— Прикоснитесь к цветам.

— Его Величество тоже умеет делать иллюзии осязаемыми, леди Элишед.

Они так долго смотрели на ложь, что разучились узнавать правду. У них все вызывало сомнение.

Светловосый страж шагнул вперед, заслоняя нас от взглядов, повернулся к Хью и прошептал:

— Я сообщу им?

Хью едва заметно кивнул.

Я ожидала, что страж достанет карманное зеркальце или воспользуется блестящей поверхностью меча, но он полез в кожаную сумку на боку и извлек от туда вполне современного вида сотовый телефон.

Мне явно не удалось скрыть удивления. Он объяснил:

— В этом участке холма ловится сеть, потому мы именно сюда журналистов и привели.

Логично.

Он отступил в толпу, прочие придворные грациозно сдвинулись, закрывая его от охраны у двери. Страж тихо проговорил в трубку:

— Мы у дверей, с нами раненая принцесса. Охрана нас не впустит.

— Ступайте в свои покои, — сказал один из охранников. — Дело никого из вас не касается.

Светловолосый страж сказал последовательно: «Да. Да. Нет», захлопнул трубку, сложил телефон обратно в сумку и вернулся к нам — пошептаться с Хью. Говорил он так тихо, ч го даже я не слышала о чем.

Вокруг меня сгрудились придворные и их собаки; если дело дойдет до настоящей схватки, у них не будет пространства для маневра. И тут я поняла, что они делают. Они меня прикрывают! Закрывают своими высокими тонкими телами, своей бессмертной красотой. Меня, кого когда-то презирали! Теперь они рискуют всей своей долгой жизнью, всем возможным будущим — чтобы спасти меня.

Они мне не друзья, многие меня даже не знают, некоторые еще в моем детстве дали мне понять, что я им не нравлюсь. Я на их взгляд слишком походила на человека, кровь у меня слишком смешанная, чтобы мне называться сидхе. Что же такого натворил Таранис, что довел их до такого края — что они готовы восстать против него ради меня?

Блистательная толпа передо мной заволновалась — как волнуются под ветром полевые цветы. Я услышала возглас стражника у двери, он говорил не таким мелодичным голосом, как другие:

— По приказанию его величества вас не велено пускать в другие покои ситхена, сэр.

— Мы войдем в эту дверь или вам придется нас скрутить.

Я узнала новый голос: это был майор Уолтере, глава особого отдела полиции Сент-Луиса, специализирующегося на делах, связанных с фейри. Должность его годами была синекурой — пока я не вернулась домой. Не представляю, как ему удалось получить приглашение на пресс-конференцию. Впрочем, не важно.

— У нас имеется федеральный ордер на помещение принцессы под стражу для ее защиты.

Второй голос принадлежал особому агенту Рэймонду Джиллету. В свое время он один не прекратил общаться со мной, когда расследование гибели моего отца зашло в тупик. Когда я была моложе, я думала, что ему небезралична моя судьба, но потом я поняла, что скорее он не хотел оставлять нераскрытым столь важное дело. Я на него все еще за это злилась, но сейчас знакомый голос приятно было услышать.

— Принцессы здесь нет, господа, — сказал другой охранник. — Пожалуйста, вернитесь в зал для прессы.

— Принцесса здесь, — заявила леди Элишед. — И нуждается в медицинской помощи.

Чувствовалось, как в группе придворных растет напряжение — как в слишком туго заведенной пружине. Людям-полицейским красивые лица сидхе должны казаться непроницаемыми — но я уловила подъем энергии, похожий на первое дуновение тепла от вспыхнувшей спички. Охрана у дверей тоже его ощутит.

Большой черный пес переместился к нам с Хью, отчего мне лучше не стало: безоружный против всей мощи охранников-сидхе, он может только умереть за меня. А я не хочу, чтобы он за меня умирал. Я хочу, чтобы он ради меня жил.

— С нами врачи, — сказал майор Уолтере. — Позвольте им осмотреть принцессу, и мы уйдем.

— Король велел не отдавать ее животным, что на нее напали. Мы ее близко к Неблагим не подпустим.

— А к людям ее допускать он тоже запретил? — спросил агент Джиллет.

В наступившей паузе в окружавших меня сидхе зарокотала магия — осторожно, почти неощутимо, словно шепотом,

— О людях король ничего не говорил, — сказал еще один охранник.

