Не Бог, а жалкий червь. Комок навоза, Вздыхающий о дальних небесах. Не небеса, а бочка водовоза, Нелепая случайность, гибель, прах.
Влечет нас кляча в стужу ледяную, Давя червя тяжелым колесом. А вот поди ж, мы даже и такую Бессмысленную жизнь блаженно пьем.
Ползет презренный червь через дорогу, С трудом преодолев свой жалкий вес. Еще усилие, еще немного! Быть может, доползешь и до небес.
Но не заслуживает он презренья, Ползущий к небу червь, несчастный брат С капустного листа в стихотворенье Попавший, как из огорода в сад.
1935
99-102. СТИХИ О ЕВРОПЕ
1. «Небо все ниже, чернее…»
Небо все ниже, чернее. Все безнадежней игра. Стихи, как свинец. Холоднее Мрамора руки. Пора!
В игре только черные пики. Карта Африки. В бамбуках Там-тамы. Львиные рыки. Восстания на островах.
Воздух полон тревоги, Неточны рифмы, размер. И поздно говорить о Боге, Когда рушится мир.
2. «На светлом лице Европы…»
На светлом лице Европы — Улыбка, печальная тень. Летит загнанная антилопа, Спасается в чащах олень.
Прекрасной белой рукою Европа держит с трудом Копье, коней и Трою — Свой тысячелетний дом.
И страшно за участь дальних Ее кораблей и квадриг, За судьбы ее хрустальных Фонтанов и книг.
Европа, средь птичьего гама Прекрасен твой черный закат: Так только высокие храмы Средь бурь на ветру горят.
3. «Ты строила водопроводы…»
Ты строила водопроводы, Дороги, арки мостов Под клики свободных народов, Под шум благородных дубов.
Кто ж средь римской скуки Знал, что вот побегут Легионы! Что виадуки, Как легкий сон, упадут!
Не кафры, не страшный шепот Пальм и дубов, не страх, Не ночь, не варварский топот На Елисейских Полях.
Страшнее: душа, сомненья, Жажда смерти, тоска, Муз заглушенное пенье, Уставшая править рука.
4. «Там-тамы бубнят от гнева…»
Там-тамы бубнят от гнева. Вращая белками глаз, Шоколадная нежная дева В джунглях целует нас.
Но воздух рая недвижим — В райской черной стране, В тиши тростниковых хижин Мы плачем, как дети, во сне
О голубоглазой Европе, О мраморе стройных колонн, С глухой негритянской синкопой Мешая арийский пэон.
Неужели затравленной лани Никак не избегнуть пик? Неужели средь завываний Умолкнет тот сладкий язык,
На коем, сквозь вздохи и слезы, Даже с грубою буквою «ы» Мы такие стихи о розах Писали во время чумы!..
Париж. 1932
ПЯТЬ ЧУВСТВ (1938)
103. «Не надо грузными вещами…»
Не надо грузными вещами Загромождать свою судьбу: Жизнь любит воздух, даже в драме, Шум ветра, прядь волос на лбу.
Не дом, на кладбище похожий, А палка, легкое пальто И в чемодане желтой кожи Веселое хозяйство то,
Что мы берем с собой в дорогу — Весенних галстуков озон, Из чувств — дорожную тревогу, Из запахов — одеколон.
1935
104–106. НОВАЯ АМЕРИКА
И.В. Одоевцевой
1. «О первые знаки прекрасной и страшной эпохи…»
О первые знаки прекрасной и страшной эпохи… О каравеллы… О желтые флаги чумы… О под пальмой зачатая жизнь и любовные вздохи, Пуританские громы, органы небес и псалмы.
Все в черных одеждах и шляпах. Но чист этот белый, Как помыслы праведников, отложной воротник. Жизнь — море. Как Ноев ковчег на волнах каравелла, Доносится из темноты о спасении крик.
Но время течет не ручьем, а гигантским потоком. На гибель несчастного некогда нам поглядеть. Уже он в кипящей геенне горит с лжепророком, И ангельских труб слышен голос — печальная медь.
Вздувается парус дыханьем из огненной пасти. О новый Израиль! О вопль псалмопевца средь слез! Корабль вертоградом расцвел, корабельные снасти, Как струны давидовой арфы, как музыка гроз.
Объята вселенная страшным и дивным пожаром. Все громче органы ревут и псалмы пуритан, Все ближе Сион — с каждым новым небесным ударом, Качается, как Немезиды весы, океан.
А грешник — в геенне, и мельничный жернов на вые. Но в час торжества невозможно никак позабыть, Как были заплаканы эти глаза голубые, Как голос взывал из пучин о желании жить.
2. «Мир снова, как палуба в черном густом океане…»
Мир снова, как палуба в черном густом океане. Под грохот ночных типографских свинцовых страстей Над пальмами солнце восходит, поют пуритане, И утренний ветер стал гимном средь лирных снастей.
Что мы покидаем навеки? Немного. Жилище, чернильницу, несколько книг. Что значит чернильница или берлога В сравненье, когда расставания миг?
О это волненье на дымном вокзале, Когда чемоданы, как бремя, несут, О грохот багажных тележек! Из стали — Огромные стрелки вокзальных минут.
Терзает, как червь, нашу душу сомненье. Кто прав? Судия или ты, человек? И в хлопанье крыльев орлиных, и в пенье Рождается новый мучительный век…
3. «Мечтатель, представь себе нефтепроводы…»
Мечтатель, представь себе нефтепроводы, Лет аэропланов и бремя трудов, Дым топок, вокзалов и труб, пароходы И бархатный глас пароходных гудков.
Представь себе грузы, системы каналов. Движенье атлантов до самой Москвы, Пакгаузы фруктов, теплицы вокзалов, Вулканы пшеницы, амбарные рвы.
