– Именно эту задачу мы и старались решить, – ответил Хоснер. – Я думаю, Риш убедит их, что мы полностью обескровлены. Он может это сделать. Теперь у него есть пленница, и все, что она скажет, Риш может перевести так, как ему заблагорассудится.

— Почему Харли в последний момент пошла против Кенни?

— Не знаю. Кенни помог Яго вцепиться в нее мертвой хваткой. Может быть, она решила, что пора со всем этим кончать, и воспользовалась случаем. А может, просто ненавидела Кенни.

Воцарилось глубокое молчание. Каждый из мужчин создавал свой собственный образ Деборы Гидеон в плену у Ахмеда Риша: голая, оскверненная, сломленная, одинокая… умирающая. Хоснер надеялся, что она облегчит свое положение тем, что расскажет им все, что знает. Знает она вовсе не много, и знания ее не стоят пыток и мучений, которых будет стоить молчание. Но страшно, если они все равно будут ее пытать, просто так, ради собственного удовольствия. Вызвать в себе гнев к Ришу не удалось – рождалась лишь жалость к девушке. А гнев в отношении Риша стал бы чистой воды лицемерием, что засвидетельствовал бы Мухаммед Ассад.

— Кстати, что с ним?

Беккер соорудил себе сигарету из трубочного табака Берга и метеосводки. Откашлялся и нарушил молчание:

— Кенни проходит курс интенсивной терапии, а реабилитационный его ожидает в не самых приятных местах. На свободу он не выйдет.

– Каковы наши шансы сейчас?

Джесси взялся за ободы, приводящие в движение коляску. Руки у него тряслись — признак того, что ему пришлось вынести слишком многое.

Хоснер знал, что Беккер вовсе не болтун.

— Так, значит, все кончилось?

– Точно такие же, как и раньше, – сказал он и продолжил, словно размышляя вслух: – У нас почти тридцать винтовок и автоматов, но боеприпасов в расчете на единицу не больше, чем прежде, около сотни патронов на каждую, как мне представляется. Укрепления разрушены, а у нас не осталось ни энергии, ни воды, чтобы их починить. Мы уже пустили в ход все наши хитрости, а второй раз одним и тем же их уже не обманешь. Брин мертв, и прибор ночного видения тоже, возможно, доживает последние часы. И как ни крути, осталось всего лишь десять обойм для «М-14». Двое моих людей пытаются пристроить ночной прицел на «АК-47». – Он еще раз приложился к бутылке и проглотил вино как можно скорее, стараясь не чувствовать вкуса. – Кстати, как действует керосин?

Кончилось? Я подумала о друзьях, которых он потерял, о травмах, физических и моральных, от которых он вряд ли оправится.

— Да, кончилось. — Я положила ладонь поверх его руки.

Беккер улыбнулся:

Джесси взглянул на меня.

– Трудно поверить, что рецепты оказались настолько неточными. Я просто не представляю, как получилась эта смесь.

— Ты здесь. Как всегда. — Он переплел свои пальцы с моими. — Что будем делать?

«Поступим в цирк, — подумала я. — Дорогие зрители! Перед вами плутониевая бомба, критическая масса которой только что оказалась превышенной во много раз. Как будем разряжать?»

Хоснер кивнул:

— Ты любишь меня? — спросила я.

— Безусловно. А ты любишь меня?

Я сжала его руку обеими ладонями.

– Только не говорите ничего раввину, а то придется нам выслушать проповедь, что-нибудь насчет священного масла. Во всяком случае, у нас совсем закончилась тара, и почти все «коктейли Молотова» уже израсходованы. – Он прикончил вино и позволил бутылке упасть на пол. – Но ты ведь спрашивал о шансах. Шансы во многом зависят от противника. Мы не диктуем здесь свои условия и можем только ждать следующего хода противника. – Он опустил глаза на листы бумаги, лежавшие на коленях. Посмотрел на фотографию Риша. – Ахмед, – тихо произнес он, – если в твоей голове осталась хоть толика здравого смысла, ты выметешься к черту из Вавилона, прежде чем он станет твоей могилой. Но разумеется, ты этого не сделаешь.

— Джесси, ты мой любовник, ты мой играющий тренер, ты ангел, сидящий на моем правом плече, и дьявол, сидящий на левом. Ты воздух, которым я дышу. Да, я тебя люблю.

24

— Ты считаешь, что мы созданы друг для друга?

