— Люк?

Он лежал под кроватью, сжавшись в комочек. Я попробовала погладить его по спине, но Люк тут же резко отодвинулся. Тогда я легла на пол лицом вниз, стараясь подлезть к нему под кровать.

— Люк, мой сладкий… Выходи.

— Нет… — со слезами в голосе ответил мальчик.

— Тигренок, я прошу тебя. Выходи, пожалуйста.

Люк лишь сжался еще сильнее и остался лежать, тихо скуля.

В дверях показался Джесси:

— Люк? Эй, маленький пижон, я…

Замахав рукой, я отослала его прочь.

Прошло около получаса, прежде чем я смогла извлечь мальчишку из-под кровати. Люк снова лежал в своей кровати, укутанный одеялом. Однако он ничуть не оттаял, несмотря на все мои уверения, что Джесси имел в виду совсем не то, что я сама жалею о нашем споре и… Могли ребенок понять? Мои слова звучали нелепо и лицемерно.

Джесси я нашла в гостиной. Он смотрел на прибой. Небо на востоке мерцало отсветом лесного пожара.

Джесси не обернулся.

— Как стыдно… Не могу выразить.

— Как думаешь, сколько должен перенести шестилетний мальчик, прежде чем сломается окончательно?

Опустив плечи, он закрыл руками глаза.

— Эван…

Я чувствовала в голосе Джесси раскаяние и одновременно сопротивление.

— Тебе просто не хочется влезать в мое дело. Видишь, я сказала это сама. — Пауза. — Мне нужно на воздух, — вздохнула я и вышла.

Я спустилась на пляж. Стояла теплая ночь, и лунное небо было ясным и звездным. Прибой рассыпался брызгами, выбегая к моим ногам пенными языками. Голова болела невыносимо. Пройдя всего ярдов пятьдесят, я вдруг сорвалась, с места и побежала.

Как же Джесси мог подумать, будто Брайан убил Питера Вайоминга?

Вокруг бились волны прибоя, но я продолжала бежать, чувствуя, как ноги увязают в песке. Желая одного — чтобы биение сердца заглушило и вытеснило из больной головы все звуки и все мысли. Я бежала и бежала вперед, пока не возникло ощущение, что отмахала несколько миль. Наконец поняв, что пора возвращаться, я медленно пошла назад, судорожно вдыхая задымленный воздух.

Через некоторое время я совсем остановилась и, запрокинув голову, положила руки на пояс. Лицо горело. Под мокрой рубашкой по телу бежали струйки пота. Укусы нестерпимо зудели.

Морские волны, сначала показавшиеся слишком холодными, стали желанным местом. Осмотревшись по сторонам и никого не увидев, я разделась и вошла в воду. Едва встречная волна прокатилась по бедрам, я нырнула.

Холодная вода сразу успокоила зуд. Отплыв от берега, я перевернулась на спину, вглядываясь в Млечный Путь. Звезды сияли красноватым светом, словно подсвеченные пламенем пожара. Меня качали волны, и все показалось изначально прекрасным.

Постепенно меня поднесло к берегу. Выйдя на пляж, я пошла к дому, как вдруг заметила свет в спальне Джесси. Приглашение? Правда, неизвестно к чему: то ли к выражению раскаяния, то ли к продолжению спора.

Кожу приятно обвевал теплый ветерок. Понемногу обсыхая, я положила одежду на доски. Потом, став на мостки, обмахнула с ног песок. Неожиданно, без всякого предупреждения, я оказалась с головы до ног в луче яркого света.

Раздался мужской голос:

— Не двигайтесь!

Я прижала к себе одежду, стараясь хоть как-то прикрыть наготу.

— Джесси!

На мостки ступил человек. За ним еще один, с таким же фонарем. Лиц я не видела.

— Джесси! Спускай собак! — крикнула я.

Первый помахал фонарем:

— Не надо! Стойте на месте и не шумите. Калифорнийский департамент охраны природы!

ГЛАВА 14

Фонари переместились, и по доскам гулко прозвучали шаги. Мужчины приближались. Тот, кто держал в руке первый фонарь, громко скомандовал:

— Назовите себя.

— Вам показать документы? Так нечего орать. Я раздета.

— Ладно…

Первый испуг уже прошел. Я раздраженно сказала:

— Валите отсюда! И уберите свет.

— Это государственное дело.

Наконец я смогла его разглядеть: совершенно лысый коротышка с козлиной бородкой. Его голова сверкала в лунном свете. Коротышка держал в руках ловушку для животных и нагло пялился на мою грудь.

— Выключите свет и отвернитесь, идиоты тупые!

Они медлили. Громко свистнув сквозь зубы, я сделала вид, что подзываю собак.

Тот, что держал второй фонарь, вздрогнул и проговорил неожиданно тонким голосом:

— На вашем месте я бы этого не делал.

Открылась дверь. Свет фонарей метнулся на противоположную сторону, и я увидела фигуру Джесси. Он был вне себя от злости.

Человек с первым фонарем повторил.

— Департамент охраны природы!

— Рейнджер Рик, я знаю, кто вы такой. Убирайтесь отсюда!

