Глава сорок вторая

Он размотал повязку и показал свою правую лодыжку. Она распухла и стала в три раза толще обычного. Большой гнойник словно пульсировал от жара в середине опухоли. В середине нарыва я увидел средоточие заражения: черное Пятно, похожее на пагубный грибок в бахромчатой кайме злой красноты.

Вертолет береговой охраны эвакуировал Пи-Джея с берега, и ему была оказана медицинская помощь. Двигатели вертолета взревели, и его вращающиеся несущие винты подняли такую массу песка, что пришлось от него отвернуться. Вертолет поднялся и полетел над водой. Звук двигателей постепенно исчез. Боковые огни вертолета прошлись по береговой линии и пропали.

— Судебное дело против поджигателей будет, наверное, объявлено послезавтра. Как думаешь, ты сможешь присутствовать? — спросил Кари.

Остались лишь грохот прибоя да свет фар пожарной машины в дальнем конце пирса. На берегу стояли три полицейские машины, пожарная машина, машина «скорой помощи» и грузовик пожарной охраны с медицинским персоналом. К этому сборищу было еще одно бесплатное приложение — смерть.

— Едва ли, разве только нарыв к тому времени прорвет, — ответил Торхалль. — Но коль сам не приду, то смогу следить за ходом дела отсюда, с этого ложа, и давать советы, коль скоро ты будешь ежедневно извещать меня о подробностях.

— Я благодарен тебе, но не могу воздать как должно за то, что ты приехал на Альтинг, — сказал Кари.

Медики производили первичный осмотр Марка. Они перевязали ему кровавую рану на голове. Мерфи нанес Марку удар разбитой бутылкой, и ему требовалось наложить швы на рваную рану на коже головы. Равно как и на колотую рану руки. Ему удалось открыть пачку марлевых тампонов из аптечки и разорвать рубашку, чтобы сделать жгут. Однако стекло глубоко прокололо ему предплечье, из-за чего Марк потерял много крови.

— Хотя бы этим могу быть полезен, — сказал Торхалль. — Твой тесть Ньяль научил меня едва ли не всему, что я знаю о законе, и я желаю, чтобы с его убийцами поступили по закону. — Он замолчал и немного подумал. — На самом деле, моя немочь тоже может пойти на пользу. Мало кто знает, что я здесь, лежу безвылазно в палатке, и я полагаю, пусть оно так и будет. Мы можем застать их врасплох. — Он взглянул на меня. — Кто этот юноша?

Я подошла к грузовику медперсонала. Лицо Марка, обычно цвета кофе, сейчас было совершенно серым. Медицинский работник проверял его на наличие сотрясения мозга, мигая миниатюрным фонариком у него перед глазами.

— Он только что приехал из Гренландии, рос там да еще в месте, которое называют Винланд.

— Это всего лишь головная боль и больше ничего, — сказал Марк.

Торхалль фыркнул.

— Вас тошнило, — сказал медик.

— Что ты знаешь о том, как собираются Флоси и его поджигатели защищать себя на суде?

— Это морская болезнь.

— Говорят, будто они хотят поручить защиту Эйольву, сыну Бельверка.

Медик опустил свой фонарик.

— По сути ему не следует заниматься этим делом, — сказал Торхалль, — но зная, как он жаден до денег, полагаю, его купят. Полезно было бы выяснить, выступит ли он против нас. — Он взглянул на меня. — Может, этот паренек нам пособит. Едва ли его здесь кто-нибудь знает, и он не будет выделяться из толпы.

— Слушаюсь, капитан.

После чего, обратясь прямо ко мне, спросил:

Он полез в грузовик за какими-то материалами. Марк сидел на заднем откидном борту, прижав ко лбу марлевый тампон.

— Готов ли ты кое-что сделать для нас? Коль тебе покажут Флоси и его ближайших, как думаешь, сможешь ли ты подобраться к ним и выяснить, как они приобретают себе союзников на законоговорении?

— Эти чертовы маленькие суденышки всегда вызывают у меня тошноту. Дайте мне что-нибудь водоизмещением эдак в сотню тысяч тонн. С атомными двигательными установками и авиационным крылом.[19]

Впервые мне выказали такое доверие, и я был польщен. — Не менее важно и то, что предложение Торхалля совпало с моими представлениями о себе. Я уже говорил, что Один — бог притворства, подслушивающий у двери, крадущий тайны, бог, чей нрав и повадки весьма привлекательны для меня. Я был один в чужой стране, и меня попросили стать соглядатаем в деле по-настоящему важном. Принять это предложение значило уважить Одина, а заодно и завоевать доверие человека, который мог рассказать мне о моей матери.

Я крепче затянула одеяло, прикрывавшее мои плечи.

— Деви Гольдман сказала, что на яхте была стрельба.