Тедди Ласков взглянул на фотографию Риша:

Он был настолько серьезен, что я смутилась.

– Поговори со мной, Ахмед.

Ицхак Талман отхлебнул глоток портвейна и пролистал выданное ему досье Риша:

— Похоже, мы спасли друг другу жизнь. Давай занесем сей факт в список положительных ответов.

— Ты считаешь, нам следует начать все снова?

– Почему до сих пор мы от него ничего не слышим? Чего он хочет?

— С самого начала? — переспросила я, внезапно охрипнув. — Да. Только без свидания на платформе грузовика.

В кафе было шумно и тесно, и почти каждый разговор касался миссии мира. Казалось непатриотичным говорить о чем-нибудь еще. Все посетители узнали двух бывших генералов, но никто не смотрел на них прямо, чтобы не ставить в неудобное положение.

— Тогда я делаю тебе предложение. Эван Делани, ты согласна стать моей женой?

Ласков пил водку.

— Думаю, что да.

– Не верю, что он захватил их. Если бы они оказались в плену, Риш связался бы с нами.

Я поняла, что сжимаю его руку так, словно собираюсь раздавить, как грецкий орех. Ослабив рукопожатие, я снова посмотрела на море.

– Но если они не в плену, Тедди, то это значит, что они погибли.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Ласков перегнулся через стол, расплескивая водку:

«Вряд ли», — подумала я, чувствуя одновременно печаль и облегчение.

– Живы! Я точно знаю. Чувствую.

— У меня все хорошо.

– Значит, в плену? Так где же?

— У меня тоже, — выдохнул Джесси. — Приглашения на свадьбу разосланы?

– В Вавилоне.

— Прости, не успела этим заняться.

— Платье готово?

Слово удивило его так же, как и Талмана. Возможно, потому, что они использовали еврейское слово shrym – пленник, а не выражения типа «взятый в заложники» или «взятый в плен». Словесные ассоциации казались неизбежными. Наверное, не последнюю роль здесь сыграла водка. А может, это было нечто большее, чем просто словесная ассоциация, смешанная с алкоголем.

— Вчера.

— Оптимистка.

– Вавилон, – повторил Ласков и вдруг почувствовал, что так оно и есть. – Вавилон, – произнес он снова, вставая и переворачивая свой стул. – Вавилон! – прокричал он, и все головы повернулись в его сторону.

— Я в курсе.

Талман взял его за руку, но Ласков вырвался. Засунул бумаги в портфель и выбежал на улицу, предоставив Талману расплачиваться за двоих.

— Билеты на Гавайи куплены?

На улице Талман вскочил вслед за Ласковым в такси, когда оно уже тронулось с места.

— Только попробуй сдать их, и я сверну тебе шею.

– Иерусалим! – прокричал Ласков водителю – Срочное дело государственной важности!

Теперь, по прошествии, казалось, целой вечности, он улыбнулся.

Талман захлопнул дверь, а водитель, которому уже было не привыкать превышать скорость, когда клиент кричал о государственной важности, пересек площадь Святого Георгия и повернул на дорогу в Иерусалим.

— Пятьсот канапе заказаны?

– Вавилон, – снова произнес Ласков, на этот раз уже спокойнее.

— О, к черту, — ответила я, гладя Джесси по голове. — Я отдам их кузине Тейлор.

— Боже, как же я скучал по тебе.

Водитель взглянул через плечо, а потом в зеркало заднего вида, изучая лица своих пассажиров.

Он положил мне на лицо руки. Я наклонилась и поцеловала его.

– Вавилон, – повторил Талман с меньшей долей уверенности. – Да, вполне возможно, Вавилон.

* * *



– Вавилон, – сказал Яков Хоснер. Он внимательно смотрел на досье Риша. – Вавилон во всей своей заброшенности представляет собой зрелище не столь ужасное, как человеческий ум, разрушенный до основания.

Покинув Джесси, я поехала в Голиту. Мне было нужно сделать последнюю остановку, задать последний вопрос и принять последние меры предосторожности.

Он где-то прочитал это. Хоснер обнаружил на полу начатую бутылку вина из пайка Кана и поднял ее.

Вокруг «Мако текнолоджиз» стояли охранники. И неудивительно: представители средств массовой информации слетелись на скандал как мухи на дерьмо. Репортеры толпились перед главным входом. Я протиснулась к двери. Ко мне, позванивая ключами, направился охранник. Это был Лен, хахаль Эмбер.