Джесси уже подъехал ко мне, загородив от света. Я начала одеваться.

— К нам поступило заявление о том, что вы занимаетесь контрабандой животных. Мы здесь, чтобы проверить…

— Без санкции ничего не выйдет. Прочь с моей территории.

— Мы увидели женщину…

Подняв голову из-за плеча Джесси, я посмотрела на говорившего:

— И подумали, что я прячу хорьков? Интересно где, глупенький?

— Я…

— Валите отсюда. Возвращайтесь обратно в Йеллоустоунский парк.



Затем, после того как Джесси, хлопнув перед незваными гостями дверью, обозвал их задницами и крысоголовыми хреноловами, он остановился передо мной, посмотрел в глаза и рассмеялся:

— «Интересно где, глупенький?» Отлично держишься под огнем.

Льстец. Против воли я улыбнулась. Потом, лежа в постели рядом со мной, Джесси просто гладил ладонью мое бедро вверх и вниз. Большего и не требовалось.

Но утром в окружавшей нас атмосфере витал явственный дух конфликта. Стараясь не смотреть друг другу в глаза, мы не проронили ни слова. Возможно, есть такой физический закон — закон сохранения ненависти. Она никуда не уходит и не рассеивается полностью. Помалу отравляя существование, злость переходит на окружающий вас фон.

Отправляясь на судебное заседание, по пути к выходу Джесси заговорил с Люком. Он негромко проговорил, стоя в широком дверном проеме:

— Прошлым вечером я высказал то, чего говорить не следовало. У адвокатов большие рты, и они часто задевают чувства людей. Мне действительно стыдно за то, что я сказал вчера вечером. — Переминаясь с ноги на ногу, Люк напряженно разглядывал красный галстук Джесси. — Мне известно, как сильно ты любишь папу. И я знаю, что он любит тебя больше всего на свете. Постараюсь сделать все, чтобы ему помочь. Все, что в моих силах. Так? — Люк едва заметно кивнул. — Так. Слушайся тетю Эван. И не ешь при ней конфеты, которые спрятаны в буфете.

Люк оживился:

— «Эм энд Эмс»?

— Да. А еще арахисовое печенье. Тсс… Она смотрит.

Джесси почувствовал мой взгляд. Я знала, о чем он подумал.

Пришлось согласиться: Люк принял извинения. Но Джесси не сказал о невиновности Брайана. Ни единого слова.

Утро я провела на телефоне, по очереди беседуя с адвокатом брата, учительницей Люка, с которой договорилась пропустить две недели занятий, и пытаясь вычислить местоположение путешествующих в Малакке родителей.

Рабочий план на неделю пришлось сверстать заново. Выпав из нормального жизненного процесса, я начинала нуждаться в средствах. Доходы от «Литиевого заката» в лучшем случае покрывали мои затраты на жвачку.

Затем я позвонила Эйхнерам — той семье, что ушла от «Оставшихся», — и договорилась встретиться с ними во второй половине дня. Кевин Эйхнер сообщил, что ни разу не встречался с Табитой, но я сказала, что это не имеет значения. Выложив на стол свои карты, я рассказала об аресте брата. На случай если это обстоятельство может помешать нашему разговору.

После короткого раздумья Эйхнер ответил:

— Нет, поговорим в любом случае.



Ники Винсент обещала мне присмотреть за Люком, и мы собирались встретиться с ней в зоопарке, после обеда. Качались пальмы, лаяли морские львы. Здесь царила атмосфера ненастоящего, картонного мира: небольшие пространства, где воспроизводилась естественная среда обитания, миниатюрная железная дорога. Но над всем этим висел бурый туман, а затянутое дымом небо напоминало фильм «Бегущий по лезвию».

Сама Ники выглядела по-королевски. В легком оранжевом платье она неторопливо ходила со своим огромным, выдающимся вперед животом, сверкая серебряными украшениями. Обняв Ники, я поинтересовалась ее самочувствием.

— Никогда не слышала, чтобы беременные взрывались, но начинаю думать о такой возможности. Если взорвусь, ты сразу услышишь, — пошутила она. — А как твои дела?

Я рассказала о своих противоречиях с Джесси и о том, как он усомнился в невиновности Брайана.

— Хочешь, чтобы я его отшлепала? — спросила Ники. — И добавила, покачав головой: — Не стоит тратить время на улаживание отношений между своим мужчиной и собственным братом. Заставь их бросить рогатки с горохом и поддержать друг друга.

— Пытаюсь, — вздохнула я.

— Вот что я тебе скажу: я отшлепаю обоих, пусть только Брайана отпустят.

Я пожала ее руку:

— Спасибо на добром слове.



Кевин и Алисия Эйхнер жили в Саммерланде — небольшом поселке у самого океана, с магазинами, ресторанами и множеством дочерна загорелых людей. Возле их опрятного бело-голубого бунгало стоял ухоженный пикап «Форд-Е250» с блестящим плотницким инструментом в кузове. Крыльцо с наклонным пандусом из многослойной фанеры украшали искусственные цветы в ящиках. Я вспомнила, что страдающая церебральным параличом дочь Эйхнеров нуждалась в инвалидной коляске.