— Нам велели держать принцессу подальше от журналистов.

— А почему ее нужно держать подальше от журналистов? — поинтересовался агент Джиллет. — Она может рассказать им «из первых рук», как ваш король отважно спас ее от злобных Неблагих.

— Я не уверен…

— Разве что вы думаете, будто принцесса расскажет совсем не это, — предположил майор Уолтере.

— Король дал клятву, что все было именно так, — заявил словоохотливый охранник.

— Тогда вы ничего не теряете, позволив нашим врачам на нее взглянуть, — заключил агент Джиллет.

Тот охранник, который колебался, сказал:

— Если король верен своим клятвам, то бояться нечего. Вы же ему верите, Барри, Шенли?

В его голосе впервые открыто прозвучало сомнение — кажется, груз лжи стал невыносим даже для самых лояльных подданных короля.

— Если принцесса здесь, пусть выйдет вперед, — усталым голосом сказал Шенли.

Придворные расступились сияющим занавесом, Хью прижал меня к себе: теперь только его собаки да еще светловолосый страж стояли передо мной. Дойл оставался рядом: наверное, он, как и я, опасался, что заранее настроенные против нас охранники догадаются, кто он такой. Может, они еще и пустят нас в зал прессы, но стоит им заподозрить, что в их ситхен проник Мрак — и они с цепи сорвутся.

Все же Хью сказал:

— Отойдите в сторону, пусть увидят.

Страж и большие псы отступили. Дойл попятился немного за спину Хью, смешавшись с другими собаками — разве что цвет его выдавал, других черных здесь не было. На мой взгляд он почти болезненно выделялся — такой черный в царстве светлых красок.

Наверное, вид у меня был еще тот, потому что у двоих людей глаза стали круглые. Они почти сразу же спохватились, но я успела заметить. И даже поняла. И еще от их взгляда ко мне словно вернулись чувства — не знаю, то ли магия их глушила, то ли страх за Дойла, то ли страх, что нас увидит Таранис. А может, я наконец расслышала тонкий голосок, который давно уже визжал у меня в голове. Тот голосок, что наконец заставил меня додумать, заставил спросить хотя бы себя саму: «Он меня изнасиловал? Он меня вырубил и изнасиловал, пока я была без сознания?» Неужели именно это великий король Благого двора считал любовным ухаживанием? О Богиня, пусть он просто из-за разброда в мозгах решил, что я и правда могу носить его дитя!

Иногда вот так же порежешься, а больно становится, только когда увидишь кровь. Я «увидела кровь» на лицах полицейских. В том, как они шагнули ко мне. Вся левая сторона лица у меня опухла и болела — я понимала, что она и раньше болела, но прочувствовала только сейчас.

Головная боль вспыхнула с такой силой, что я зажмурилась и испытала новый приступ тошноты. Чей-то голос спросил:

— Вы можете говорить, ваше высочество?

Открыв глаза, я встретилась взглядом с агентом Джиллетом. В глазах у него светилось сочувствие — то знакомое выражение, которое заставило меня ему поверить, когда я была подростком. Сочувствие было неподдельное. В последнее время мне казалось, что он меня использовал — с тех пор, как я поняла, что общение со мной он поддерживал, надеясь раскрыть убийство моего отца — и не ради меня, а ради каких-то собственных целей. Я сказала ему держаться от меня подальше, но сейчас, глядя ему в глаза, я поняла, почему поверила ему, когда мне было семнадцать. Он на самом деле глубоко мне сочувствовал — пусть на какой-то миг.

Может, и он припоминал, как впервые меня увидел — убитую горем, цепляющуюся за отцовский меч, словно это единственная надежная опора во вселенной.

— Врача, — прошептала я. — Мне нужен врач.

Шептала я потому, что когда мне в последний раз было так же худо, говорить вслух я не могла, еще хуже делалось. Но еще я понимала, что с этим шепотом я у них вызываю больше жалости. Если я смогу добраться до журналистов, давя на сочувствие, я вытяну из этой карты все, что она может дать.

Взгляд агента Джиллета стал жестче, я снова разглядела в нем ту целеустремленность, из-за которой когда-то поверила, что он найдет убийцу моего отца.