– Хорошее вино… вполне подходящее.

Подойдя ко мне, он скрестил на груди руки:

Приложился к бутылке, но, сделав один глоток, уже не смог больше пить и выплюнул все, что набрал в рот.

— Я обязан спросить вас о деле, по которому вы пришли.

– Если мне суждено когда-нибудь вернуться в Хайфу, я посвящу свою энергию и все свои многосторонние таланты налаживанию производства хорошего местного вина.

— Мне нужно переговорить с Джорджем Руденски. Пропустите меня, пока я не рассказала всем, как младший гонялся за мной, размахивая ножом для разделки мяса.

На Беккера не произвели особого впечатления ни эрудиция Хоснера, ни его планы на будущее.

Охранник посторонился. Я подошла к конторке Эмбер.

– Что меня действительно бесит, – заявил он, – так это то, что мы вынуждены сидеть здесь и ждать этого сумасшедшего. Мы не владеем ситуацией.

— Позвоните папуле, — велела я.

– Может быть, что-то изменится, – ответил Хоснер. – Может, скоро мы пойдем в наступление.

Эмбер подалась к телефону: прическа растрепана, макияж потек, взгляд бегает. Все встало на свои места. Я поняла, что не зря ее подозревала.

Берг уловил сигнал опасности. Напрягся:

– Что это значит?

— Вчера вечером, когда вы позвонили мне… — начала я.

Хоснер выпрямился на своем сиденье:

У Эмбер задрожали губы.

— Вы звонили по просьбе младшего, так ведь?

– Возможно, сейчас они уже вернулись в свой лагерь у ворот богини Иштар. Если собираются снова атаковать на заходе луны, то прежде всего они вернутся сюда и соберутся на исходном месте недалеко от основания склона. Такова военная процедура. Самой заметной точкой на местности, подходящей для этого, будет городская стена. Там мы можем устроить засаду. Достаточно будет десяти – пятнадцати человек.

— Я не хотела… Я хочу сказать… Я не думала…

— Какой хороший новый автомобиль стоит вон там, — кивнула я в сторону парковки. — Я видела его, когда приходила сюда в последний раз. Он гораздо лучше велосипеда.

Берг покачал головой:

Губы Эмбер заходили ходуном.

– Ради Бога, Хоснер, не начинай корчить из себя генерала. Все, что мы можем сделать, так это постараться не пускать их сюда, на вершину. Мы не можем посылать кого-то за пределы периметра. Если отряд, который ты хочешь отправить вперед, не найдет их, нам очень будет не хватать людей во время атаки.

Я приблизилась к ее лицу:

– Тогда они смогут атаковать с тыла, – парировал Хоснер. – Или напасть на их лагерь, убить раненых и санитаров, уничтожить линии связи и оборудование, сжечь запасы и, может быть даже освободить Дебору Гидеон.

— Его подарил вам Кенни, так? Плата за услуги?

Несколько секунд Берг смотрел отсутствующим взглядом поверх своей горящей трубки.

Зазвонил телефон, но поднимать трубку она не стала.

– Кто же ты такой, Хоснер? Атилла или все же глава службы безопасности? Добить раненых, сжечь склады – ты что, с ума сошел? Тебе явно вреден лунный свет.

— Могу представить себе, как все было. Вы положили пару пилюль в мой стакан на вечеринке в честь будущей невесты, а Кенни в благодарность за это купил вам машину.

Эмбер зашмыгала носом.

В разговор вступил Беккер.

В холле появилась секретарша Джорджа и назвала мое имя.

— Здесь, — откликнулась я.

– Он сумасшедший по крайней мере столько времени, сколько я его знаю, – заметил он, и в его словах далеко не все было шуткой.

— Пройдемте.

– Нам просто необходимо что-то делать, – настаивал Хоснер. – Самое меньшее, что мы могли бы предпринять, это послать людей за водой к подножию западного склона.

Джордж сидел за столом размером с настоящий танк. Волосы у него были аккуратно уложены, но сам он выглядел каким-то помятым.

— Прошу прощения за нежданный визит, — сказала я. — Обещаю, что представление в присутствии его королевского величества дается в последний раз.

Берг вновь отрицательно покачал головой:

— Начинайте свой монолог, — ответствовал Джордж.

– Если там остался в живых хоть один ашбал, с водой ничего не получится. Склон слишком крут – по сути, это стена. Мы пошлем людей на самоубийство. Разумеется, мы с легкостью найдем немало добровольцев, но, повторяю, я не могу отправить кого-то за линию укреплений. Боюсь, что дело касается и наблюдательных постов. Это было бы убийством.