Вот так оно и получилось, что тремя днями позже я затаился в расселине скалы, скорчившись и едва дыша. Не более чем в десяти шагах от меня был Флоси, сын Торда, вожак поджигателей, вместе с двумя своими ближайшими сторонниками, которых, как я узнал позже, звали Бьярни, сын Бродд-Хельги, и Хальбьерн Сильный. С ними же был знаменитый знаток закона Эйольв. Узнать его было нетрудно, ибо он был щеголь и любил расхаживать по Альтингу в ярком алом плаще и с золотой повязкой на голове, да еще нося при себе отделанный серебром топор. Все происходило неподалеку от Ущелья Сходок, там, где нас не могли видеть снизу, с Поля Тинга. Ясное дело, что четверо мужчин отправились в это пустынное место, чтобы поговорить наедине, решив, что лучшего для свободного разговора не найти, коль скоро поставить своих людей на страже. Я же, заметив, как они пустились от кучно устроенных землянок на поле Альтинга по тропинке, ведущей на утес, догадался, куда они идут, и поперед них вскарабкался наверх и бросился на траву, чтобы не быть замеченным на фоне неба. Переведя дыхание и дождавшись, когда стихнет стук крови в ушах, я осторожно приподнял голову и глянул вправо. И тут же в страхе заполз в это свое убежище, стараясь зарыться поглубже. Четверо мужчин решили усесться в опасной близости от меня и приступили к беседе. На мое счастье, утес Тингвеллира сложен из камня, который исландцы называют hraun. Камень этот истекает из земли огненным потоком, когда боги гневаются, а потом, остывая и затвердевая, образует расселины и трещины. В одну из таких щелей я и проскользнул. Я находился слишком далеко и не слышал ничего, кроме обрывков разговора, когда кто-нибудь из них повышал голос, но что идут какие-то переговоры, было ясно. И закончились они обоюдным согласием, ибо снова со всей осторожностью выглянув из своего убежища, я увидел, как Флоси снял со своей руки тяжелое золотое запястье и надел его на руку Эйольву. А запястье это, судя по тому, как оно сверкнуло в бледных лучах солнца и как Эйольв любовно провел по нему пальцем, было недешевое. Потом Эйольв натянул запястье повыше, под рукав одежды, чтобы его не было видно.

— После, — пояснил Марк. — Мерфи удерживал ее, и я не мог как следует прицелиться. — Он отвел глаза. — У него в руках была бутылка виски, и он был готов ударить ею Деви.

Порыв ветра заставил его прищуриться. Никто из нас ничего не сказал о том, что нас тревожило больше всего: то, что Мерфи всего лишь отсрочил насилие над Пи-Джеем с помощью этой бутылки.

До того я представить себе не мог, сколь важно это соглашение. Четверо встали и двинулись вспять по тропинке, где ниже ждали их люди, а я, затаив дыханье, долго еще ждал, прижавшись к земле, пока не понял, что все ушли. Тогда я крадучись спустился и проскользнул в палатку, где совещались Кари с Торхаллем. И рассказал все, чему был свидетелем. Кари нахмурился и пробормотал что-то, мол, нужно постараться, чтобы Эйольв недолго радовался полученной мзде. Торхалль же, лежа на своей постели, остался невозмутим.

— Когда Мерфи ударил меня бутылкой, Деви вырвалась и убежала. Он погнался за ней. Он поднялся на площадку, прежде чем я пришел в себя и выстрелил четыре раза. Перед тем как выйти, Мерфи закрыл меня в каюте.

— Эйольв — хитрейший законник, — сказал он, — но и этого законника можно победить, хотя сам он так не считает.

Лицо у него было спокойным, но я покачала головой:

Судебное разбирательство, которого все ждали с таким нетерпением, началось на следующее утро. Все собрались и ждали. Сторонники Кари один за другим, встав у подножья Скалы Закона, в очередь произносили обвинения. Для того были избраны самые речистые из них, и слова закона возглашались громко и четко. Флоси, сына Торда, и его союзников обвиняли в том, что они причинили смерть сыновьям Ньяля «раной внутренностей или костей, или мозга» и требовали, чтобы обвиняемым «не давали ни пропитания, ни помощи, не указывали дороги, не укрывали», но прокляли как изгоев. Затем было выдвинуто требование, чтобы все добро и собственность обвиняемых были отобраны в счет виры родственникам убитых и людям, живущим на их земле. Только тут я и приметил, что толпа собравшихся разбилась на отдельные кучки. Не будь я приезжим, я бы сразу определил, что союзники поджигателей держатся поодаль от сторонников Кари и друзей сына Ньяля. А между ними, разделяя их, стоит большая толпа явно ничейных людей. И это было правильно, ибо люди Кари, как и поджигатели, явились к Скале Закона во всеоружии и при своих оберегах — лентах и амулетах на одежде, говорящих об их верности и готовности к бою.

— Ну и ну! Что-то здесь не так.

Я оторвала марлю. Его голову пересекала длинная рана.

Впрочем, обе стороны на некоторое время согласились в том, что разбирательство должно идти своим путем. Весь первый день суд слушал людей Кари, предъявлявших поджигателям обвинения в убийстве или заговоре об убийстве. Второй и третий день суд был занят резонами, по которым он имел власть вынести решение и решить, кто виновен. Эйольв оправдал свою славу увертливостью. Он прибег ко всяческим уловкам, чтобы умалить или отвергнуть обвинения, и даже предъявил несколько совершенно новых толкований. Кроме того, он придирчиво ссылался на мелкие нарушения в ходе разбирательства, которые, как он заявил, делают судоговорение неправомочным. Он отвергал свидетелей по самым пустяшным внешним поводам и, приводя не менее загадочные причины, принудил дать отвод стольким судьям, что сторонникам Кари пришлось вызвать и внести в список чуть ли не дюжину судей взамен. Эйольв гнул и корежил закон так и сяк, и законоговорителя, человека по имени Скафти, то и дело призывали вынести свое решение. И он неизменно соглашался с хитроумным Эйольвом.

— Бог мой, Марк, Мерфи стрелял в тебя!

— Пуля прошла по касательной.