И это хорошо: я теперь ношу внуков отца. Но мне необходимо выбраться в безопасное место. Сидхе так часто полагаются на магию и физическую силу — но они не знают, что такое быть слабым, им невдомек, что у слабых есть свое оружие. А я знаю. Я почти всю жизнь провела в мире слабых и беспомощных.

Так что я перестала храбриться. Прекратила попытки убедить себя, что мне лучше. Позволила себе чувствовать, как мне больно и как страшно. Разрешила себе мысли, которые изо всех сил отталкивала. И дала волю слезам. Источник: http://darkromance.ucoz.ru/

Охранники попытались к нам подойти, но майор Уолтере применил по назначению командный голос — эхом отдавшийся по мраморному залу и вкатившийся в открытую дверь за спинами стражей:

— А ну назад!

Разговорчивый охранник сказал:

— Шенли, нашим целителям такого не вылечить. Пусть ей помогут люди.

У него были волосы цвета осенних листьев, когда они пламенеют на ветках, и глаза трех оттенков зелени. Он казался совсем молодым, хотя ему должно было перевалить за семьдесят — столько сейчас Галену, а Гален самый молодой из сидхе, не считая меня.

Шенли посмотрел на меня глазами из двух идеальных колец синевы. Я лежала на руках у Хью и смотрела на него сквозь слезы, а от виска до подбородка расплывался набухающий синяк.

— Что ты расскажешь журналистам, принцесса Мередит? — негромко спросил Шенли.

— Правду, — прошептала я.

В нечеловечески прекрасных глазах мелькнуло страдание.

— Я не могу пустить тебя к ним.

Он признавался этими словами, что знает: моя правда отличается от правды Тараниса. Знает, что его король солгал и что дал клятву в подтверждение лжи. Знает, но сам он клялся охранять Тараниса. Он в ловушке между своими обетами и вероломством Тараниса.

Мне бы даже жалко его стало, но я помнила, что Таранис не вечно будет наслаждаться ванной, даже при служанках, над которыми можно поиздеваться. В дюймах от нас — журналисты и относительная безопасность. Но как преодолеть эти несколько дюймов?

Майор Уолтере достал рацию из кармана плаща и нажал кнопку.

— Нам нужно подкрепление.

— Мы никого сюда не пустим. Применим силу, — предупредил Шенли.

— Она беременна, — сказала целительница. — Она носит двойню.

Страж с сомнением на нее покосился:

— Лжешь,

— У меня немного сил осталось, это верно, но чтобы такое почувствовать — мне магии хватает. Она беременна. Я слышу, как бьются под моей ладонью их сердечки, словно воробышки трепещут крыльями.

— Сердце так скоро биться не начинает, — возразил страж.

— Она была беременна, когда попала в наш ситхен. Ее силой бросили в кровать королю на поругание — беременную от другого.

— Не говори таких слов, Квинни, — сказал он.

— Я целительница, — сказала она, — Надо же мне когда-то заговорить? Пусть я заплачу всем, что имею, даже жизнью, но я клянусь тебе, что принцесса не меньше месяца носит под сердцем двойню.

— Ты клянешься? — переспросил он.

— Любой клятвой, какой пожелаешь.

Долгий миг они смотрели в глаза друг другу. В дверь за спиной у охранников забарабанили, послышался шум драки: полицейские и фэбээровцы пытались пробиться к нам. Стража Благих не хотела на глазах у журналистов, в прямом эфире слишком круто обходиться с полицейскими — судя по шуму, полицейские такими моральными проблемами не страдали. Дверь содрогалась от ударов.

Разговорчивый страж шагнул к своему капитану:

— Ей надо верить, Шенли.

— Король тоже поклялся, — возразил тот. — И никто не явился покарать его за клятвопреступление.

— Он верит тому, что говорит, — сказала целительница. — Ты сам это знаешь. Он верит в свои слова, и потому нельзя назвать его лжецом — только правдой они все равно не становятся. За последний месяц всем все стало ясно.

Шенли глянул на своего подчиненного, на целительницу, наконец на меня.

— Правда ли, что король тебя спас от насильников-Нблагих?

— Нет, — сказала я.

Глаза у него заблестели, но не от магии.

— Он унес тебя против твоей воли?

— Да, — прошептала я.

Из прекрасных глаз скатилось по слезинке. Он коротко поклонился:

— Приказывай.