— Мне известно, что вы прибегали к услугам Тима Норта и Джакарты Риверы.

Сейчас Берг ощущал большую уверенность в своих способностях командовать людьми. Ведь во время операции Хоснер в определенном смысле покинул его, но позиции Берга от этого лишь укрепились. Люди видели его на холме, видели в нем командира, и это не могло не нравиться. Непричастность Берга уже не удовлетворяла. Он знал, что в состоянии столкнуться с Хоснером лбами, и тому придется прислушаться к его мнению.

Он внимательно посмотрел на меня из-под мохнатых бровей. Догадаться, о чем он подумал, было трудно.

– Крепкая, надежная оборона. Никаких экскурсий. Воду надо экономить. Никаких наблюдательных постов. Нам нужно спрятаться под панцирем, как черепахе, затаиться и не высовываться, пока кто-нибудь не обнаружит, что мы здесь.

— Вы просили их серьезно разобраться с электронными шантажистами. Вам было известно, что в компании происходит что-то неладное, и вам хотелось выправить положение.

Хоснер поднялся и долго, пристально смотрел на Берга:

Он начал складывать из авторучек батарею реактивного миномета.

– Знаешь, мне казалось, что обращение наших пацифистов в убежденных киллеров – это чудо. Но еще большим чудом оказалось превращение Исаака Берга из тихого, незаметного, почти прозрачного работника разведки в реального человека. Из плоти и крови. И даже с собственным мнением. Фельдмаршал фон Берг. Так, значит, тебе это понравилось, а? Оказывается, приятно чувствовать себя королем на холме, хозяином своей собственной судьбы и держать в своих руках судьбы множества других людей. Соверши ты сегодня вечером ошибку, ты оказался бы не более мертвым, чем если бы ошибку совершил я. Но если победишь – а вот оно, Исаак, – если ты одержишь победу, они торжественно проведут тебя через Яффские ворота, словно римского императора.

— Вам хотелось провести тайное расследование. Я отношусь к этому с пониманием. Вы намеревались порвать связи между «Мако» и этой шайкой, пока она не привела вашу фирму к банкротству. Если бы ФБР стало известно, что ваш исходный код продан преступной группе, то сотрудникам «Мако» грозила бы тюрьма. Если бы бюро узнало об отмывании денег, то оно наложило бы арест на ваши активы. В любом случает вашей компании был бы капут. Но, Джордж, о чем вы, черт побери, думали, прибегая к услугам наемных убийц?

Берг поднялся:

– Ну и дерьмо! Я просто решил, что две головы лучше, чем одна. Бог мой, Хоснер, неужели тебе не нужна помощь?

Он нацелил батарею ручек на меня.

Беккер уткнулся в свой бортовой журнал и упорно делал вид, что полностью поглощен им.

— Вы не понимаете, о чем говорите. Вы сидите в каком-то ящике и не видите дальше своего носа.

– Единственная помощь, которую я согласен принять, – произнес Хоснер, – это помощь компетентных военных. Например, Добкина. Но не твою. – Он перешел на шепот: – Ты мне очень нравишься, Исаак, но не стой у меня на пути.

— О каком ящике речь? О том, в который сыграл Адам Сандоваль?

– Я останусь на твоем пути, хочешь ты этого или нет. И намерен сказать свое веское слово, когда придется принимать решения.

Сказав это, я почувствовала угрызения совести и захлопала ресницами, чтобы не заплакать. Джордж деликатно опустил глаза.

Верная трубка дрогнула во рту, словно подтверждая слова хозяина.

— Вы, Джордж, сделали хороший выбор. Джакарта и Тим выполнили поставленную задачу. Шантажисты исчезли. Исчезли навсегда. На вашем пути оказалась всего одна колдобина. Вы не знали, что в сговоре с ними состоит ваш собственный сын. Так что для вас все кончено, так же как для «Мако» и Кенни. Кончено по большому счету.

Хоснер понимал, что Берг вовсе не шутит. Внезапно он рассмеялся.

— Мне нечего сказать вам.

– Ну ты и сволочь! – И, направившись к двери, добавил: – Ну ладно, если уж ты так хочешь отвечать за все дело, валяй. Добро пожаловать на самую вершину пирамиды. А если я спрыгну, то ты опять останешься в одиночестве.

