Проза
Ольга Артамонова
Идеальная совместимость
— Готовы?
— Не знаю… Поправьте, пожалуйста, вот здесь…
— Так хорошо?
— Да, спасибо!
Юлия Николаевна замерла в восхищении от открывшейся ей
картины; внизу, у подножия горы легко волновалось море…
— Откиньтесь, пожалуйста, на спинку кресла, вздохните глубоко…
…вспыхивая и искрясь под лучами утреннего солнца, порхающие волны отбрасывали золотой движущийся отблеск на берег, заставляя его двигаться и колебаться в совместном ритме…
— Начинаем отсчет. Раз!
Солнце…
— Два!
Больно глазам… Яркий свет… Солнце…
— Три!
…солнце, еще не успевшее набрать своей сокрушительной силы, ласково и нежно гладило обнаженные плечи Юлии Николаевны, прикрытые лишь, тонкой бретелькой воздушного сарафана. Юлия Николаевна ощущала море почти живым существом, полным движения, света и бликов, она сделала несколько шагов вниз по лестнице, так остро ей захотелось прикоснуться к нему, ощутить его поглаживание, покачивание, почувствовать невесомость собственного тела…
\"Полное слияние! Полное слияние!\"
Юлечка стояла в нерешительности на ступеньках лестницы, прилепившейся к склону горы, где располагался их пансионат. Лестница, круто изгибаясь, бежала вниз, к ждущему морю, в обратном направлении она двигалась уже не так поспешно, постепенно замедляясь и затихая на самом верху, возле площадки, где Юлечку, как, впрочем, и других отдыхающих, должен был ждать экскурсионный автобус. Порыв ветра, прилетевший с моря, легко взметнул невесомую ткань сарафана, открыв стройные ноги. Юлечка с любопытством, смешанным с изумлением, посмотрела на свои загорелые, чуть поцарапанные о прибрежную гальку коленки. Чувство нереальности происходящего сменилось ощущением удивительной легкости, она сделала несколько танцующих движений, как бы проверяя возможности своего тела, а затем, перепрыгивая через ступеньки, легко и радостно побежала наверх. Когда она выскочила на площадку, перед ней вновь открылась чудесная картина: серой змейкой вьющаяся дорога, окруженная горами с одной стороны, сияющим морем — с другой. От площадки дорога уходила вниз и резко забирала влево, огибая выступ горы, и здесь, возле поворота она увидела экскурсионный автобус, который уже отъехал на приличное расстояние от места сбора. Большой черный автомобиль резко и рискованно понесся вперед экскурсионного автобуса и, обогнав его, скрылся за поворотом. Через несколько мгновений туда же вписался автобус, и дорога опустела. Юлечка растерянно смотрела на облачко взлетевшей пыли, пытаясь осмыслить случившееся. То, что случилось, а вернее, не случилось, было очень странным. То есть настолько странным, что этого просто не могло быть! За рулем исчезнувшего за поворотом автомобиля должен был сидеть молодой человек, который впоследствии станет ее мужем…
Она бежит к уезжающему автобусу, он резко бьет по тормозам, раздается режущий уши, нестерпимый скрежещущий звук. Она смотрит расширенными от ужаса глазами на кружащуюся, словно танцующую машину в нескольких метрах от нее. Наконец странный танец прекращается, и он на негнущихся ногах выходит из остановившейся машины, молча смотрит на нее. Затем он начинает говорить что-то, отчаянно жестикулируя, но она не может ничего понять от испуга и пережитого шока и только все время кивает, словно перепуганный болванчик…
Так должна была произойти их первая встреча. В фирме романтических путешествий в прошлое они с мужем выбрали именно этот день — день их первого, нелепого и почти трагического знакомства! Это был подарок мужа к юбилею их свадьбы, и, надо сказать, он выложил сумасшедшую сумму: подобные путешествия совсем недавно появились на рынке и стоили невероятно дорого. Фирма давала стопроцентную гарантию и обещала полную безопасность путешествия, так как оно проходило не в настоящем прошлом, а в специально воссозданном. \"Это похоже на скопированный компьютерный файл, — объяснял ей менеджер, — который вы создаете для работы с информацией и куда можете вносить различные изменения; в то же время файл-оригинал остается в неизменном виде. Поэтому наши путешествия абсолютно безопасны и невероятно удобны, у человечества появилась уникальная возможность побывать в своем прошлом без риска нарушить пространственно-временное равновесие и повлиять на течение событий в реальной жизни. Теперь вы можете смело наступать на бабочку!\" — рассмеялся в заключение менеджер, но Юлия Николаевна не поняла его шутки. Потом он продолжил свою вводную лекцию, объяснив, что по окончании визита в прошлое данный \"файл\" закрывается, архивируется и хранится определенное время, по истечении которого, если не поступает повторного запроса, уничтожается. Потом менеджер говорил еще что-то, но Юлия Николаевна уже не слушала, она устала от пространных объяснений и мудреной терминологии, которой так сыпал продвинутый молодой человек. Зачем ей, собственно говоря, загружать голову? Какая разница, каким образом это будет достигнуто! Для нее важно совсем другое: она вновь (пусть ненадолго) сможет стать молодой и счастливой, пережить тот яркий, наполненный приключениями день своего, нет, их с мужем общего прошлого!