Алисия Эйхнер оказалась такой же опрятной, как и ее жилище. Одетая в накрахмаленную до хруста розовую блузку и жатые джинсы, она напоминала мексиканку своим монументальным, как у бронзовой статуи, сложением. Портрет дополняли зачесанные вверх черные волосы и большой рот. Кевин Эйхнер — светловолосый обаятельный человек ростом шесть футов и четыре дюйма, с шикарными усами и широкой улыбкой. Кевин носил шорты и грубые ботинки, а на его шее болтались темные очки на шнурке. Как пояснил сам глава семейства, он работал плотником.

Усадив меня в скромной гостиной, Алисия налила всем по стакану газировки. Расположившиеся на диванчике хозяева казались немного напуганными. Потерев руку об руку, Алисия запинаясь проговорила:

— Начну с того, что, примкнув к «Оставшимся», мы еще не знали… — тут она поморщилась, стараясь подобрать верные слова, — не знали, что это секта. То есть мы в жизни не собирались следовать какому-либо культу. Сперва «Оставшиеся» показались нам настоящим большим объединением истинно верующих христиан.

В разговор вмешался Кевин:

— У них имелись свои четкие взгляды. И понятная каждому идея. Мы посчитали, что это шаг в правильном направлении.

— К тому же они проявляли такое внимание… Радовались всякий раз, когда мы появлялись на службах. Кстати, «Оставшиеся» сами пригласили нас вступить в их ряды.

— Как это?

— Предложение исходило от помощницы учителя в школе, куда ходила Карина, наша дочь.

Алисия сняла с полки фотографию в рамке. Карине, похожей на мать темноволосой большеротой девочке, было около тринадцати. Склонив голову, она смотрела в камеру, криво улыбаясь.

— Нас пригласила именно помощница учителя. По ее словам, «Оставшиеся» посвящали много времени детям и мы смогли бы отыскать там некий «ответ». К тому же Карина привязалась к Шилох.

— К Шилох? — переспросила я.

— Да, Шилох Килер. Настоящий маленький сержант, — сказал Кевин.

Алисия крепко сжала руки.

— Первые два месяца казалось, что мы обрели новый дом. Дом, который действительно наш собственный. Душевный подъем ощущался во всем, что они делали. А церковь занималась действительно добрыми делами. Например, Шенил Вайоминг помогала детям, сбежавшим из дому. — Об этом я ничего не знала. — Она ходила по приютам для бездомных и даже общалась с ними прямо на улицах, в основном с девочками. И это работало. Шенил приводила таких детей в церковь, давала им кров и пищу, обещала не рассказывать о них полиции…

— Или сутенерам, — добавил Кевин.

— Пусть так. Тем не менее она давала ощущение безопасности. Казалось, это так замечательно! Понятно, большая их часть возвращалась на улицу, но некоторые оставались. Глори Моффет, например.

— Особая кукла Шенил.

— Кев, это некрасиво, — одернула мужа Алисия.

Продолжая внимательно слушать, я откинулась на спинку кресла.

— Но через некоторое время все из ленилось.

Эйхнеры переглянулись, не зная, с чего начать. Рассказ с кислой ухмылкой продолжил Кевин:

— Пастор Пит оказался сильно двинутым насчет грязи. Считал, будто весь мир отравлен нечистотами.

Алисия пояснила:

— Он страдал фобией. Вы никогда не обращали внимания на его руки? Они всегда красные и воспаленные. Все из-за того, что он никогда не выходил на улицу, не вымыв руки двенадцать раз. А его проповеди? Там всегда микробы, микробы и еще раз микробы. Они и работа самого дьявола, и кара Господня. Потому-то Вайоминг заставлял протестовать на похоронах умерших от СПИДа. Он был одержимым.

— Расскажи ей про «Дары», — попросил Кевин.

— Ах да… Верующие обязаны жертвовать Святому Духу. Предполагалось, что родители должны обнаружить в своих чадах некие дарования.

— И какого же рода?

Кевин скрестил на груди руки.

— Способность к пению или меткой стрельбе.

Мои брови в недоумении поползли вверх. Кевин объяснил:

— Именно. Пастор Пит обожал детей артистичных, а Шенил и Исайе Пэкстону нравились те, кто силен в другом искусстве — выживания.

Здесь улыбка сошла с лица Кевина.

— В этой церкви с винтовкой «М-16» упражнялись десятилетние дети. На мой взгляд, это дело, скажем так, не совсем кошерное.

Алисия сжала руки так, что они побелели.

— А Карина, вы знаете, при своем заболевании… — Замявшись, она не смогла закончить фразу.

— И вы поняли, как пастор Пит относится к людям с физическими недостатками?

— Нет, не сразу. Иначе мы оставили бы церковь еще тогда, — ответила Алисия. — Нет, люди действительно заботились о Карине. Курт Смоллек часто ее развлекал, а Шенил называла девочку своей «овечкой».