— Но разве вам не хочется узнать, что за свои деньги вы получили хороший товар? Нанятые вами люди классные специалисты. Они фактически превратили меня в осведомителя, который выполнил за них большую часть работы по сбору информации. И, нужно признать, люди они весьма представительные в отличие от крайне узкого круга знакомых мне наемных убийц.

— Все это одни только домыслы.

Он со смехом прошел по кабине и через аварийную дверь спрыгнул на крыло самолета, а потом, обернувшись, крикнул своему сопернику:

— Джакарта открыла мне глаза на многие вещи. И многому научила. Взгляните.

– А ты все-таки мерзавец!

Я выставила вперед ногу. Мои сногсшибательные туфли, конечно, были менее дорогими, чем у Джакарты, но каблуки имели не менее острые.

* * *

— Этим каблучком можно легко выбить глаз. Здорово, правда?

Он покраснел до корней волос.

Бенджамин Добкин посмотрел в лица арабов, склонившихся над ним. Их было человек шесть или семь. Один из них нагнулся еще ниже и потрепал Добкина по плечу. Они говорили на ломаном арабском. Почему это арабы говорят на ломаном арабском?

— Вам пора.

Он помнил, как полз вдоль берега реки, терял сознание, потом снова полз. Генерал и понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор, как он вышел за линию укреплений. Луна стояла высоко. Было холодно. Он медленно повел рукой, так, чтобы не встревожить этих людей. Пошарил в кармане, пытаясь нащупать пакетик с таблетками, однако его не было.

Я приняла исходное положение:

Один из арабов потряс перед его лицом пластиковым пакетом, в котором лежали какие-то таблетки. Генерал потянулся к нему, но человек убрал пакетик и вновь произнес на ломаном арабском:

— Еще нет. Вы знаете, на кого Ривера и Норт работали на самом деле?

Первый раз за все время разговора его сдержанные манеры дали сбой. Я застала его врасплох.

– Лекарство? Нужно?

— По моим расчетам, получается так. Решив нанять со стороны консультантов по вопросам безопасности, вы связались со своими знакомыми в Вашингтоне. С некоторыми из старых ребят, портреты которых висят в вашем холле. Они работали или продолжают работать в Управлении национальной безопасности, Разведывательном управлении министерства обороны, ЦРУ. Не так ли? Я правильно рассуждаю? И вы попросили их порекомендовать нужных вам специалистов.

– Да, – ответил Добкин, – лекарство. Дай.

Джордж тяжело задышал.

Последовало неясное бормотание, над ним нагнулся другой человек. Он что-то поднес к лицу раненого:

— Тим и Джакарта связались с вами, возможно, не называя своих имен. Вы договорились с ними, что оплатите труд переводом денег на их счет в Цюрихе, если я не ошибаюсь. Они периодически присылали вам отчеты о проделанной работе, по которым вычислить их было никак нельзя. Мой вопрос состоит в следующем: на кого они работали? На вас, на ЦРУ или на всех вместе?

– Пазузу. Зло.

У Джорджа побагровели лицо и шея.

Добкин смотрел на демона, расплывающегося в нескольких дюймах от его глаз. В лунном свете улыбка казалась непристойной. Генерал подумал, что обладание этой штукой не очень подняло его во мнении мусульман, и произнес арабское слово, означавшее «археолог», но арабы явно не слушали. Человек бросил демона на землю и отвернулся.

— И последнее, Джордж. Как я поняла, вам нравится смотреть дальше своего носа. В связи тем, что я являюсь носителем конфиденциальной информации, не стоит ли мне постоянно ожидать удара в спину?

Теперь они начали разговаривать между собой. Постепенно до Добкина дошло, что наряду со странно звучащими арабскими они произносят много еврейских слов.

— Если вы боитесь меня, то зачем пришли?

Он засунул руку за ворот рубахи и нащупал звезду. Она оказалась на месте. Генерал потянул за цепочку и вытащил ее. В холодном голубом лунном свете звезда призрачно мерцала.

— Для того чтобы узнать ваши планы относительно меня. И предупреждаю: Джакарта дала мне свою визитную карточку. По-моему, это означает одно: если со мной случится хотя бы малейшая неприятность, они с мужем набросятся на вас как блохи на собаку. Не советую вам знакомиться с тем, как стреляет Джакарта. Результаты далеко не самые изящные.

– Шема Йисроэль Адонай Элохену Адонай Эход.