Я понадеялась, что правильно его поняла. Громко, насколько я осмеливалась при жуткой головной боли, я объявила:

— Я, принцесса Мередит Ник-Эссус, обладательница рук плоти и крови, внучка Уара Свирепого, приказываю тебе отступить и дать нам пройти.

Он поклонился ниже и, не выпрямляясь, шагнул в сторону.

Майор Уолтере снова поднес рацию к губам:

— Мы входим. Повторяю, с нами принцесса. Освободите проход.

Шум драки стал громче. Синеглазый страж сказал в воздух:

— Стража, освободить дорогу. Принцесса уходит.

Шум стал тише, потом смолк. Синеглазый страж кивнул своим товарищам, они открыли огромную дверь.

Хью шагнул вперед, Дойл пробрался ближе к нам. В глаза ударил слепящий свет — секунду я думала, что это магическая атака, а потом поняла: это просто прожекторы и вспышки фотокамер. Я зажмурилась, и Хью внес меня в двери.

Глава двадцать девятая

Свет меня ослепил; голова, казалось, вот-вот взорвется от шума, на нас напирали со всех сторон. Я хотела заорать, чтобы все это прекратилось, но боялась, что станет только хуже. Я зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Чья-то тень заслонила свет, женский голос сказал:

— Принцесса Мередит, я доктор Харди, мы вам поможем.

Мужской голос:

— Принцесса, мы наденем вам шейный корсет. Просто предосторожность.

Из ниоткуда возникла каталка, словно из-под земли выпрыгнула; медики муравьями засуетились вокруг. Доктор Харди светила фонариком мне в глаз, требуя следить за лучом.

Следить я могла, но в это время чьи-то руки взялись меня поднимать, что-то со мной делать, и я впала в панику.

Я принялась отмахиваться, отбиваться, запищала тонким голосом. Не уверена, что из-за процедур, которые проделывали медики, просто у меня нервы сдали. Мне не видно было, кто ко мне прикасается, не видно, что со мной делают, я не понимала, что происходит. Невыносимо.

— Принцесса! Принцесса Мередит, вы меня слышите? — позвала доктор Харди.

— Да, — сказала я совершенно чужим голосом.

— Вас необходимо отвезти в больницу, — продолжала она. — А для этого нужно провести несколько предварительных процедур. Вы нам позволите?

Я не то чтобы плакала, у меня слезы будто сами собой лились по щекам.

— Я должна знать, что вы делаете. И мне надо видеть, кто ко мне прикасается.

Она посмотрела мне за спину, на толпу журналистов: полицейские встали между ними и нами живым барьером, но слышно им было почти все. Женщина наклонилась ко мне вплотную:

— Вас изнасиловали?

— Да.

Майор Уолтере тоже нагнулся ко мне.

— Прошу прощения, принцесса, но я не могу не спросить: кто это сделал?

Охранник-сидхе у дверей сказал:

— Неблагие, конечно! Они и леди Кейтрин изнасиловали.

— Помолчите! — бросил майор Уолтере и снова повернулся ко мне: — Это правда?

— Нет, — ответила я.

— А кто тогда?

— Таранис ударил меня, я потеряла сознание и очнулась голой у него в постели. Он лежал рядом.

— Лгунья! — крикнул охранник.

Шенли, его командир, сообщил:

— Она поклялась.

— И король тоже.

— Да, и я не знаю, как быть, — сказал Шенли.

Меня ударил Таранис и никто иной. Клянусь тьмой, что поглощает все.

— С ума сошла — давать такую клятву! — сказал голос, который я не узнала.

— Только если она лжет.

Это вроде бы был сэр Хью. Но слишком уж было шумно, все говорили разом. Репортеры принялись выкрикивать вопросы, выдвигать предположения. Их никто не слушал.

Доктор Харди начала негромко со мной говорить, объясняя, что делают врачи. Назвала по именам своих парамедиков, говорила, что они станут делать, и только потом они ко мне прикасались. Это подействовало: истерика отступила.

Я заставила их остановиться, лишь когда кто-то сказал в микрофон, который я так пока и не увидела:

— Мы ведь уже рассказали вам, что случилось с принцессой. Стражи из Неблагих, те, кто должен был ее защищать, ее избили и изнасиловали. Его Величество спас от них свою племянницу и принес сюда, в безопасное убежище.