— Дальше случилось вот что, — продолжал Кевин. — Не подумав, я стал расспрашивать Пэкстона о тех упражнениях, что дети выделывали с «М-16». Сказал, что согласен с важностью самозащиты, но сомневаюсь, будто это дар, угодный Господу. Ну и тут началось. Он доходчиво объяснил мне, что почем. Говорит: «Раз сомневаешься, значит, сатана уже вселился тебе в голову». — Достав из пачки сигарету, он спросил, не раздражает ли меня дым. Я отрицательно помотала головой. — Затем явилась Шенил в своей красной робе, и дальше сцена разыгрывалась с ее участием. Пэкстон объявил, что у меня приступ сомнений. Тогда Шенил посоветовала не слушать дьявола, а ждать, когда у дочери проявится дар. И еще она сообщила, что мы переходим в «сумеречную зону». — Он зажег сигарету. — Она посоветовала наблюдать как можно тщательнее, так как дарование Карины не будет слишком ярким. Да уж, яркими оказались способности тройняшек Брюгель, эти их танцы с жезлами. А Карина могла двигаться только в кресле с электромоторами. Но Шенил дала несколько примеров: свои способности провидицы, дар Глори к покорности — сомнительный, но вполне явный. На что Пэкстон возразил следующее: покорность не дар, а лишь продукт дисциплины. Он имел в виду истинные способности и якобы был уверен, что Карина сможет распознавать душевные свойства и интерпретировать голоса, что очень полезно для безопасности их церкви. В том смысле, что наша девочка должна искать в толпе демонов или расшифровывать коды. — Он стряхнул пепел в пустую баночку от газировки и с досадой покачал головой. — В итоге мне пришлось умолкнуть. Служба безопасности. Хотелось бы знать: вы хотя бы раз слышали о службе церковной безопасности? Ну возможно, кроме Ватикана? — Кевин посмотрел на свои руки. — Плюс ко всему: если Пэкстон отвечал за безопасность «Оставшихся», то где он находился в ночь убийства пастора Пита?

Хороший вопрос.

— А как вы думаете? — спросила я.

— Честно? Думаю, он дал маху. Скорее всего, устав от пастора Пита и его замшелых идей, он на какое-то время ослабил охрану. Пэкстон никогда не одобрял шумных акций протеста. Он считал, что они отвлекают внимание от главного.

— Он возражал открыто?

— Я подслушал разговор, когда плотничал в церкви. Пэкстон доказывал Шенил, что нужны активные действия. Пора, мол, переходить к делу.

В комнате громко тикали часы.

— Что за дело?

— Не знаю.

— Есть ли мысли на сей счет?

— По-моему, такие мысли имелись у Шенил: она хотела изменить направление развития церкви. — Пожав плечами, Кевин дал понять, что это лишь предположение. — Она посоветовала Пэкстону убавить обороты. «Подожди, — сказала она, — позволь пастору Питу быть лицом „Оставшихся“». Она произнесла это так, словно имелось нечто неизвестное посторонним.

— И что же?

Мы сидели и слушали тиканье настенных часов.

— Ладно, — сказал Кевин. — Пастор Пит жил со своей матушкой не слишком мирно.

Его лицо порозовело, и я заметила, как у Алисии нервно задрожали веки. Похоже, они испытывали острое желание выложить всю правду об «Оставшихся», пусть даже совсем незнакомому человеку. Я кивнула, и рассказ продолжился.

— У Шенил имелись серьезные противоречим с Питом, военного и теологического характера. Видите ли, Пит был человеком действия, а Шенил — она считала себя провидицей.

— У нее случались видения, — пояснила Алисия.

Кевин нервно задергал ногой.

— Что вы знаете о прошлом Шенил Вайоминг? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда держитесь крепче. Она была уличной проституткой. — От удивления я раскрыла рот. — И наркоманкой.

— Это уже нечто, — сказала я.

— О да. Обычно она работала в клубах, в центре города. Ну, так называемые экзотические танцы, вы понимаете, что это на самом деле… Кое-кто рассказывал, что у Шенил был номер, где она вместо бикини намазывала себя взбитыми сливками, а посетители это слизывали.

Ну да. Нечто подобное представлялось и мне, в моих не самых приличных фантазиях.

— Она никогда не скрывала прошлого, — уточнила Алисия. — Пастор Пит использовал ее историю в своих проповедях, говоря об Иисусе, который привел Шенил к «Оставшимся», дабы она очистилась кровью агнца. Собственно, не думаю, что он верил в очищение. Наверняка он считал ее по-прежнему «грязной». Он сам и его жена относились друг к другу довольно холодно, а впоследствии — враждебно. Законы секса. — Алисия залилась краской.

— Впадая в неистовство, пастор Пит заставлял воздерживаться от секса и другие семейные пары. — Кевин возмущенно фыркнул. — Естественно, когда я это слышал, всегда говорил себе: «Здрасьте, теперь я знаю, что Питу ничего не обломилось». — Тут он посмотрел на Алисию: — Расскажи про выходные, которые устроили женщинам.

— Да, как-то нас вывозили в одно место, в пустыню.

— Энджелс-лэндинг? — уточнила я.