Джордж ослабил узел галстука.

— Всего хорошего, Джордж. Если вам понадобится юрисконсульт, обращайтесь ко мне. Я знаю замечательного юриста. — Я направилась было к двери и хлопнула себя полбу. — Постойте, о чем я только думаю? Нанять его вы не сможете. Он занят составлением иска, отвечать по которому придется вам.

Эффект оказался таким, словно он только что упал с неба в космическом скафандре – в какой-то мере он и был в него одет. Люди перестали разговаривать между собой и с изумлением разглядывали раненого.



Добкин заговорил на иврите, медленно, стараясь придерживаться классической лексики, которую, как он знал, они могут знать по Писанию.

Я прошла мимо конторки, глядя под ноги. Эмбер с грохотом вскочила со стула и догнала меня. Она была похожа на персонаж какой-то чрезвычайно страстной пьесы.

– Я Бенджамин Добкин, «алуф». – Он использовал древнее ивритское слово «генерал». – «Алуф» – израильтян. Я появился…

— Пожалуйста, позвольте объяснить. Он сказал, что это вам не повредит. Я не думала…

Нет, они не поймут эту конструкцию иврита, поэтому он использовал арабское слово для обозначения самолета.

– Я нуждаюсь в помощи. Евреи на холме – в Вавилоне – нуждаются в вашей помощи. Вы сможете помочь?

— Начинайте думать, Эмбер. Делайте это каждый день. Может, войдет в привычку.

Самый старый из них опустился возле генерала на колени. Он оказался именно таким, каким и должен быть в представлении Добкина вавилонский еврей – смуглый, с белой бородой, темными глазами, одетый в развевающиеся одежды.

— Он сказал…

– Конечно, – произнес он, – мы обязательно поможем алуфу израильтян. Мы же родственники.

— Он хотел, чтобы я отключилась на то время, пока он нашпигует мой дом и телефон «жучками». И вы помогли ему. На вечеринке в мою честь!

– Да, – согласился Добкин. – Вы не забыли Иерусалим.

Эмбер приложила руку ко рту.

* * *

— Увольняйтесь из «Мако». Уходите отсюда.

Хоснер, не останавливаясь, мерил шагами периметр. Он остался один. Усталый, голодный, мучимый жаждой и страдающий от боли, причиняемой десятком ран и синяков. Ухо, искромсанное пулей, горело и саднило. Выпитое вино ударило в голову, и Якова тошнило.

Эмбер заплакала.

Он взглянул на звезды, а затем вновь опустил глаза к залитому лунным светом пейзажу. В широких бело-голубых пространствах таилось какое-то притяжение. Он уже до смерти устал от этого холма с его вершиной, от огромного разбитого «конкорда», застрявшего на обломке хвоста и словно насмехавшегося над трагическими ошибками людей. Ему осточертели люди, запахи, близость всех и всего.

— Прямо сейчас. Просто скажите им, что вы уходите, дабы не подвергать испытаниям свою бессмертную душу.

Я двинулась на выход.

— Но я уже это сделала. Не презирайте меня. Я уже подала заявление.

Хоснер явно страдал тем заболеванием, которое мучит людей в замкнутых крепостях, – клаустрофобией, смешанной с презрением, порожденным фамильярностью, – презрением ко всем вокруг. А ведь он здесь всего лишь чуть дольше двадцати четырех часов. Но по ощущению прошла целая вечность. В реальности вершина холма была достаточно просторной, однако из-за людей казалась тесной. Их глаза не давали скрыться. Он перешел на западную сторону, взглянул на бесконечную глинистую равнину и воздел руки к небу:

— Прекрасно, желаю получить хорошую рекомендацию.

— Да мне не нужно. Я уже нашла другую работу, у вашей кузины Тейлор. Продавать дамское белье графини Зары.

– Господи! Я хочу домой!

Мой хохот потряс железобетонные стены здания.

На ум пришел сакраментальный вопрос:

Глава 36

– Почему же я, Господи? Почему ты выбрал меня?

Сардонический ответ тоже явился сам собой:

На отпевание Адама собралось множество народу — коллеги, аспиранты, товарищи по команде пловцов… Маленькая, освещенная солнцем церковь едва вместила всех желающих. Джесси доверили первому читать из «Книги общих молитв»: «Но души добродетельные пребывают в руках Бога, и никакие мучения их не коснутся». Зрелище было такое, что удивило бы Адама, заставило бы его покачать головой: Джесси Блэкберн в католическом храме, с открытым сборником отрывков из Библии в руках!