С меня хватило. Плевать, насколько мне худо, нельзя мне дать упрятать себя в больницу, оставив эту грязную ложь в ушах репортеров.

— Дайте мне микрофон, пожалуйста. Я должна сказать им правду, — сказала я.

Доктор Харди это не одобрила, но Хью и его единомышленники меня поддержали, и каталку подкатили вперед. Шейный корсет с меня снять отказались, и капельницу уже вкололи в руку: наверное, кровяное давление было слишком низкое, да и вообще шок ощущался.

Врач подошла к микрофону:

— Я доктор Ванесса Харди. Принцессу необходимо доставить в больницу, но она непременно желает поговорить с вами. Она ранена, ей нужна срочная госпитализация. Интервью будет очень краткое. Это все понимают?

Из толпы прозвучало несколько голосов:

— Да.

Бело-розовая красотка пресс-секретарь, само воплощение красоты сидхе, микрофон отдавать не хотела. Из разговоров у дверей она уловила достаточно, чтобы забеспокоиться.

Микрофон у нее забрал агент Джиллет, поднес его ко мне. Нетерпеливое ожидание репортеров ощущалось почти как своего рода магия.

Кто-то крикнул:

— Кто вас ударил?

— Таранис, — сказала я.

Толпа хищно вздохнула, вспышки взорвались светом, Я зажмурилась от их блеска.

— Вас изнасиловали Неблагие?

— Нет.

— Но вас изнасиловали, принцесса?

— Таранис ударил меня так сильно, что я потеряла сознание. Он меня похитил, я очнулась голой у него в постели. Он говорит, что секс был. Я потребую, чтобы в больнице меня осмотрели. Если тест даст положительный результат, и сперма окажется принадлежащей неизвестному лицу, то значит, мой дядя меня изнасиловал.

Полицейские силой удержали на месте пресс-секретаря и еще нескольких сидхе. Некоторые придворные вместе с собаками помогали им управляться с толпой. До меня доносилось рычание, громче всего рычали где-то совсем рядом. Моей руки коснулась крупная черная морда; я подняла руку и погладила Дойла по шерсти. Это легкое прикосновение успокоило меня больше, чем что бы то ни было.

Доктор Харди крикнула, перекрывая хаос:

— У принцессы сотрясение мозга. Мне нужно отправить ее на рентген или компьютерную томографию, чтобы выяснить, насколько серьезна травма. Мы уезжаем.

— Нет, — сказала я.

— Принцесса, вы обещали поехать сразу, как только скажете правду.

— Я не о том. Мне нельзя делать рентген, я беременна.

Агент Джиллет не убрал еще микрофон — нас услышал весь зал. Если мы думали, что раньше здесь был хаос, то мы ошибались.

Журналисты орали:

— Кто отец? Вы беременны от вашего дяди?

Доктор Харди наклонилась ко мне и прошептала-прокричала поверх какофонии:

— Какой у вас срок?

— Четыре-пять недель.

— Мы вас и вашего ребенка будем беречь, как зеницу ока, — сказала она.

Я бы кивнула, но корсет не позволил, так что пришлось сказать:

— Хорошо.

Она глянула на кого-то, кого мне не было видно:

— Надо срочно доставить ее в больницу.

Мы начали двигаться в сторону дверей, что было не просто по двум причинам. Во-первых, из-за репортеров: им всем хотелось сделать еще один, самый последний, снимок, задать еще один, самый последний, вопрос. Во-вторых, из-за стражи Благих и тех придворных, что политически противостояли Хью. Они не хотели меня отпускать. Они хотели, чтобы я отказалась от своих слов.

Надо мной снова и снова возникали нечеловечески прекрасные лица, гневно вопрошая: «Как ты посмела оболгать короля? Как ты можешь обвинять в таком злодеянии собственного дядю? Лгунья! Лживая мерзавка!». Вот это я и услышала последним, а потом полиция постаралась отогнать сиятельную толпу подальше от меня.

Полицейские попытались прогнать и черного пса, но я вмешалась:

— Нет-нет, он со мной.

Никто не возразил. Доктор Харди сказала только:

— В «Скорой» он с нами не поедет.

Я не стала спорить. Одно присутствие Дойла рядом, в каком бы он ни был облике, на меня действовало благотворно. С каждым прикосновением руки к его шерсти мне становилось лучше.