— Да. Настоящая свалка. Шенил назвала это «глубоким опытом», который следовало получить ночью у костра. Должна заметить, мероприятие жуткое. — Алисия тяжело вздохнула. — Она твердила о материнстве во времена тяжелых испытаний, когда силу обретет антихрист, а истинно верующие будут всячески преследоваться. Пророчила, что христианам пора удариться в бега, причем налегке — потому что придется воевать. Она говорила, что «Оставшиеся» станут партизанской армией.

— «Передернут затвор», — процитировала я.

— Точно. Еще она цитировала Библию, рассказывая о конце света. Что после начала Апокалипсиса следует выйти вдвоем и как Иисус скажет: «Горе же беременным и питающим сосцами в те дни!» Шенил говорила, что ее «наказание» на самом деле исходило от Господа.

— Какое наказание?

— Она не могла иметь детей. Подцепила хламидий в прежней жизни до своего спасения. Шенил считала бесплодие своим наказанием за проституцию. — Алисия принялась крутить обручальное кольцо. — Долгое время она молила об исцелении и страстно хотела родить, а позже решила, что бесплодие — это и есть ее дар. Стыд стал ее силой. «Горе имеющим детей». Раз не суждено завести ребенка, она может целиком посвятить себя борьбе. — Взглянув на меня, Алисия добавила: — Шенил называла это предназначением судьбы. Она отвела себе роль предводительницы сопротивления антихристу. И решила, что в Библии говорится именно про нее. В тот момент я поняла, насколько непомерным стало ее самомнение.

Я попыталась что-то сказать, но Кевин остановил меня:

— Погодите, еще не все.

Алисия продолжала крутить кольцо на пальце. Ее зрачки расширились.

— До сих пор страшно. Кажется, что мы окружены пламенем, задыхаемся в черном дыму, слышим крики животных и бредем, спотыкаясь, в кромешной темноте. К нам обращается Шенил, она говорит, что время уже пришло, его знаки повсюду и буря совсем рядом. Она чувствует беду и говорит, что это касается всех нас. Но Иисус не может сделать этого в одиночку, и мы должны взять на себя активную роль.

Активная роль. Мне стало не по себе, я молчала и уже не хотела, чтобы Алисия произнесла то, что хотела сказать.

Наклонившись ко мне, она сообщила:

— Шенил говорила нам, что нужно дать первый толчок.

— Начало конца, — ответила я.

Она кивнула.

— «Бог не может ждать, — говорила она. — Он устал ждать». Нам предстояло обрести Библию, и очень скоро.

Кевин заметил:

— Я бы сказал, кто устал ждать: это Шенил, это Айс Пэкстон и все их приспешники. Все «Оставшиеся» со своими ничтожными мелкими страхами, неспособные любить ближнего.

— Шенил на самом деле сказала, что «Оставшиеся» собираются нажать на кнопку «Судного дня»?

— Не именно такими словами, но… Взяв меня за руку, она сказала так: «Алисия, тебе будет тяжелее всех, потому что ты знаешь: на нашей зеленой планете нет такого пути, которым Карина может пройти вместе с тобой, и нет того дела, что она может делать вместе с тобой». Я сидела на месте в совершенном шоке. А Шенил снова процитировала Библию — как солнце померкнет и звезды упадут с небес… Я подумала: дальше что? Бог мой, неужели ей пришло в голову, будто я покину своего ребенка, уйду, чтобы начать взрывать бомбы или… — Она потерла глаза. — Когда я вернулась домой, от волнений пошла крапивница. Я чувствовала себя очень плохо.

— И тогда вы покинули «Оставшихся»?

— Нет, — ответила Алисия, уставившись взглядом в пол. Потом она перевела глаза на Кевина, после чего взглянула на меня. — Знаю, это прозвучит странно, но Шенил всегда была такой ласковой. Она молилась за Карину не переставая и всегда спрашивала, стало ли девочке лучше. Она даже интересовалась, не появилось ли что-то новое в медицине. Ну, я имею в виду лекарства. Все это грело мне сердце. Казалось, Шенил полна искреннего сочувствия, вспоминая свое тяжелое прошлое. Потом я отправилась к пастору Питу. Искала совета, полагая, что он объяснит сказанное Шенил… Прольет свет какой-то логики.

Встав со своего места, Кевин смотрел в окно, на затянутое дымом небо.

— Пастор Пит не только подписался полсловами Шенил. Более того, он сказал, что Бог уже выбрал меня для совершения жертвы за мои прошлые грехи, — проговорила Алисия.

— Жертва… Он имел в виду мою крошку, — проговорил Кевин, не отрываясь от окна.

Лицо Алисии исказилось от гнева.

— Как он заявил: очевидно, мне есть за что страдать. Будто я была запятнана в своем прошлом. Он так и сказал: «Нечиста». И потому Карина родилась «дефективной».

Кевин обернулся.

— Как вы понимаете, мы немедленно убрались оттуда к чертовой матери.

Дымок сигареты поднимался в воздух, такой же тяжелый, как и чувства этих людей. Я просто не знала, что сказать, и в этот момент подъехал желтый школьный автобус. Лицо Алисии прояснилось, и она вскочила с дивана:

— Вот и хорошо, сейчас вы познакомитесь с Кариной.