И каждый день люди, встречавшие довольным ропотом всякий новый крючок в законе, к вечеру полагали, что поджигатели берут верх. Однако на другое утро им приходилось менять свое мнение, ибо они ничего не знали о тайном советчике Кари, Торхалле, который лежал в своей землянке и возился со своим чудовищным нарывом. Я же постоянно бегал к Торхаллю и сообщал ему о всяком новом повороте в разбирательстве. Он слушал меня, морщился от боли, и слезы текли по его щекам, и лицо его было красно. А я говорил, хотя судебные словеса были столь замысловаты, что сам я и половины не понимал. Потом Торхалль взмахом руки отпускал меня, я возвращался на суд, а сам он, ожидая от меня новых вестей, обдумывал предыдущие. Вечером они с Кари все обсуждали, а на утро Кари или его представитель появлялись перед законоговорителем и предъявляли доводы Торхалля, спасавшие их от поражения и позволявшие суду продолжить дело. Законоговоритель не раз замечал, что не видел еще человека, столь сведущего в законе. По сей день мне памятны прения по вопросу о том, имеет ли человек, владеющий одной дойной коровой, право заседать в суде как имеющий собственность. Понятно же, что имеет.

Мои ноги снова стали ватными.

— Мне следовало получше постараться ухватиться за швартовы.

После четырех дней блуждания по запутанным тропам дело наконец завершилось вынесением приговора. Несмотря на все увертки и уловки, Эйольву не удалось выиграть его, и сорока двумя судьями поджигатели были признаны виновными. И вот тут-то Эйольв нанес мастерский удар: приговор не имеет силы, заявил он, ибо число судей превышено. Их должно быть тридцать шесть, а не сорок два. Кари и его сторонники попались в ловушку, которую с самого начала расставил им Эйольв. Таков был его замысел — упорно оспаривать состав судей до тех пор, пока Кари с его сторонниками не превысят их численности. По такому поводу дело против поджигателей провалилось. А Эйольв тут лее повернул его в свою сторону. Он сказал, что иск Кари был злонамеренным, и теперь он обвиняет Кари и его сторонников в облыжном обвинении и требует, чтобы их, а не поджигателей, объявили вне закона.

Его глаза оставались холодными, но на губах появилась мягкая улыбка.

На этот раз в землянку Торхалля вместе со мной поспешил Кари, чтобы сообщить о своем поражении. Только-только перевалило за полдень, и когда мы уходили, толпа зрителей окружила Эйольва и его поджигателей и, ликуя, поздравляла их с победой. Кари откинул дверную завесу и в кратких словах изложил Торхаллю суть случившегося. Торхалль лежал навзничь на своем ложе. Он громко выругался, сел и опустил больную ногу на землю. Никогда я не видел человека в таком гневе. Торхалль пошарил под ложем и вытащил короткое копье. То было, как сейчас помню, превосходнейшее оружие — острое, как бритва, лезвие выложено тонким серебряным узором. Подняв копье обеими руками, Торхалль обрушил его на огромный гнойник на своей лодыжке. Раздался тошнотворный хлюпающий звук, и я, можно сказать, услышал, как брызнули кровь и гной. Толстый ошметок гнойника шлепнулся на землю, и по земле расплескалась черная кровь. Торхалль охнул, проткнув гнойник, но мгновение спустя он уже был на ногах и с копьем в руке — на копье так и остались куски его плоти — он выбежал за дверь, даже не хромая. Он шел так быстро, что я с трудом поспевал за ним. Я увидел, что Кари, шедший бок о бок с Торхаллем, сорвал с головы повязку, тряхнул волосами и надел шлем.

— Ты сделала все, что было возможно.

— Ты тоже. Ты спас Деви.

Торхалль ворвался в толпу сторонников поджигателей сзади. Первым ему попался один из родичей Флоси, человек по имени Грим Рыжий. Он едва успел заметить разъяренного Торхалля с копьем в руке и прикрыться щитом. Торхалль же, не останавливаясь, вонзил копье в щит с такой силой, что старый, из невыдержанного дерева щит треснул надвое. Рожон копья прошел сквозь тело Грима так, что кончик вышел из спины между лопатками. Едва Грим пал наземь, как со стороны друзей Кари кто-то крикнул:

— Ручаюсь, что она сейчас на полпути в Аризону. Я только вчера, во второй половине дня, залил полный бак бензина.

Подошел полицейский, поскрипывая форменным ремнем.

— Торхалль! Не позволим ему в одиночку мстить поджигателям!

— Мисс, надеюсь, теперь вы готовы кое-что пояснить нам.

— Через пять минут, пожалуйста.

И началась яростная рукопашная. Обе стороны выхватили оружие и бросились в бой. Так я познал, как оно в конце концов решает дела, это исландское правосудие.

Шон был мертв. Пуля попала ему прямо в лоб, как сказали полицейские. Его последние слова были напыщенно хвастливыми. Он сказал Синсе, что она дура, обзывая его за то, что у него всего один пистолет. Он был не прав. У Синсы был пистолет, засунутый в сапог. А у Шона был пистолет, в котором кончились патроны.

Синсу увезли в другой машине «скорой помощи». Выстрел из ракетницы был произведен со слишком большого расстояния, чтобы убить ее, но заряд магния взорвался прямо у нее на груди. Ее ждала тюрьма, и она останется там на долгое время. И никогда уже не будет выглядеть такой, как раньше. У меня для нее не нашлось и капли сострадания.

Я обрадовалась — Тоби был арестован. Когда он вошел в автобус, Лили Родригес уже находилась там. Как и трое полицейских из управления полиции Лос-Анджелеса. Он даже не успел оказать сопротивления. Так что теперь мы были в безопасности.