Сначала они поедут по вьющейся серпантином дороге, пытаясь догнать экскурсионный автобус, но уже довольно скоро передумают и решат совершить экскурсию самостоятельно. Они приедут в красавец город, расположившийся вдоль узкой прибрежной полосы, будут бродить по его набережной, по узким, падающим к морю улицам, они прокатятся по канатной дороге, наслаждаясь великолепным видом. Разноцветные кабинки, покачиваясь, неспешно покатят их вверх, а потом — вниз, и им будет так радостно и легко, что захочется выскочить из кабинки и уже без всякой помощи беспечно поплыть над землей и морем. Еще они будут купаться до одури в бесконечно нежных волнах Черного моря, без сил лежать на теплых камнях, болтая обо всем на свете, а потом спустится вечер, они замолчат от пришедшего вдруг понимания, что эта встреча вовсе не случайна, совсем не случайна, а предопределена свыше. И когда на потемневшем небе появятся звезды, его посерьезневшие глаза красноречивее любых слов скажут ей о том, о чем только и имеет смысл говорить под этим бархатным, глубоким небом — о любви…
И вот теперь Юлия Николаевна стояла посреди пустынной дороги, непонимающим взглядом смотрела вслед исчезнувшему легковому автомобилю и совершенно не представляла, что же теперь делать. Она попыталась вспомнить, не говорил ли менеджер что-нибудь о возможности подобной ситуации, но ничего не вспомнила. Солнце, уже успевшее набрать высоту и мощь, становилось все горячее и беспощаднее. Юлия Николаевна почувствовала, что у нее как-то заныло слева, стало тяжело дышать. Она протянула руку к правому карману, где она с недавних пор носила упаковку валидола, но вместо кармана наткнулась на свое упругое бедро, еле прикрытое скользящей тканью. Неожиданно позади нее раздался резкий скрип тормозов, сопровождавшийся яростным шуршанием шин. Обернувшись, Юлия Николаевна словно сквозь туман увидела, как прямо возле нее разворачивается и идет юзом легковая машина, как она наконец останавливается, буквально в паре метров от нее, и оттуда выскакивает молодой человек с перекошенным от ярости лицом.
\"Совсем с ума сошла… посреди дороги… мог задавить… думать надо…\"
Юлия Николаевна почувствовала, что неожиданно ставшие ватными ноги отказываются ее слушаться, а перед глазами поплыли светящиеся точки, сопровождаемые неизвестно откуда возникшим звуком сирены…
\"Пи-и-п! Пи-и-п!\"
\"Учащенное сердцебиение! Пульс 140 ударов в секунду!\"
\"Пи-и-п! Пи-и-п!\"
\"Ввод транквилизатора! Подготовка к экстренному выходу!\"
\"Пи-и-п! Пи-и-п!\"
\"Три!\"
\"Пи-и-п! Пи-и-п!\"
\"Два!\"
\"Сердцебиение нормализовано! Пульс 65 ударов в секунду. Давление в норме!\"
\"Один!\"
Пи-и-ип! Пи-и-ип!
\"Отмена экстренного выхода!\"
Юлечка вздрогнула, почувствовав прикосновение чего-то холодного к своему лбу, она открыла глаза и прямо перед собой увидела взволнованное лицо молодого человека. В одной руке он держал бутылку минеральной воды, в другой — мокрый носовой платок.