Вокруг носилок толпилось столько людей, столько светило прожекторов и ламп — понять, что мы выбрались из холма, я смогла, только ощутив на лице ночной ветерок. Когда Таранис меня уносил, была ночь. Та же самая или вчерашняя? Сколько я у него пробыла?

Я спросила, какой сегодня день, но меня никто не услышал. Репортеры выбежали из ситхена вслед за нами, выкрикивая вопросы и сверкая вспышками.

По траве колеса каталки ехали плохо, от толчков головная боль стала сильней. Я старалась не стонать, и мне это удавалось, пока медики не оттерли от каталки Дойла. Едва его мех перестал ощущаться под рукой, мне стало много хуже.

Я позвала его по имени, не успев подумать.

— Дойл, — жалобно простонала я.

Громадная черная голова просунулась под локоть врача. Доктор Харди споткнулась, попыталась отпихнуть его со словами:

— Пшел вон!

— Не гоните его, пожалуйста.

Она сердито на меня глянула, но отступила чуть вбок, пустив ко мне собаку. Теперь я могла цепляться за его шерсть на тряской дороге. Никогда не думала, что лужайки в холмах такие неровные — пока не почувствовала на себе. А казалось, что трава такая ровненькая.

Над плечами медиков вспыхнул прожектор телекамеры: свет резанул глаза, голову скрутило болью, и тут же вернулась тошнота.

— Меня сейчас стошнит.

Каталку остановили, помогли мне перегнуться через борт. С капельницей и шейным корсетом самой мне это не удалось бы. Не помогай мне столько рук, я бы на бок не повернулась.

Доктор Харди прокричала, пока меня выворачивало:

— У нее сотрясение! Уберите свет, ей вредно!

От рвоты у меня голова на куски раскалывалась — или так мне казалось. В глазах потемнело. На лоб легла чья-то ладонь, прохладная, твердая и… как будто знакомая.

В глазах прояснилось, и я увидела перед собой мужчину с белокурой бородой и усами, в низко надвинутой на лоб бейсболке. Это он держал руку у меня на лбу. Что-то смутно знакомое почудилось мне в голубых глазах… И тут, прямо под моим взглядом, глаза переменились: в одном из них проступили три кольца синевы — васильковое у зрачка, потом небесно-голубое и светлое, цвета зимнего неба, снаружи.

— Рис, — прошептала я.

Он улыбнулся сквозь фальшивые усы. Глаза и черты лица он скрывал гламором, но борода оказалась просто хорошей подделкой. Когда мы работали на детективное агентство, маскироваться ему удавалось лучше всех.

Я заплакала — не удержалась, хоть и боялась, что от слез мне станет хуже. Рису крикнули откуда-то сзади:

— Не забудьте, о чем мы договорились.

Рис ответил, не оборачиваясь:

— Вы получите ваш эксклюзив, как только ей станет получше. Я дал вам слово.

Наверное, я выглядела растерянной, потому что он объяснил:

— Нас сюда провели телевизионщики, я им пообещал парочку интервью.

Я потянулась к нему свободной рукой, он взял ее, поцеловал ладонь. Телекамера, вызвавшая у меня приступ рвоты, снова заработала, только чуть подальше.

— Он один из ваших? — спросила доктор Харди.

— Да.

— Прекрасно, только нам надо двигаться.

— Прошу прощения, — сказал Рис, меня снова положили на спину, и он взял меня за плечо. Другой рукой я поискала мохнатую голову, нащупала, но руку взяла чья-то ладонь. Повернуть голову к новому человеку я не могла; он это понял — надо мной склонилось лицо Галена. На нем тоже была кепка, а еще он с помощью гламора сделал волосы каштановыми и кожу обычной. Под моим взглядом он снял гламор — у него это получилось еще удачней, чем у Риса. Только что был симпатичный простой парень, и вдруг стал Гален. Волшебство.

— Привет, — сказал он, и глаза у него мгновенно наполнились слезами.

— Привет, — ответила я. На миг я подумала, что было бы, если б их узнали раньше, внутри холма, но мысль тут же пропала. Я слишком рада была их видеть, чтобы тревожиться. А может, мне было просто слишком худо?

— Еще Ромео ожидаются? — поинтересовалась доктор Харди.