– А почему бы и нет?

— «Их дела походили на бедствие, а их уход от нас был похож на полное уничтожение, но да будет мир праху их».

Джесси читал твердым голосом, но когда дошел до места: «Те, кто верует, будут жить с ним в любви; во имя благоволения и милосердия ждите тех, кого он избрал», — голос его задрожал.

Он засмеялся и прокричал:

Это было выше его сил: Адам, вера, горе от утраты. Он поставил палец на последнюю строчку и посмотрел на нас. Глаза, полные слез, лучше, чем губы, выразили все, что Джесси хотел сказать.

– Действительно, почему бы и нет? Яков Хоснер годится так же, как и любой другой, чтобы болтаться здесь! Спасибо, Господи! Я не забуду этого!

Некоторое время спустя мы поплыли с дядей Адама и его кузенами на зафрахтованном судне, чтобы развеять прах над океаном. На горизонте вырисовывался низкий берег. Тихий океан разливался синевой. Пепел в окружении цветов волны медленно относили в сторону, и он шел на дно, блестя на солнце. Я думала об Адаме, о его жизнелюбии, о его странной философии. Теперь он стал, как я надеялась, светом, вечным сиянием, которое не имеет ни начала, ни конца.



На следующий уикэнд меня разбудил гром. Явление для утренней Санта-Барбары отнюдь не обычное. Бриз приподнял шторы и сдул часть рукописи с письменного стола. Поняв, что сейчас начнется дождь, я открыла глаза и увидела темную тучу, которую как раз разорвала молния. По карнизу застучали капли, и я встала, чтобы закрыть окна.

Он вновь засмеялся и вдруг негромко зарыдал, опустившись на теплую землю. Сквозь слезы Яков видел купола, шпили и башни Иерусалима, пронизанные мягким золотистым сиянием заката. Он стоял на вершине, а внизу, под ним, за стенами древнего города, молодые пастухи гнали домой стада овец. Была Пасха, и улицы наполнились людьми. А потом он внезапно оказался дома, в Хайфе, на террасе отцовской виллы, обращенной окнами на голубую лагуну. Стояла осень – праздник Благодарения. Дом украшен дарами нового урожая, столы ломятся от яств. Он молод, собирается покинуть семью и уйти на войну – работать на британскую разведку. Жизнь прекрасна. Она всегда казалась прекрасной. Война – это весело и интересно. Много девушек. Он вспомнил одну, похожую на Мириам. Мириам тогда еще была совсем ребенком. Когда ее вместе со всей семьей нагими гоняли по улице нацисты, он сидел в Хайфе, в отцовском доме, изучая немецких философов. Или играл в войну среди деревьев. Он, конечно, ни в чем не виноват, но факт остается фактом. У каждой жертвы есть кто-то, оставшийся в живых, – жена, муж, сын, дочь, друг или любовник.

Джесси натянул лоскутное одеяло на голову:

— Я думал, это пушка бабахнула. По субботам дождя не положено.

Но откуда это чувство вины? Раньше или позже каждому придет черед страдать. Черед Хоснера настал значительно позже, но зато уж он получил сполна – позор, унижение, чувство вины, физические страдания, пустая, бесплодная любовь и… и смерть. Смерть. Когда и как? Почему бы и не сейчас? Яков взглянул на широкий Евфрат и выпрямился. Почему бы просто не переступить через край? Но он хотел… хотел вернуться домой. Хотел привести Мириам в дом отца и посадить за праздничный пасхальный стол. Накормить ее досыта – всем тем, чего она не видела в детстве, – объяснить, что на самом деле во время войны и его жизнь не была легкой и приятной. Всю семью его матери убили. Она ведь этого не знает? Да, вот чего он хотел – посадить Мириам за стол, придумать себе прошлые страдания, чтобы она почувствовала в нем родственную душу, а потом объявить, что все страдания закончились.

Бабушкино одеяло вернулось ко мне. Тейлор не стала из-за него драться. Наоборот, увидев, как я иду к ней, она встретила меня на пороге и, не говоря ни слова, вручила мне украденную вещь.

Я закрыла все окна и взяла с крыльца утреннюю газету, пока она не промокла окончательно.