Я тоже поднялась с места, извинившись, что и так отняла у них много времени. К автобусу мы вышли вместе.

На специальном электрическом лифте кресло девочки опустили на тротуар. На Карине были джинсы, кроссовки и такая же ярко-розовая накрахмаленная рубашка, какую носила ее мама. Многочисленные заколки в черных волосах казались устроившимися на ночлег бабочками. Увидев родителей, девочка помахала рукой. Ее движения были неуверенным.

— Привет, кисонька, — сказал Кевин.

Поцеловав дочку, Алисия спросила, как дела в школе. Дернув головой, Карина сумела выговорить:

— Хорошо.

Родители представили меня как зашедшую навестить приятельницу. Карина взглянула на меня своими ясными глазами. Через минуту мы с Алисией простились. Она высказала надежду, что информация будет мне полезной. Кевин проводил меня до машины.

Наблюдая за тем, как жена и дочь входят в дом, он сказал:

— Алисия не слышит, так что добавлю еще пару слов. Не стоит огорчать ее сильнее. Помните, что она сказала о людях, заботившихся о Карине? Сейчас у меня совсем другое к ним отношение. Помните Курта Смоллека? Он внушает отвращение. — Кевин поморщился. — Знаете парней, которые мучают животных? Смоллек—один из них. — Меня передернуло. — Да, в самом деле. И насчет Шенил Вайоминг. Она приглянулась Алисии за внимательность и заботу. Должен сказать, с другими людьми Шенил вела себя совсем иначе. Я сам видел, как она била девочек-танцовщиц по лицу зато, что те перепутали движения. — Кевин скрестил на груди руки. — Она двулична. Эти слова насчет бегства налегке… Да она не умеет готовить. Питается одними консервами. И еще… — Он посмотрел в сторону своего дома. — Думаю, она продолжает употреблять наркотики.

— Вы это серьезно?

— Перед самым нашим уходом Шенил попросила об одолжении. Чтобы в очередной визит Карины к врачу я выписал для нее определенные средства.

— Наркотики?

— Да. Я сразу отказался. Она долго приставала, говорила, что в этом нет ничего предосудительного, что это во благо, что она не может достать лекарства из-за слежки со стороны правительства. Полная чушь. Шенил не просто употребляла наркотики, но старалась устроить так, чтобы в случае чего попался именно я. Неслабо, правда? Вся эта церковь — кучка больных жуликов.

— Жаль, что все обернулось таким образом.

— Век живи, век учись. — Он распушил усы. — Если это сделал не ваш брат, тогда кто убил пастора Пита?

— Не имею представления. А вы?

— А скольким он принес несчастье? Мне трудно сосчитать.

ГЛАВА 15

Телекамера наблюдения, установленная над входом в брокерскую контору «Страйдер, Бэйнс энд Мур», фиксировала всех, кто входил в здание. Судя по записи, Джесси прошел внутрь 21 октября в 12 часов 32 минуты. Качество записи оставляло желать лучшего. Хотя на костылях Джесси передвигался медленно, черно-белое изображение было смазанным и зернистым. После получасового разговора со своим брокером он покинул контору примерно в час дня, что также записала камера. Меньше чем через минуту в кадр попала молодая женщина, проследовавшая в том же направлении, что и Джесси. Объектив выхватил ее фигуру на пару секунд — достаточно, чтобы увидеть круглое лицо и большой бант на «конском хвосте».

Затем Джесси посетил банк, качество видеокамер которого оказалось выше. На записи было хорошо видно, как в зеркальных стеклах его солнечных очков отражаются потолочные светильники. Навстречу Джесси вышел банковский менеджер — женщина в строгом коричневом костюме, проводившая клиента к своему столу. Они долго разговаривали. Цены на недвижимость падали, и Джесси хотел обсудить условия рефинансирования ипотеки как можно подробнее. Менеджер внимательно его слушала.

Стоя у центрального барьера, девушка с «конским хвостом» так же внимательно выписывала данные из буклета на вклад, заполняла и заполняла какие-то бумаги, до бесконечности. Вскоре к ней присоединились еще две девушки, блондинки, с ярко накрашенными губами и одинаковыми прическами. Заполняя бумаги, они украдкой наблюдали за Джесси.

Они все время перешептывались и, судя по всему, сообразили: у Джесси есть деньги, и больше чем может получать младший поверенный. Им остался неизвестным простой факт: Джесси добился выплаты по иску к сбившему его водителю. Что было непросто, так как водитель оказался миллионером, разбогатевшим на торговле программным обеспечением и вовсе не желавшим отвечать за двух сбитых им людей. Тем более что «БМВ» снес велосипедистов в момент, когда хозяин машины, забыв про руль, наслаждался оральным сексом.

Джесси заставил миллионера выплатить компенсацию, достаточную, чтобы калека мог безбедно прожить остаток своей жизни.

Менеджер банка пожала Джесси руку, потом он встал и ушел. Обождав, пока за ним закроется входная дверь, три девицы неспешно покинули банк.