А еще я понял, как заработал Кари свою воинскую славу. Он сошелся лицом к лицу с двумя поджигателями — Халльбьерном Сильным и Арни, сыном Коля. Хальбьерн был могучий детина, приземистый и ширококостный. Он был вооружен мечом и ударил понизу, по ногам Кари. Но был он слишком неповоротлив. Кари высоко подпрыгнул, прижав колени к груди, и меч прошел под ним, не причинив ему вреда. Кари же, вновь утвердившись на земле, ударил своей боевой секирой о двух лезвиях Арни, сына Коля, и удар был нацелен столь точно, что попал в уязвимое место между плечами и шеей, проломил ключицу и разрубил грудь. Арни упал замертво. Кари успел повернуться к Хальбьерну, готовому нанести второй удар, сделал шаг в сторону и наискось полоснул секирой. Лезвие скользнуло вниз по краю щита Хальбьерна и отсекло большой палец на левой ноге. Хальбьерн закричал от боли и отпрыгнул назад. Тут подоспел один из друзей Кари, он обрушил на Хальбьерна копье с такой силой, что этот могучий человек рухнул наземь. С трудом поднявшись, он захромал, припадая на раненую ногу и оставляя на каждом шагу кровавый следок.

Марк протянул руку и убрал волосы, закрывавшие мне глаза. Одну прядь он заложил мне за ухо. В его глазах светилось спокойствие. Он кивнул в сторону берега и сказал:

— Ну, иди.

Я пошла туда, где сидел Джесси, пытавшийся согреться под одеялом, который ему выдали пожарные. Он смотрел на небо в том направлении, в котором улетел вертолет с Пи-Джеем.

Дальше же я стал свидетелем такого, подобное чему видел не более пяти раз в своей жизни, хотя довелось мне участвовать во многих битвах. Стоя чуть позади Кари, я увидел летящее копье, которое метнул в него один из поджигателей. Кари был без щита, но, ступив в сторону, левой рукой поймал копье на лету. Тогда я понял, что Кари одинаково хорошо владеет обеими руками. И я говорю, он поймал копье, повернул его и метнул вспять прямо в толпу поджигателей и их сторонников. Он ни в кого не целил, но бросил его не глядя. Копье вонзилось в толпу и кого-то убило.

— Мне нужно попасть в больницу. Я не хочу оставлять его одного, — сказал он.

— Тогда поедем.

Теперь уже противники сошлись в кучу, секлись мечами, топорами и кинжалами, метали щиты в лица друг другу, били по головам, схватывались врукопашную. То была схватка не между обученными воинами, блюдущими порядки, искусно владеющими оружием. То была безобразная, хотя и не менее опасная, драка между разъяренными хуторянами.

Он посмотрел на пирс.

— «Мустанг» достоин хороших поминок. — Он пригладил волосы рукой. — А мои колеса были на заднем сиденье.

Я попыталась рассмотреть дальний конец пирса и повернулась к грузовику медперсонала.

Поджигатели и их друзья стали отступать в беспорядке, и когда они попятились, Кари, опытный воин, начал охоту. Он выискал тех людей, которых я называл ему, тех, что подкупили Эйольва на встрече у ущелья. Один — Хальбьерн Сильный, — раненный в ногу, уже получил свое, другой был Бьярни, сын Бродд-Хельге. Увидев Бьярни среди бьющихся, Кари напал на него. В тесноте схватки Кари не мог пустить в ход секиру. Но он, опять-таки левой рукой, схватил копье, кем-то брошенное и воткнувшееся в землю, и просунул его в щель между двумя людьми. Противник же успел подставить свой щит и отразить удар, иначе копье проводило бы его. При этом Кари пришлось податься вперед, и Бьярни воспользовался этим. Он ударил мечом по ноге Кари, едва тот раскрылся. И вновь замечательное проворство Кари спасло его. Он отдернул ногу, повернулся, как танцор, на пятке, и опять ударил копьем. Спас Бьярни от смерти один из его людей, бросившийся со щитом наперерез. Копье пробило щит и распороло этому человеку бедро столь глубоко, что он остался калекой на всю жизнь. Кари отклонился назад, чтобы ударить в третий раз. Он бросил наземь секиру и, ухватив копье обеими руками, ударил прямо в Бьярни. Тот отклонился, пал на землю, и копье прошло поверху, а поджигатель вскочил на ноги и бросился наутек.

— Марк, ты не видишь машину Джесси?

Он посмотрел своим орлиным глазом и поднял большой палец. Джесси с облегчением вздохнул.

Я выпрямилась.

Теперь битва стала опасной и для зрителей. Отступающие поджигатели должны были пройти между палатками нескольких годи, друзей Ньяля. Эти годи и их люди нарочно перегородили дорогу, встретив злосчастных поджигателей тычками и насмешками. Тычки вскоре превратились в удары, и казалось, что весь Альтинг вот-вот втянется в общую битву. Человек по имени Сельви, который не держался ни чьей стороны, стоял рядом со своей палаткой, мимо которой бежали поджигатели. Сельви готовил пищу, большой котел с кипящей водой висел над огнем. Он неразумно укорил поджигателей в трусости, как раз когда Халльбьерн Сильный проходил мимо. Халльбьерн, услышав обидное слово, схватил того человека и сунул головой в котел.

— Дай мне ключи. Я пригоню его.

Джесси продолжал смотреть на небо.