Грохочут экспрессы средь тундр и сияний, Трубят ледоколы в торжественный рог. Жизнь — график прекрасных стенных расписаний, А рейсы — Архангельск и Владивосток.
Ты будешь такой — Вавилоном, Пальмирой Иль Римом! Хотим мы того или нет. Ты будешь прославлена музыкой, лирой, Но будешь ли раем? Мужайся, поэт!
Ведь, может быть, в час торжества и обилия света, Под музыку гимнов, органов, свирелей, псалмов, Никто даже и не посмотрит на гибель поэта В кромешных пучинах, в геенне кипящих валов.
1936
107. «Где теперь эти тонкие смуглые руки…»
Где теперь эти тонкие смуглые руки, Жар пустыни и тела счастливого зной? Где теперь караваны верблюдов и вьюки, Где шатры и кувшины с прекрасной водой?
Ничего не осталось от счастья в Дамаске: Караваны верблюдов ушли на восток, И резинка на розовой женской подвязке Натянула на стройную ногу чулок.
Но ты плачешь и в мире холодных сияний Говоришь, что тебе как родная сестра — Эта женская страсть аравийских свиданий, На соломе и в тесном пространстве шатра.
1936
108. «Как нам не надоело это…»
Как нам не надоело это: Не кровь, а сахарный сироп, Не страсть, а легкость пируэта, Не смерть, а поза. Где же гроб?
Жизнь трогательнее, больнее, Печальнее во много раз, Как страшно: в инее аллея! Ну что ж, пора! Который час?
Жизнь — это слабый голос в хоре, Сердцебиенье наверху В последнем с музой разговоре И пуля жаркая в паху.
О, как невыразимо это — Россия и предсмертный пот, Страданья мужа и поэта В стране, где вечный снег идет.
1936
109. «Зима на сердце у поэта…»
Зима на сердце у поэта, И слышен муз озябших плач, А ты еще в загаре лета, У моря, где играли в мяч.
Теперь ты снова в платье тесном, В закрытом платье городском Все вспоминаешь о небесном Соленом воздухе морском.
И вижу море — путь опасный Для кораблей, сердец и лир, И тот спокойный и прекрасный, Безоблачный счастливый мир —
Мир девушки и христианки, Куда дороги вовсе нет Для легкомысленной беглянки, Для музы, для тебя, поэт…
Зима, а я услышал скрипку, Залив увидел, как дугу, Тебя, как золотую рыбку, Лежащую на берегу.
1936
110. «Прислушайтесь к органу мирозданья…»
Прислушайтесь к органу мирозданья, К хрустальной музыке небесных сфер. Пищит комар, и голосок созданья Вливается в божественный размер.
Пчела гудит гитарною струною, Поет на виадуке паровоз, И в небе над счастливою землею Мильоны птиц, кузнечиков и ос!
Как раковину розовую, к уху Прижмите горсть руки — о, шум какой! Старайтесь уловить вдали по слуху, Как бьется мира целого прибой.
Нельзя ли, кумушки, хоть на мгновенье О маленьких делишках помолчать: Мы ангела в эфире ловим пенье, А музыке небес нельзя мешать.
1936
111. УТРО
Ты — городское утро. Косо Лежащий на паркете свет. Ты — кофе с булкой, папироса И шорох утренних газет.
Вода обильно льется в ванной — Источников и труб напор, Где полочка — ледок стеклянный, А кафели — сиянье гор.
И даже голос неприличный Стал звонким баритоном вдруг, И запах мыла земляничный Напомнил запах детских рук.
С утра за наше счастье битва И сборы к трудовому дню, Скользит, оружье римлян, бритва Вдоль по точильному ремню.
И вот, слетев к пчелиным стаям, С небес, как в розовом меду, Прекрасным расцветает раем Земное дерево в саду.
Зачем такие этим сливам, Варенью, райские цветы? Но будь нарядным и счастливым Средь хлопотливых пчел и ты,
Чтоб сдать в народные амбары Пшеницу солнечных холмов, Для радостной души товары И полные мешки стихов.
В чернильницу перо стальное Ты обмакни по мере сил: Навеки дерево сухое Садовник мира осудил.
1935
112. «Жестокая мудрость природы…»
Жестокая мудрость природы: Червь лист пожирает в тоске, Сам гибнет от птичьей породы, А птица трепещет в силке.
Ты мне закрываешь руками Глаза, ничего больше нет. Сквозь пальцы с твоими духами Сливается розовый свет.
С какой материнской заботой Ты прячешь весь мир от меня, Боишься силками, охотой Нарушить сияние дня.
Позволь мне взглянуть на страданье, Ведь где я увижу потом Жестоких охот ликованье? Нет бедствий в краю гробовом.
1936
113. «Какие выбрать слова…»
Какие выбрать слова В словесном море? Рычанье льва Или паузы в разговоре?
Чтобы и ты пролила Прекрасные слезы, Красавица без тепла, Бумажная роза.
Чтобы и ты надо мной, Над моими стихами Разразилась грозой, Горошинами-слезами.
Но у куклы фарфоровой нет Ни сердца, ни боли, ни сына, Для куклы небо — паркет, А слезы — из глицерина.
1936
114. «Мы купим белую большую яхту…»
Т.А.Л.
Мы купим белую большую яхту И Африку прекрасно обогнем. Пусть солнце хлынет в угольную шахту, Нам надоел наш темный тесный дом.
Нет, лучше мы поедем на раскопки, А в Сирии, в пустыне, — солнце, зной. Вообразите белый шлем из пробки Над вашей белокурой головой!
Вообразите простоту пейзажа: Костер, палатка, каравана след. И день, когда таинственная ваза Вдруг явится из мусора на свет.