Хоснер вытер лицо и глаза. Интересно, какова доля алкоголя в его неожиданной сентиментальности, какова доля Мириам Бернштейн, а сколько – просто усталости от войны. Во всяком случае, Хоснеру совсем не верилось, что когда-нибудь он вновь попадет домой на Пасху, а если это каким-то чудом и произойдет, то не вместе с Мириам Бернштейн.

Рядом с газетой лежал желто-коричневый пакет толщиной в несколько дюймов. Я вскрыла его на кухне. В пакете оказались вырезки из газет, копии докладов и служебных записок двадцатилетней давности. Все они повествовали о приключениях Джакарты и Тима в темном царстве шпионажа.

Ветер заметно усилился, подняв немало песка и пыли. Шержи наступал с новой силой. Хоснер слышал, как ветер воет в мертвом самолете. Слышал, как он стенает, словно разделяет муки мужчин и женщин в пастушьей хижине. Если бы Бог имел голос, этим голосом стал бы ветер, и ветер сказал бы все, что каждый желает услышать.

К документам был приложен лист бумаги с пояснением:


«Прочтите это и назовите вашу цену. Ну давайте же, ведь вы сами этого хотите».


Хоснер повернулся на восток и увидел его приближение. Увидел, как он идет с холмов, неся с собой еще больше пыли в Вавилон. В бело-голубом свете луны огромные пыльные дьяволы мчались, сломя голову, вниз по склонам гор, а потом по предгорьям. За порывами ветра облака и тучи пыли скрывали от глаз холмы и горы. Он обернулся. Евфрат волновался, и было слышно, как его воды бьются в берегах. Темные лужи на глинистой равнине тоже не выглядели спокойными. Зато затихли шакалы, а огромные стаи ночных птиц устремились на восток над равнинами. Водяные лилии на реке спрятались, лягушки спрыгнули с них и притаились в грязных ямках на берегу. Стая диких кабанов, собравшихся на другом берегу, издавала странные, нелепые звуки. Хоснер вздрогнул.

С неба грянул гром, и тучи заволновались.

Я окликнула Джесси:

Он посмотрел на небо, и сама собой в голову пришла мысль – хватит ли у ветра силы, чтобы закрыть песком и пылью полную луну?

— Эй Блэкберн, иди сюда. У меня для тебя есть проект на случай дождливых дней.

25

Тедди Ласков стоял в конце длинного стола в узкой, с голыми стенами, комнате. Оконные рамы и ставни громко скрипели на ветру. Большие, в полный рост, портреты Теодора Герцля и Хаима Вейцмана висели на стене. Другую стену украшала цветная фотография Израиля, сделанная из космоса американским астронавтом Уолли Ширром сквозь иллюминатор американского космического корабля «Аполлон». И стол для заседаний, и пол комнаты вокруг стола были уставлены портфелями-дипломатами.

Премьер-министр сидел, внимательно глядя на двоих незваных гостей. В комнате стояла такая тишина, которой никто не помнил во время проведения совместного заседания Кабинета министров, Комитета начальников штабов и Комитета национальной безопасности.

Наконец премьер-министр нарушил молчание:

– Вавилон?

– Да, сэр.

– Не пирамиды на берегу Нила, генерал, а именно Вавилон?

– Да, сэр.

– Просто предчувствие? Ощущение? Божественное озарение?

– Примерно так, сэр.

Ласков облизал сухие губы. В Израиле еще можно добраться до самого верхнего этажа власти, если как следует пошуметь в приемной, наорать на помощников. Во всяком случае, временный офис премьер-министра в Иерусалиме оказался достаточно мал для того, чтобы и сам высший чиновник услышал крики Ласкова у подъезда.

Ласков взглянул на стоящего рядом с ним Талмана. Тот изо всех сил старался выглядеть как можно более солидно – очень по-британски, – хотя было вполне очевидно, что ему неловко и что он не совсем уверен в своем праве находиться здесь. Ласков заговорил снова, нарушив тишину:

– Некоторые данные – показания радаров, радиопрослушка и кое-что еще – указывают, как мне представляется, на Ирак.

– Действительно? И откуда у вас эта информация, генерал?

Ласков пожал плечами. Люди, собравшиеся в длинной и узкой комнате, о чем-то перешептывались. Ласков ждал, глядя поверх голов сидящих. Небольшое, с черепичной крышей здание видело немало исторических событий. Давным-давно оно было построено для рыцарей ордена Храма. А во время Второй мировой войны британцы использовали его, чтобы интернировать немецких гражданских лиц, подозреваемых в сочувствии нацистам или даже шпионаже в пользу Германии.