— Может быть, на этот раз он испугается по-настоящему.

Кари и его союзники прогнали поджигателей через палатки и дальше до самого берега реки Оксар. Обе стороны уже понесли потери. Флоси направил копье, убившее одного из сторонников Кари; кто-то вырвал это копье из трупа и метнул его в Флоси, ранив его в ногу, хотя и не сильно. Но среди всех отличался Кари. А из тех, кто унизил его на суде, главным был Эйольв-законник. Кари жаждал отмщения. Когда поджигатели, ища спасения, пустились вброд по отмелям, Торгейр Ущельный Гейр, который сражался на стороне Кари, заметил алый плащ законника.

В его глазах отразилось страстное желание. Я упала духом.

Я могла ничего не говорить из того, в чем мне признался Пи-Джей. Я могла защитить хрупкое примирение Джесси со своим братом и тоже надеялась, что произошедшая катастрофа в самом деле напугала Пи-Джея.

— Вон он, отплати ему за запястье! — крикнул Торгейр, указывая на Эйольва.

Пи-Джей допустил убийство Бриттани Гейнс. Допустил из-за страха и из-за любви к Синсе Джимсон. Если бы я рассказала все это полицейским, Пи-Джей попал бы в тюрьму. Если бы я сказала об этом Джесси, то нанесла бы ему глубокую душевную рану. После всего того, что ему пришлось пережить, могла ли я допустить такое?

Он поднял глаза и посмотрел на меня. Губы у него были почти такими же синими, как у Пи-Джея.

Кари выхватил копье у человека, стоявшего рядом с ним, и бросил его. Копье летело низко и попало Эйольву в живот, и убило его.

Пи-Джей заманил доверчивую подружку и обрек ее на смерть. Если не мне защитить честное имя Бриттани, то кому еще?

И я знала, что у Джесси достаточно сил для того, чтобы услышать это. Он возненавидел бы меня, если бы я поступила иначе. Я просто должна была сказать правду. И эта правда могла покончить со всем, что было для него дорого, здесь и сейчас.

После смерти Эйольва бой стал затихать. Противники обессилели, и сторонники Кари не хотели идти за реку и на подъеме драться с поджигателями. Было брошено еще одно, последнее, копье — никто не видел, кто его метнул — и оно попало в еще одного поджигателя. Подошли несколько главных годи, среди них Скафти Законоговоритель со многими своими сторонниками. Они разделили сражающихся и велели им прекратить бой. Довольно проливать кровь, сказали они. Пора заключить перемирие и попытаться уладить ссору.

Он почувствовал мое душевное состояние и взял меня за руку:

— Что происходит?

Тогда я удивился, узнав, что раздор и убийство в Исландии можно оценить в деньгах. Полдюжины годи собралось перед Скалой Закона и образовали на скорую руку суд, чтобы посчитать, кто кого убил, сколько стоит погибший и кто должен выплатить возмещение. Совсем как купцы, торгующиеся о цене мяса.

Я села и рассказала ему все.

Глава сорок третья

Усталые воины, только что рубившие друг друга, теперь стояли, опираясь о свои щиты, или сидели на земле, отдыхая и слушая, как годи ведут подсчет. Убийство такого-то человека приравнивалось к убийству другого на другой стороне, такая-то рана оценивалась во столько-то марок серебра, но затем эта сумма приравнивалась к ранению с противоположной стороны, и так далее. Под конец годи решили, что потери, понесенные поджигателями в битве на Альтинге, равны смертям, которые они причинили сторонникам Кари, и что обе стороны должны заключить мир и отказаться от прав на возмещение. И с тем небывалым событием, которым все началось, — сожжением Ньяля и его семьи — было тоже улажено. За смерть Ньяля следовало уплатить виру, равно и за смерть его жены, а поджигатели были объявлены вне закона. Флоси на три года запрещалось возвращаться в Исландию, а четверо самых неистовых из поджигателей — Гуннар, сын Ламби, Грани, сын Гуннара, Глум, сын Хильдира, и Коль, сын Торстейна, — изгонялись безвозвратно. Однако ради мира приговор об изгнании вступал в силу не ранее следующей весны, чтобы главные совершители зла могли за зиму устроить свои дела, прежде чем навсегда покинут Исландию.

Небо прорезал какой-то странный свет. Солнечный луч пробежал по темным облакам и дубам. Замерцали темно-красным светом бугенвиллеи, росшие вдоль забора, и ярко-желтым те, что росли у кучи древесного угля. Засунув руки в карманы джинсов, я смотрела, как Марк бросает свой шерстяной походный костюм в кузов машины.

Деви доехала на его машине только до дома Лавонн, где она и пребывала под домашним арестом по настоянию родителей. Их настоятельным просьбам она безоговорочно подчинилась. Марк надел свои очки и медленным шагом направился ко мне.

Единственный, за кого никто не платил и не требовал виры, был Эйольв. Все согласились, что из-за его нечестных поступков о суде пошла дурная слава. Один за другим воинственные хуторяне обменивались рукопожатиями, и так завершилась самая ужасная во всех отношениях битва, какая когда-либо имела место перед Логбергом — Скалой Закона.

— Погода нелетная, — сказала я.

Он оглянулся за горизонт.

— Не такая уж и нелетная, если подняться повыше.

ГЛАВА 11

— Тогда выпьем за полет. За чистое небо и за попутный ветер, — сказала я. — Береги себя.

Он кивнул.

— Изгнание на три года — с этим я могу согласиться, однако такая жизнь не для тебя, парень, — заявил Кари тем же вечером.