День похорон Питера Вайоминга начался в три сорок пять утра со звонка сотового телефона. Слезая с кровати Джесси, я впотьмах врезалась в журнальный столик и, кляня себя за неловкость, упала на диван. На линии был мой отец, Филип Джеймс Делани, капитан ВМС США в отставке. Он звонил из Сингапура.

— Эван, мне сказали… ты звонила по неотложному делу. Что случилось?

Услышать его низкий, хрипловатый голос было так приятно. Ужасно, но, сообщив ему новость, я должна была разрушить счастливую встречу, случавшуюся у них с мамой всего раз в год. Родители великолепно проводили время вдвоем, но выдерживали не дольше двух недель и только в международных водах.

Выслушав, отец задал вопрос:

— Не понял. Ты действительно сказала, что Брайан в тюрьме?

Когда я объяснила, что должна поручить им заботу о Люке, отец огорошил меня:

— Невозможно. Твоя мама в больнице. Лихорадка Денге. — Потом добавил: — Не беспокойся, ты ведь знаешь, какая она крепкая, моя птичка.

Когда папа старался меня убедить, то называл маму уменьшительным именем, взятым из моего детства.

— Но ведь я не могу оставить ее одну, да еще за десять тысяч миль от дома.

Мой план разваливался: спрятать Люка негде.

— Конечно, я приеду, но пройдет не менее недели.

Еще он велел мне быть энергичной, не стесняться давить на полицию, и черт с ней, с этой Табитой.

К рассвету небо оказалось более-менее чистым, пусть тонированным в бурый цвет, но без дыма. Жара и ветер ослабели, дав пожарным возможность локализовать огонь. После завтрака нам с Люком пришлось отогнать машину в мастерскую, чтобы закрасили оскорбительные надписи. Потом я взяла напрокат другую машину и поехала в офис к Джесси, чтобы встретиться с адвокатом, специалистом по семейному праву. Адвокат по фамилии Солис был тщедушный и лысый, как коленка. Пока я обсуждала возможность изоляции Табиты от общества, за Люком присматривал Джесси. Адвокат поинтересовался, думала ли я о долговременных перспективах.

— Вы имеете в виду ситуацию, при которой Табита получит право видеться с ребенком?

— Да, — произнес он с особым ударением. — Если ваш брат не сможет содержать сына в силу обстоятельств.

Я почувствовала, как к лицу прилила кровь.

— Хотите сказать, если дело передадут в суд и…

— И, сверх того, осудят, тогда ваша ситуация сильно усложнится.

— Они арестовали невиновного, — сказала я. — Брайана обязаны оправдать.

— Думаю, это лучший из возможных сценариев. Впрочем, мне уже известны кое-какие обстоятельства, и…

— Вы говорили с Джесси?

— Да, и он обрисовал ситуацию.

Солис принялся что-то объяснять, но мои мысли уже бродили по полям гнева. Джесси проговорился адвокату о виновности Брайана.

Когда я вернулась в его офис, Джесси спросил:

— Какие планы по поводу ленча? Думаю, мы могли бы взять Люка…

— Да. Хорошо. Наверное, мы возьмем Люка.

— Конечно.

Джесси выглядел озадаченным.

— С Солисом прошло нормально?

— Да.

Он вопросительно наклонил голову набок, ожидая, что я объясню перемену настроения.

— Я собираюсь на похороны Вайоминга.

Удивление.

— Ты поэтому так завелась?

— Я не завелась.

Мне захотелось припечатать его лицом к столу.

— Эван, что?

Будь я в возрасте Люка, решение пришло бы самое прямолинейное. Например, ткнуть карандашом в глаз. Но теперь я не такая, порох горит куда как медленнее, а в жизни есть вещи, которые прилипают некстати, как клочок бумаги из общественной уборной.

— Ничего. Увидимся позже.



Когда я прибыла к «Оставшимся», народу было полным-полно. На сцене стоял хор, хорошо видимый сквозь панорамные стекла, и еще — все те же танцовщицы с жезлами, одетые в трико с блестками, с небольшими черными масками на лицах.

Большое окно, разбитое при нашем с Йоргенсеном падении, оказалось заделано картиной. Теперь в проеме красовался плакат с изображением пастора Пита. Чувствовалась рука Табиты, причем автор постарался на славу. Пастора окружало множество людей, и сама его фигура дышала благородством. Агонисты Вайоминга. Ниже картины шла исполненная от руки цитата: «Убиенный за слово Божие и за свидетельство, которое он имел».

Почерк правильный, ни малейшего сходства с рукой, изукрасившей борта моего «эксплорера». Судя по всему, над строкой поработала сама Шилох. Буквы казались выписанными несколько вычурно.

Чтобы избежать новых наказаний, я надела длинное черное платье, скрыв лицо шляпой и темными очками. Снаружи перед дверью стоял человек, внимательно разглядывавший пришедших, так что пришлось дождаться первых аккордов музыки, после которых все зашли внутрь. Я последовала за ними.

