефритовой эссенции», и я предполагаю, что всякий раз при обнаружении очередного трупа он опрыскивал воронку на груди духами, дабы навести судей на ложный след.

– А в разговорах по телефону Леонидова упоминала какие-то имена?

— И все-таки тебе придется признать, что Кан не так уж и заблуждался. В конце концов, убийцей оказался Фэн, ее муж. — Мин сделал глоток из чашки, которую наполнил для него Цы. — Как странно! Фэн казался мне человеком утонченным. Я не могу понять, ради чего он пошел на столь ужасные преступления.

– Ну, она при мне редко какие-то разговоры вела. То есть сама в моем присутствии никому не звонила, а если ей звонили, просила перезвонить позже. Так что имен я не слышал.

— Да и кто мог бы это понять? Проблема в том, что мы часто пытаемся судить о безумных деяниях, сообразуясь с нашим здравомыслием. Фэн был человеком нездоровым, и только другой нездоровый рассудок мог бы найти оправдание его поступкам. И все-таки вот что сообщил мне арестованный монгол: признавшись в том, что он активно содействовал хозяину в его злодеяниях, он объяснил их жадностью Фэна.

– Какие вещи были у нее в коллекции, помните?

— Жадностью? Фэн и так был богат. Соляная торговля его супруги…

– Там много чего было. Но я все вещи вместе никогда не видел, видел только те, которые она примеривала!

— По словам Бо, она уже давно перестала приносить прибыль. Из-за приграничных конфликтов император Нин-цзун запретил торговать с Цзинь, основным клиентом Фэна. На самом деле он был разорен.

— Но какую пользу приносили Фэну убийства?

– Я понял, понял. Вот вам листок бумаги, вот ручка. Вспомните все вещи, которые Леонидова при вас примеряла. И все их запишите. Пишите так: «№ 1. Ожерелье. № 2. Серьги бриллиантовые…» Ну, и так далее. Вот, садитесь и пишите.

— Деньги и власть. Не забывайте, что Фэн взялся управлять предприятием, которым прежде занималась Лазурный Ирис, и что именно его неудачные действия привели к краху. Насколько мне известно, Фэн вступил в связь с Лазурным Ирисом, еще когда мой батюшка работал у него, и хотя ему приходилось держать связь с императорской нюйши в секрете, он уже тогда начал заниматься ее делами. Судья вложил последние средства в создание хитроумной сети с целью продажи нашим врагам секрета смертоносного оружия — секрета, способного побудить Цзинь к новому вторжению, о котором и сейчас столько говорят. Возможно даже, что в своих бредовых видениях Фэн — после предполагаемой победы Цзинь — рассчитывал получить контроль над соляной монополией. Но все это не больше чем предположения. Бо и несколько судей еще не закончили расследование.

Леонид Сазонов принялся писать, а Егоров в это время оформил протокол его допроса. И подумал, что ему придется еще раз встретиться с математиком Шварцманом и также попросить его составить такой список. И домработницу Петрову заставить это сделать. Таким путем, сличая различные списки, он сможет получить почти полную опись пропавшей коллекции. Другого способа это сделать, видимо, не существовало.

— Но как же мог Фэн дойти до открытия столь опасного оружия?

Несколько минут спустя работа была закончена. Сазонов протянул капитану листок, на котором значилось двенадцать предметов. Егоров просмотрел список, спросил для очистки совести:

— Я тоже задавался этим вопросом, и, полагаю, ответ нужно искать в семье Лазурного Ириса. Вспомните: ведь ее предок, Юэ Фэй, был одним из знаменитейших военных теоретиков Поднебесной, он первым начал применять порох в военных целях. Кстати сказать, в кабинете Фэна я нашел копию «Уцзин цзунъяо», трактата о военном искусстве, где излагаются базовые принципы боевого использования пороха. Поэтому я склоняюсь к мысли, что Фэн черпал идеи и получал поддержку у родственников жены, тем более что все они имели отношение к военному делу. Разыскания Бо как будто подтверждают мои предположения.

– Больше ничего не видели?

– Нет, клянусь, больше ничего не видел! – заверил Леонид.

— И все это ради красивой женщины. Женщины, которая в конце концов его предала.

– Ладно, Сазонов, – сказал капитан, пряча листок со списком в блокнот. – Сейчас вы можете идти. Я не буду брать с вас подписку о невыезде за пределы города Москвы, но не рекомендую покидать город. Вы можете нам еще понадобиться. Вы меня поняли?