— Увидимся, — сказала я.

— Еще бы.

Действуя быстро и ловко, он обнял меня, отклонил мою голову назад и начал целовать. Спокойно и уверенно, не торопясь. Когда я прижалась к его груди, мое сердце буквально колотилось.

Он вспомнил обо мне после побоища и позвал меня в свою землянку. Там он рассказал мне все, что мог припомнить о жизни моей матери Торгунны на Оркнеях — в том числе и подробности, мною уже рассказанные, — а теперь старался объяснить мне, почему я должен позаботиться сам о себе. Когда годи объявили свое решение у Скалы Закона, один только Кари не согласился с их суждением. Он отказался признать, что убийства и членовредительство, случившиеся в этой схватке, могут быть приравнены к убийствам Ньяля и его семьи, совершенным поджигателями.

— Это для того, чтобы ты знала, — сказал он.

И я знала. Марк Дюпри никогда не выходил из поля зрения радаров. Он очаровательно улыбнулся и уехал.

— Перед лицом знатнейших годи этой земли я объявил, что продолжу мстить поджигателям, — продолжал он. — Это значит, что рано или поздно меня приговорят к изгнанию и заставят покинуть Исландию. Если приговор будет мягким, меня изгонят на три года. Если же я вернусь до истечения этого срока, приговор станет жестче, и меня изгонят до конца жизни. Тот же, кто объявлен вне закона, но находится в Исландии, считается преступником. Всякий человек ему враг, если только его друзья не рискнут взять его под защиту. Его молено убить, и убивший имеет право завладеть его имуществом. Такая жизнь не для тебя.

Он ехал по солнечной стороне. Я махала ему рукой, прикрывая другой глаза, когда на улицу повернул «мустанг». Они остановились. Было слышно, как мужчины обменялись прощальными приветствиями.

Когда Джесси остановился у бордюрного камня, его стереосистема наигрывала «Рожденный для того, чтобы бежать» Брюса Спрингстина. Саксофон «Большого Человека» буквально сотрясал ветровое стекло. Джесси опустил стекло.

Я упрашивал Кари позволить мне и дальше служить ему. Но он отказал мне. Ему не нужны ни помощники, ни спутники. Мстить он будет один, а тринадцатилетний паренек станет ему помехой. Однако есть у него предложение: мне следует отправиться на Оркнеи, ко двору ярла, и самому узнать побольше о своей матери.

— Ты готова к поездке? — спросил он.

— Если кто и знает что-нибудь о твоей матери, так это мать ярла, коль она еще жива. Эйтни ее имя, они с Торгунной очень неплохо ладили. Обе родом из Ирландии и часто просиживали часами, переговариваясь по-ирландски.

— Не совсем. Выходи.

Он пришел в замешательство и недовольно поморщился. Я придержала открытую дверь, облокотившись на нее, и он вынул с заднего сиденья свою коляску.

К тому же он обещал, что возьмет меня с собой, коль скоро сам когда-нибудь окажется на Оркнеях. Так я был вознагражден за соглядатайство на Альтинге.

— Виделся с Пи-Джеем? — спросила я.

Он кивнул, избегая смотреть мне в глаза.

— Он собирается выступить в суде. Его обвиняют в недоносительстве. — Джесси вышел из машины. — Он проведет год в окружной тюрьме.

Сообщение Кари о том, что на Оркнеях от самой матери ярла я могу узнать что-то верное о моей родной матери, совершенно изгнало из мой головы прежнее, не слишком обдуманное намерение прилепиться к Гудрид и Торфинну. До закрытия Альтинга оставалось еще шесть дней, народ разъезжался по домам, а я провел эти шесть дней, переходя от землянки к землянке самых зажиточных хозяев в поисках работы. Я предлагал себя в работники, надеясь провести осень и зиму на каком-нибудь хуторе, занимаясь теми же скучными делами, какими занимался в Гренландии. Я получил бы стол и кров, а по весне скромную плату. Я понимал, что расплатятся со мной скорее всего товаром, а не звонкой монетой, но и того бы хватило, чтобы уплыть на Оркнеи. С виду я был щупловат, и хозяева хуторов не зарились на меня. Зимой лишние руки не нужны, а лишнего работника нужно кормить из зимних запасов. Да еще беда — ведь никто не знал, кто я такой. В плотно сбитом обществе исландцев это большой недостаток. Ибо там о каждом все известно — откуда родом и кем слывет. Люди же, к которым я обращался, знали только, что рос я в Гренландии и некоторое время провел в Винланде, о котором мало кто слышал. Смущал их и мой разговор, не как у обычного работника — за это следует благодарить Гудрид, — и что явно я не раб по рождению, хотя порою замечали, что зелено-серые глаза выдают во мне чужеземца. Цвет глаз, полагаю, унаследовал я от Торгунны, но сказать им, что я сын Торгунны, никак не мог. Это было бы крушением всех надежд. Я пытался исподволь вызнать о своей матери, не говоря, зачем мне это нужно. И ничего хорошего в ответ не получал. Собеседники обычно отпускали замечания насчет «иноземных ведьм» и говорили о чем-то, именуемом «привидениями». Не желая казаться чрезмерно любопытным, я не стал продолжать расспросы. Так что за исключением Кари никому я не открыл своего происхождения.

Принимая во внимание все обстоятельства дела, наказание было легким. Джесси подал назад. Мы молча смотрели друг на друга. Он не мог сказать, что был доволен, а я не могла высказать по этому поводу сожаления. Так сложилось. А как обстояли дела между нами? Никаких «если», никаких откатов назад, никаких «когда-нибудь». Только вперед.