— Фу-у-х! Слава богу! Пришла в себя!
Он помог ей подняться, поддерживая, отвел и усадил на скамейку.
— Как ты… Как вы себя чувствуете? Вам лучше?
Юлечка закивала головой, ей действительно было лучше. Исчезла дурнота, и более того, в теле появилась какая-то удивительная легкость и энергия. Но только в голове царил сплошной сумбур: этого молодого человека не было в ее прошлом! Она никогда и нигде не видела его, даже мельком, она могла поклясться в этом, у нее была отличная память на лица! И в то же время он почти в точности, с небольшими вариациями, повторял слова и действия ее будущего мужа, Сергея!
Сергей недоверчиво смотрит на нее, и в его голубых глазах читается испуг, затем взволнованно говорит: \"Вам лучше? Вам точно лучше?\"
Она кивает головой, виновато смотрит на него. \"Простите, простите меня, пожалуйста! Я не хотела, я случайно\". Он тоже кивает головой, садится рядом с ней на лавочку. Они сидят, какое-то время — молча переживая случившееся, искоса тайком разглядывая друг друга. Наконец Сергей поворачивается к ней. \"Простите, может, я лезу не в свои дела? У вас что-то случилось?\" — \"Да, — говорит она смущенно, — я опоздала на экскурсионный автобус\".
— У вас что-то случилось? — спросил молодой человек.
Юлечка вздрогнула и посмотрела на юношу: небольшого роста, лет
25, взъерошенный ежик светлых волос, несколько тонких прядей прилипло к взмокшему лбу, темные испуганные глаза. Перепуганный воробышек, да и только! — подумала Юлечка. Откуда же он взялся? Наверное, действительно произошел какой-то сбой, какая-то ошибка в программе, или как у них там это называется, и вместо мужа по халатности ей подсунули вот этого молодого человека. Хотя как это может быть? Ведь менеджер говорил, что это прошлое практически копия, слепок с настоящего прошлого… Ерунда какая-то! Вот и доверяй теперь всем этим рекламным кампаниям, романтическим путешествиям…
— Простите, я, может, лезу не в свои дела? — спросил юноша, которого Юлечка уже прочно окрестила Воробышком.
\"Еще как!\" — усмехнулась про себя Юлечка. Но только что же ей теперь делать? Продолжать эту странную игру в знакомство или… А что, собственно говоря, или? Как-то прервать это путешествие? Но она совершенно не знает — как, ей не дали никаких инструкций на этот счет! А потом, это чувство легкости, молодости, ощущение своего сильного, красивого тела, с этим она уж никак не хотела расставаться раньше назначенного срока. Воробышек внимательно смотрел на нее, в его карих с золотой искоркой глазах читались искреннее сочувствие и желание как-то помочь. \"Красивые глаза\", — внезапно подумала Юлечка и ответила:
— Да, я опоздала на экскурсионный автобус…
Джек Хиггинс
По дороге они познакомились, его звали Виком, сокращенное от Виктора. Они с компанией приехали сюда дикарями и остановились недалеко от пансионата, где отдыхала Юлечка, в частном секторе, но поскольку вчера все, как придурки, пережарились на солнце, то сегодня все, как дохлые, валяются на кроватях и мажутся кремами от ожогов. Вик улыбнулся, и Юлечка обратила внимание, что у него необыкновенная, какая-то обезоруживающе мальчишеская улыбка, от которой становилось легко и радостно и хотелось улыбаться в ответ. Машина стремительно неслась по пустынной дороге, через полуоткрытые окна врывался ветер, трепал и бросал во все стороны волосы, то забрасывая их Юлечке на лицо, то распуская за затылком, наподобие струящегося флага. Давно забытое чувство легкости и безответственности овладело ею, она словно наполнилась радостной и бесшабашной энергией. Какое потрясающее ощущение жизни! А то, что с ней рядом не муж, а этот смешной симпатичный Вик-Воробышек, так это даже здорово! У нее уже очень давно не было романов! Лет эдак двадцать пять! Юлечка откинула с лица непослушные волосы, громко рассмеялась, увидела чуть удивленные, веселые глаза своего попутчика и почувствовала тонкую, незримую ниточку, натянувшуюся между ними…
Бенефис Лиса