Церковь была переполнена. Здесь я заметила нескольких журналистов, в том числе Салли Шимаду и бригаду с телевидения. В основном толпа была, как и положено, в черном. Впрочем, местами в глаза бросалась спортивная одежда, а кое-где даже редкий на похоронах камуфляж. Но чувствовалось, что атмосфера накалена до предела. Раньше я бывала на похоронах людей, скоропостижно умерших и даже погибших. Висевшая в церкви «Оставшихся» атмосфера шока, подавленной истерии и невыносимого горя казалась вполне узнаваемой, но ее накал был чрезвычайно высок. От напряжения вибрировал сам воздух.

В зале витало и другое ощущение: вовсе не чувство гнева, а скорее ожидание чего-то. Свидетельство этого лежало перед нами в открытом гробу.

Здесь меня ждало первое удивление: неужели тело возможно так хорошо сохранить для похорон? Казалось, пламя совершенно не повредило черты Питера Вайоминга. Он лежал в гробу спокойный и бледный, с повязанным на шее галстуком-шнурком, сверкавшим в лучах флуоресцентных ламп. Ни пулевого отверстия, ни отметин от пламени видно не было — тело закрывали наваленные на гроб цветы лилий, сделанная на подставке инсталляция из тернового венца, железных прутьев и экспонат «Музея сопротивления» — небольшой ручной пылесос, украшенный эпитафией: «Охотник за блудодеями».

Хор в красных одеяниях нестройно качался. Распевая про разверзающиеся с грохотом небеса, от рыданий содрогалась то одна, то другая хористка. По бокам сцены стояли Курт Смоллек и Исайя Пэкстон. Следя за толпой, Смоллек косил под агента секретной службы, слишком поздно расстаравшегося защитить своего пастора.

В ночь убийства Вайоминг знал, что ему угрожала опасность, однако пришел не в свою службу безопасности, а к Брайану. Теперь я была уверена, что за смертью пастора Пита стояла его церковь.

Но я не понимала, для чего именно Вайоминг вызвал Брайана на встречу. Хотя брат считал, что пастор находился в полном рассудке, я вдруг засомневалась: не испытал ли Вайоминг влияние неких медикаментов? Он не раз вел себя странно. Однажды в доме Табиты, а в другой раз — возле отделения полиции Чайна-Лейк. Можно предположить, что Шенил Вайоминг просила Кевина Эйхнера достать наркотики не для себя, а для своего мужа.

Когда я увидела в боковом приделе Табиту, в груди сразу защемило. К ее телу прилипло черное платье. Казалось, оно было насквозь пропитано слезами. Сильно побледневшая, с глазами, полными горя, она походила на готическую фигуру или персонаж Фолкнера — красавицу, сведенную с ума войной и голодом.

Тут я подумала: кого Табита оплакивает на самом деле — своего священника или своего любовника? Возможно, черты ее лица действительно изменил голод — если учесть, что Шенил уполовинила рацион. Какой-то части моего сознания захотелось схватить Табиту, увести ее прочь и насильно толкнуть под холодный душ.

Допев гимн, хор перешел к эпилогу. На сцену поднялся еще один из собравшихся, начав перечислять чудеса, совершенные пастором Питом. Признался, что был спасен им от пьянства. За первым, шумно сморкаясь в платок, вышел другой. Пастор открыл, что у его жены рак. А еще уличил ее в измене. Потом на сцену потянулись остальные. «Он показал мне дорогу к свету». «Он научил выводить с ковра пятна». «Он отучил меня от табака». И от консервов. И от тайских стриптизерш.

Собрание дружно кивало, бормоча на разные голоса. «Он отвел сатану от моего сына, теперь мальчик не одевается в женское платье». «Он научил следить за собой». «Помог найти смысл существования».

Едва со сцены сошел последний из ораторов, хор принялся за следующий номер — ей-богу, напоминавший популярный гимн «Эмейзинг рэйдж». Сменив ритм, танцовщицы начали двигаться по новой программе. Каждая с двумя жезлами, с масками на лицах, они энергично швыряли свои палки к самым фонарям, а затем ловили, почти вслепую. Вопя не хуже фанатки Тома Джонса, на сцену пробилась женщина в розовых пластмассовых очках. Дама рухнула на гроб, и ее тут же подхватил Смоллек.

Звук быстро достиг апогея. Изображая кресты на Голгофе, танцовщицы подняли свои жезлы и замерли неподвижно.

С последними умирающими нотами со своего места встала Шенил. Толпа затихла.

Шенил смотрелась абсолютно по-новому. Больше не было прежнего, бросавшегося в глаза глянца. Черный строгий костюм скорее напоминал френч председателя Мао. С коротко остриженными волосами и без макияжа, Шенил выглядела истинно мужеподобной.

Она окинула толпу взглядом:

— Ни один из вас не должен удивиться. Мы знали, что так будет. — Шенил повернулась к гробу. — Он это знал. — Дотянувшись, она коснулась рукой набальзамированной щеки. — Скажи, что ты знал, малыш…

Необычная сцена привлекла внимание репортеров. Встрепенувшись, они ждали развития сюжета.

Обращаясь к покойному, Шенил нежно проговорила:

— Помнишь «Откровение», одиннадцатую главу? Она про тебя, сладкий мой. И тебе выпало испытать, что предначертано.