Я вынула из кармана конверт.

Так моя безымянность, которая помогала мне следить за поджигателями, теперь стала помехой. И я встревожился, что не найду пристанища на осень и зиму. Однако некий человек догадался, кто я такой, и не сводил с меня глаз.

— Сделка.

То был сам Снорри Годи, могущественный вождь рода, чья сводная сестра Турид, дочь Барка, украла постельный полог моей матери во Фродривере.

— По части чего?

— Ключи.

Едва из Гренландии прибыл Торгильс, да еще годами равный сыну Торгунны, Снорри Годи сразу заподозрил, кто я есть. Он держал свое знание при себе, как ему и присуще. Он был человек, который всегда хорошенько все обдумывал, прежде чем действовать, взвешивал все за и против, а потом выбирал нужный час. Он ждал, пока в предпоследний день Альтинга я сам не пришел к его палатке, ища работы. Он и виду не подал, что знает, кто я, но велел отправиться на его хутор, в место под названием Тунг, в пяти-шести днях езды к северо-западу в низовье долины под названием Селингсдал.

— Делани? — Он в полном недоумении взял конверт и открыл его. — Это чек.

— Это мое самое лучшее предложение. Хочешь — принимай его. Не хочешь — не надо.

Вежливость Снорри никак не соответствовала его славе человека властного и могучего, и было бы затруднительно дать ему прозвище по его внешности — не понять, какого возраста, ровно приятный в обращении, с правильными чертами лица и бледной кожей. Волосы, когда-то желтые, выцвели к тому времени, когда я его встретил, равно как и борода, имевшая когда-то рыжеватый оттенок. В общем, все у Снорри было какое-то блеклое, в том числе и глаза. Но стоило только заглянуть в них, как становилось ясно, что блеклость эта не от безразличия, но только прикрытие. Снорри смотрит на тебя своими спокойными серыми глазами и без всякого выражения на лице, и невозможно понять, о чем он думает. Говорили, мол, о чем бы он ни думал, лучше быть на его стороне. Советы его были верными, и враги боялись его.

— Что все это значит?

— Я покупаю «мустанг». Он же объявлен в продажу. Так ведь?

Снорри обратил свой спокойный взгляд на меня, когда я предстал перед ним в день прибытия на его хутор. Он сидел на скамье в дальнем темном углу главного дома.

— Мое намерение вполне серьезно.

— Ты, верно, сын Торгунны, — спокойно сказал он, и нутро у меня все сжалось.

— Мне нужно было когда-то освободиться от «Эксплорера». А этой лошадке требуется хорошая конюшня.

Я кивнул.

— Ты уверена, что хочешь потратить на него деньги? — Он посмотрел на чек. — Я знаю, что ты отказалась от предложенного тебе Лавонн места.

Я разговаривала с ней час назад. Сказала, что весьма польщена предложением, но предпочитаю работу на собственный страх и риск. Она приняла мой отказ вполне благосклонно. И я почувствовала себя свободной так, словно над головой у меня было чистое небо, а в лицо дул попутный ветер.

— Ты владеешь какими-либо из ее способностей? — продолжал он. — Ты пришел, потому что она тебя прислала?

— Уверена. — Я протянула руку. — Договорились?

Я не понял, о чем он говорит, и стоял молча.

Лицо у Джесси перекосилось. Он отклонился назад, пробежал взглядом по плавным обтекаемым контурам машины и вручил мне ключи.

— Конюшня красавчика дома. И мне придется позаимствовать его у тебя, пока я не куплю другой выезд.

— А я тем временем совершу пробную поездку.

— Позволь сказать тебе, — продолжал Снорри, — твоя мать покидала нас очень неохотно. Многие месяцы после ее смерти во Фродривере являлось привидение. Всем известно о явлении твоей матери, совершенно голой, когда ее тело везли хоронить. Но это еще не все. Много смертей случилось после того во Фродривере. Вскоре после нее там умер пастух, и умер он при таинственных обстоятельствах, и его draugar, его не-мертвое, часто являлось на хутор и устрашало всех в доме. Draugar даже побил одного из работников. Он встретил его в темноте у конюшни и сбил с ног с такой силой, что работника пришлось уложить в постель. Но он так и не оправился, умер через несколько дней. Говорят, просто-напросто от страха. Потом и его draugar присоединился к пастуховому и стал мучить людей. Вскоре полдюжины работников хутора, по большей части женщины, заболели и тоже умерли в своих постелях. Потом Тородд, человек, давший кров твоей матери, когда она приехала с Оркнеев, утонул вместе со своей лодкой и людьми, отправившись за припасами. Призрак Тородда и призраки его шестерых людей стали появляться в доме. Они входили, садились у огня в своих промокших одеждах и сидели так до утра, а потом исчезали. И еще долгое время после этого слышали странные шорохи и поскребывания по ночам.

— Ну что ж, это справедливо.

— Садись. — Я открыла дверцу и села за руль. — Я могу как следует газануть, а?

Я молчал, не понимая, к чему клонит Снорри. Он же, замолчав, глядел на меня так, словно судил.

— Да. Только помни, что двигатель у него значительно мощнее, чем у «эксплорера». И куда же мы поедем?

Я завела двигатель. Подождала, когда Джесси сядет на сиденье пассажира.

— Ты знаешь моего племянника Кьяртана? — спросил он.