К вечеру, после целого дня, проведенного с Виком, тонкая ниточка превратилась в туго натянутый канат. Так туго, что иногда перехватывало дыхание и предательски обрывался голос. Вик и Юлечка, поужинав в прибрежном кафе, нашли уединенный пляж и, накупавшись почти до невесомости тел, выползли на разогретые солнцем камни, залегли там, словно две ящерки. Ленивые волны медленно накатывались на берег, вдали в голубоватой дымке, где море соединяется с небом, появился чуть заметный золотисто-розовый отблеск приближающегося заката. Маленькие светлые облачка были похожи на раскинувших крылья чаек, которые тут же, невдалеке парили над водой. И море, и берег, и румянящийся горизонт с облаками и чайками были в точности такими, как изображают их на курортных открытках, только еще лучше, намного лучше. Но Вик и Юлечка не ощущали красоты окружающего их мира, вернее, ощущали, но как-то глухо и отдаленно, потому что все их чувства были сосредоточены только на одном, на натяжении каната, который, натягиваясь все туже, беспощадно жал, давил, сближал их и сопротивляться которому уже не было никаких сил. Он все равно рано или поздно должен был бросить их друг к другу…
Посвящается Вивьен Милни
Вик протянул руку к ее лицу, нежно провел пальцами по щеке, затем притянул к себе и, обхватив ее лицо двумя руками, поцеловал в губы… Дальше началось настоящее безумие, они без устали любили друг друга на пляже, в машине, ничего не замечая вокруг, с риском быть увиденными, но им было все равно, и не было такой силы, которая могла бы оторвать их друг от друга, ее от него. Никогда раньше Юлечка не испытывала ничего подобного, конечно, в ее длинной жизни с мужем случались моменты счастливого обладания друг другом, особенно в начале их романа, в первые годы замужества, она с удовольствием принимала и отдавала ласки, была отзывчива и даже изобретательна в любовных играх. Но теперь, на фоне нового чувства, те ощущения казались жалкой подделкой рядом с подлинником. От прикосновений Вика ее словно пронзало током, какая-то душная и сладкая волна вздымалась от кончиков пальцев и накрывала ее с головой. Каждая клеточка ее тела вибрировала в такт, пела в унисон с его телом, отзывалась на каждое его движение, каждый вздох. Она была настроена на него, словно музыкальный инструмент на басовый ключ. Юлечка чувствовала, как исчезают границы между их телами, словно неполное доселе существо вдруг обрело свою целостность, расширившись до границ Вселенной. Мгновение стало вечностью, вечность стала ничем, время утратило смысл и значение и обрело его снова только тогда, когда на землю опустилась темнота.
Известно, что во время Второй мировой войны острова, расположенные в проливе Ла-Манш, находились под германской оккупацией. Однако, необходимо помнить, что данная книга является чистым вымыслом, не имеющим связи с реально существовавшими людьми, хотя в ней упоминаются политические и военные лидеры того исторического периода.
1
Ночью, лежа на склоне горы, куда завела их необходимость уединения, и глядя на мигающие, чуть шевелящиеся звезды, Юлечка с ужасом осознала случившуюся с ней катастрофу, чудовищную ошибку, произошедшую в ее жизни. Ее единственная настоящая любовь, предназначенная ей провидением и всеми теми силами, ведающими и распоряжающимися судьбами людей, эта любовь прошла мимо нее. То есть это она уехала от нее! Она поторопилась и села не в ту машину! Зачем она не подождала несколько мгновений? А теперь, что теперь ей делать? Она — словно Золушка, вот-вот пробьет 12 часов и волшебство растает, а у принца не останется даже туфельки, чтобы разыскать ее. Господи, помоги! Она бы отдала все на свете, чтобы переделать, переписать заново этот день, развернуть поток своей уже случившейся жизни в другую, совсем другую сторону. Ведь теперь она могла жить, дышать, чувствовать только при условии, что он будет рядом с ней! \"Господи, помоги, помоги!\" — повторяла Юлечка в безумной надежде, глядя на звезды. И звезды ласково мигали ей сверху, доверительно рассказывая о тщете и мелочности человеческих желаний перед лицом вечности. Но Юлечка была глуха к их мудрым доводам, она изо всех сил прижималась к своему возлюбленному, в исступлении шептала, словно заклинание, способное изменить непоправимое:
Римляне считали, что души умерших остаются рядом с их могилами. В это легко верилось холодным мартовским утром, когда небо было так черно, словно близилась ночь.