— Не знаю, — сказала я чистую правду.

— Только один, — улыбнулся Гален.

Я не могла придумать, у кого еще гламор так хорош, чтобы рискнуть пойти под телекамеры и взгляды Благих. У многих гламор под объективами не держится, ну а Благим двором правит Повелитель иллюзий. Пусть он мерзавец, но разглядеть стражей под маскировкой он бы сумел. У меня сердце сжалось при мысли, что могло бы случиться. Я стиснула руку Галена; очень хотелось посмотреть на Риса, но голову было не повернуть, и я уставилась в ночное небо.

Небо было красивое — черное, все в звездах. Кончался январь, вот-вот февраль начнется.

Разве я не должна мерзнуть? При этой мысли я поняла, что совсем не так хорошо ориентируюсь в происходящем, как мне казалось. Кто-то вроде бы говорил, что у меня начинается шок? Или мне это примерещилось?

Мы оказались у двери машины «Скорой помощи» — она словно из-под земли выросла. Нет, это не волшебство действовало, а травма. Провалы восприятия. Нехорошо.

Уже в дверях «Скорой» я узнала, у кого еще хватило гламора бросить вызов прессе и Благим.

Когда он надо мной склонился, у него были короткие светлые волосы, карие глаза и незапоминающееся лицо. Иллюзия растаяла — и короткий ежик вырос в косу до самой земли, карие глаза сменились трехцветно-золотыми, а никакое лицо вдруг стало одним из прекраснейших при всех дворах фейри. Нежнейшим поцелуем ко мне прикоснулся Шолто, царь слуа.

— Мрак рассказал мне о божественном видении. Я стану отцом!

Он так был рад и доволен, что все его высокомерие куда- то пропало.

— Да, — негромко подтвердила я. Он был так польщен, так радостно счастлив, он рискнул всем, чтобы прийти мне на помощь — пусть мне она и не понадобилась. Но я Шолто едва знала. Мы были вместе всего однажды. Нет, он был очень красив, но я бы много отдала, чтобы не он, а Холод склонился надо мной и заговорил о нашем ребенке.

— Не знаю, кто вы такой, но принцессе нужно попасть в больницу, — напомнила доктор Харди.

— Ох, я дурак. Простите. — Шолто погладил меня по волосам с невероятной нежностью. С нежностью, которой мы как пара не заслужили. Нет, жест был очень искренний, но почему-то казался неуместным.

Меня подняли и внесли в машину. Врач и один санитар-мужчина остались со мной, все остальные заняли места в кабине и в другой машине.

— Мы поедем в больницу за вами, — крикнул Гален.

Я подняла руку, сама я подняться и на них посмотреть не могла. Зато на меня посмотрел черный пес — он успел запрыгнуть в машину. Взгляд ничем не походил на собачий.

— Ну нет, это исключено, — возмутилась доктор Харди. — Собаку немедленно убрать.

Воздух стал холодным, словно меня окутал туман — и рядом со мной оказался скорчившийся Дойл в человеческом облике.

— Что за черт! — воскликнул санитар.

— Я вас видела на фотографиях. Вы Дойл, — сказала доктор Харди.

— Да, — глубоким басом ответил он.

— А если я попрошу вас уйти?

— Бесполезно.

Она вздохнула:

— Дайте ему одеяло и поехали, пока здесь не прибавилось еще голых мужчин.

Дойл завернулся в одеяло, перекинув его через плечо и прикрыв достаточно, чтобы успокоить людей. Одну руку он оставил сверху, чтобы держать меня за руку.

— Что бы ты сделал, если бы план Хью провалился? — спросила я.

— Мы бы тебя вызволили.

Не попытались, а просто — «вызволили». Такая самоуверенность. Такое пренебрежение. Нечеловеческое. Не магия, не иномирная красота — вот это отличало сидхе, это их делало не людьми. Причем ни высокомерие, ни уверенность не были позой. Он — Мрак. Когда-то он был богом Ноденсом, а сейчас он — Дойл.

Он подвинулся, чтобы мне легче было на него смотреть; колеса «Скорой» с шорохом гравия выехали на дорогу, я глядела в черное как ночь лицо, в черные глаза. В черноте искрами мерцали краски — и это были не блики. В черной глубине его глаз таились цвета, которым не было аналога внутри медицинской машины.