— Ленч? — спросила я.

— Едва ли, — ответил я.

Он захлопнул дверцу.

— И обед.

— Он единственный смог успокоить привидения, — продолжал Снорри. — Потому я и пришел к выводу, что всему виной дух твоей матери — ведь при жизни она вожделела именно этого молодого человека. Полагаю, что даже став призраком, она вожделела к нему, пока не поняла, что не вызывает у него желания. В самый последний раз она пришла в обличье тюленя, высунув голову из-под пола дома во Фродривере. Она посмотрела на него умоляющими глазами, и Кьяртану пришлось взять молот и вогнать ее голову обратно в землю. Он бил со всей мочи, пока она наконец не оставила его в покое.

— Наверное, будет лучше, если мы присоединим сюда еще и завтрак.

Я все еще не знал, что сказать. Неужели моя мать действительно так влюбилась в какого-то юнца, всего на три года старше меня теперешнего? Думать об этом мне было неприятно, но по наивности я еще не понимал, как может женщина до беспамятства увлечься мужчиной, или наоборот.

— Тебе понадобится большой отрезок пустой автострады, чтобы понять, что это за машина.

Я взялась за рукоятку перемены передач.

Снорри проницательно глянул на меня.

— Как насчет Лас-Вегаса?

— Ты следуешь Белому Христу? — спросил он.

Думаю, что Джесси пытался погасить непроизвольно возникшую улыбку. Он надел солнечные очки с большими стеклами, поменял запись в стереосистеме и включил ее на полную громкость. В воздух ворвался звон гитары Брюса Спрингстина и повис в нем. Струна никак не входила в резонанс, пока не зазвучали в полную силу джаз-банд, фортепьяно, а барабаны не заиграли свои поразительные пассажи, издавая все более высокие, летящие в никуда звуки. Это была песня «Она та, единственная».

— Не знаю, — запинаясь, ответил я. — Моя бабка построила церковь для него в Браттахлиде, но ею не очень часто пользовались, по крайней мере пока Гудрид, которая за мной присматривала, не увлеклась и не стала туда ходить. В Винланде у нас не было церкви, но ведь и капища исконных богов тоже не было, только маленький алтарь, который поставил Торвалль.

— Поехали, — сказал он.

Я нажала на газ.

— Расскажи мне о Торвалле, — попросил Снорри, и я начал описывать этого своенравного старого охотника — как он веровал Тору, как таинственно исчез, и все решили, что его убили скрелинги.

Снорри ничего не говорил, разве что время от времени задавал вопрос, поощрявший меня продолжать. Когда я поведал Снорри о Тюркире и о том, как работал с ним в кузне и узнал кое-что об исконных путях, Снорри подверг меня дотошному допросу о прошлом Тюркира и о том, что морщинистый и иссохший германец успел рассказать мне о разных богах и об их житиях, и о том, как был создан мир. Иногда он просил меня повторить сказанное. Трудно было понять, что думает Снорри, но в конце концов он встал и велел мне идти с ним. Не говоря больше ни слова, он вывел меня из дома и привел к одному из коровников. Это был всего лишь сарай и со стороны выглядел как обычный хлев, разве только круглый, а не прямоугольный, и крыша была выше и круче обычной. Снорри распахнул дверь и закрыл ее за нами, когда мы вошли, так что стало темно.

Когда глаза привыкли к полумраку, я не увидел там стойл для коров. Внутри было пусто. Только голый земляной пол и торчащие из него кругом деревянные столбы, поддерживающие высокий шатер крыши, с отверстием вверху для света. Тут я понял, что столбы эти вовсе необязательны для такого сооружения.

— Я выстроил его четыре года назад, когда переехал сюда из отцовского дома, — говорил Снорри. — Он немного меньше изначального, но это неважно. Важно вот что.

Он стал в центре круглого земляного пола, и тогда я увидел там плоский круглый камень, очень древний и почти черный, прямо под отверстием в небо. Камень обычный, природный, не покрытый резьбой и не обтесанный. По поверхности его были разбросаны выбоины и впадины, так что был он очертаний не совсем правильных. Наверху же имелось углубление наподобие миски.

Снорри осторожно подошел к нему и вынул что-то из миски. То было обручье, явно из железа и ничем не покрытое. Снорри погладил гладкую поверхность — обручье, видно, много носили — потом надел на правую руку, натянув немного выше локтя. И повернулся ко мне.

— Это кольцо жреческое, кольцо Тора. Оно принадлежало моему отцу, и для меня оно столь же ценно, как крест Белого Христа. Я пользуюсь им, потому как знаю, что бывают времена, когда Тор и другие боги могут помочь нам здесь, в Тунге, как помогали до того моему отцу и деду.

Он стоял в столбе света, проникавшего через дымник, так что я мог видеть его лицо. Голос его звучал обыденно, в нем не слышалось ни таинственности, ни благоговения.

— Когда Кьяртан и другие явились ко мне за советом, как быть с привидениями, я пошел в храм и надел это обручье. Когда я думал о привидениях и смертях, мне пришло в голову, что смерти могут быть как-то связаны с кроватными занавесями твоей матери. Она-то сказала, что их следует сжечь, но Тородд, подстрекаемый своей женой Турид, не сделал этого. Они сохранили немного постельного белья, и почему-то это стало причиной смертей и недугов. Тогда я велел собрать все до последнего лоскута — белье, простыни, занавеси, полог — все, и предать огню, и когда так сделали, недуги и смерти прекратились. Вот как Тор помог мне все понять.