Как-то раз он этими танцующими искрами пытался меня зачаровать, выполняя приказ моей тетки — чтобы выяснить, насколько я слаба, или, может, сильна.

Искры мерцали и кружились у него в глазах, как разноцветные светлячки.

— Хочешь, я тебя усыплю, пока до больницы не доедем, — предложил он.

— Нет, — сказала я, и закрыла глаза, сопротивляясь манящим огонькам.

— Тебе больно, Мерри. Позволь мне помочь.

— Врач здесь я, — вмешалась Харди. — И я запрещаю применять к раненой магию, пока не пойму, как она действует.

— Не знаю, смогу ли объяснить, — сказал Дойл.

— Нет, — повторила я, не открывая глаз. — Я не хочу отключаться, Дойл. В последний раз я очнулась после обморока в постели у Тараниса.

Его ладонь дернулась, судорожно сжалась вокруг моей руки, словно ему, а не мне, нужна была опора. Я даже глаза открыла. Цветные огни таяли под моим взглядом.

— Я подвел тебя, моя принцесса, моя любовь. Все мы тебя подвели. Мы и представить не могли, что король сумеет пройти по солнечному лучу. Мы думали, это искусство потеряно.

— Он нас всех удивил, — сказала я. Потом мне на ум пришло, что я давно хотела спросить… — Мои собаки… Он их ударил…

— Они живы. У Минни на какое-то время останется шрам, но она выздоровеет. — Он поднес к губам мои пальцы и поцеловал. — Мы позвали к ней ветеринара, он сказал, что она беременна.

Я с тревогой на него глянула:

— Щенки не пострадали?

— В полном порядке, — улыбнулся он.

Не представляю, почему, но от этой новости мне стало легче на душе. Собаки меня защищали, а король пытался их убить — но не сумел. Они будут жить и родят щенков. Первые щенки волшебных собак за пять столетий.

Таранис хотел сделать меня своей королевой, но я уже беременна, у меня уже есть короли. Таранис проиграл по всем направлениям. Если тест на сперму будет положительным — хотя «положительный» слово мало подходящее, то я упрячу Его Величество Короля Света и Иллюзий в тюрьму за изнасилование.

Пресса его живьем сожрет. Похищение, избиение и изнасилование собственной племянницы… Людские средства массовой информации Благой двор на руках носили — больше такого не будет.

Звездой для прессы станет Неблагой двор, пусть и темной звездой. На этот раз хорошие парни — мы.

Благие предложили мне свой трон, но я не такая дура. Хью и его сторонники, может, и правда за меня, но сияющее сборище никогда не примет меня как королеву — я ведь ношу детей от лордов Неблагого двора. Я сама дочь принца Неблагого двора, а со мной обращались хуже, чем с последней замарашкой.

Нет, Золотой трон не для меня. Если я и сяду на трон, то на трон ночной. А может, моему трону нужно новое имя? Трон Ночи — больно уж зловеще звучит. Вот Таранис сидит на Золотом троне Благого двора, и это звучит куда веселее. Шекспир уверял, что роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет, но я в это не верю. Золотой трон или трон Ночи — какой бы выбрали вы?

Мне удалось выжить. И я даже осознавала, что стараюсь думать о чем угодно, обо всем, что на ум взбредет, лишь бы не о том, что со мной сделал Таранис, и не о том, что в больнице меня не будет ждать Холод. Я забеременела наконец, но не могу по-настоящему радоваться. Из политических соображений было бы лучше, чтобы тест на сперму оказался положительным — это значило бы, что Таранис у нас на поводке. Но ради себя самой мне хотелось, чтобы он солгал. Хотелось, чтобы он все придумал, что он не взял свое, пока я лежала без сознания. Взял свое, ха. Милый эвфемизм. Я надеялась, что он не изнасиловал меня, пока я лежала без сознания. Не изнасиловал, пока у меня в голове собиралась лужа крови от внутреннего кровотечения — от его же удара.

Я начала плакать — беспомощно, безнадежно. Надо мной склонился Дойл, шепча мое имя, твердя, что любит. Я зарылась пальцами в теплоту его волос, притянула к себе, дыша ароматом его кожи. Утонула в ощущении, в запахе его тела, и расплакалась.

Я выиграла гонку за трон Неблагого двора, и победа мне дала одну только горечь.