Я стоял под аркой из гранита и смотрел на кладбище. Вывеска гласила: «Приходская церковь св. Брелада». Среди беспорядочной тесноты надгробий и усыпальниц вздымались кое-где гранитные кресты. Я заметил на дальней стороне кладбища крылатого ангела как раз в тот момент, когда на горизонте прогремел гром, и с залива принесло дождь.
— Вик! Вик! Воробышек! Я люблю тебя, я люблю тебя, люблю-тебя-люблю-люблю-люблю…
Портье в отеле снабдил меня зонтом, который я теперь открыл и решился, наконец, выйти. Еще в воскресенье я был Бостоне и никогда не слышал об островах в проливе Ла-Манш у побережья Франции и, в частности, об этом острове, Джерси. Сегодня четверг и, обогнув половину земли, я здесь, чтобы попытаться разрешить последнюю загадку того исследования, которому отдал три года своей жизни.
В глаза Юлии Николаевне ударил свет.
Церковь, построенная из гранита, выглядела очень старой. Я пошел к ней между могилами, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на залив. Отлив обнажил перед дамбой широкую полосу золотистого песка. Отсюда был виден отель, в котором я остановился.
— Уже утро, — взметнулось в ее сознании. — Виктор! Вик!
Услышав голоса, я повернулся в ту сторону и увидел двух мужчин в кепках и с мешками на плечах, присевших под кипарисом у дальней стены кладбища. Они поднялись и пошли прочь, оба засмеялись, словно какой-то шутке, и я заметил, что они несли лопаты. Могильщики скрылись позади церкви, а я подошел к стене.
— Успокойтесь, успокойтесь, все хорошо!
Там оказалась недавно выкопанная могила, покрытая брезентом, хотя дерево и обеспечивало частичную защиту от дождя. Мне кажется, я никогда так не волновался. Могила словно ждала меня. Я повернулся и пошел между надгробьями к входу в церковь, открыл дверь и вошел внутрь.
Юлия Николаевна увидела вокруг себя людей в белых халатах.
Я ожидал, что внутри будет темно и мрачно, но там горел свет, и интерьер церкви оказался восхитительным. Сводчатый потолок из гранита выглядел необычным из-за отсутствия видимых деревянных балок. Я подошел к алтарю и остановился, чтобы осмотреться, послушать тишину. Раздался щелчок открывшейся и закрывшейся двери. Появился мужчина в сутане и с дождевиком в руках. Его волосы были белы, а глаза голубые, голос сух и стар, чувствовался легкий ирландский акцент.
— Чем могу помочь?
— Вик! Где Вик! Где он?
— Вы священник?
— Не волнуйтесь! Все в порядке! Все благополучно! Ваш муж здесь! Сергей Георгиевич, подойдите, пожалуйста!
— Нет, что вы! — Он весело улыбнулся. — Они давным-давно отправили меня на покой. Меня зовут Кален. Каноник Дональд Кален. Вы американец?
Среди лиц, склонившихся над ней, она увидела знакомое лицо немолодого, но все еще красивого мужчины, он ласково и в то же время озабоченно смотрел на нее. В зеркале, висящем на стене, Юлия Николаевна увидела свое отражение: элегантный строгий костюм, уложенные в аккуратную прическу каштановые с медным отливом волосы, моложавое лицо неплохо выглядящей шестидесятилетней женщины.
— Угадали. — Я пожал ему руку. — Алан Стейси.
— Неужели все? — запульсировало в висках у Юлии Николаевны. — Все! ВСЕ!
— Вы впервые на Джерси?
Сергей Георгиевич ласково погладил ее по руке.
— Да. Еще несколько дней назад я даже не знал о его существовании. Подобно большинству американцев, я слышал только о Нью-Джерси.
— Ну, как ты? Как ты себя чувствуешь?
Он улыбнулся. Мы пошли к двери.
Юлия Николаевна в недоумении посмотрела на него.
— Вы выбрали неудачное время года для первого визита, — сказал каноник. — Джерси, может быть, одно из самых приятных мест на земле, но не в марте.
Как она себя чувствует? Как можно чувствовать себя, в одночасье лишившись молодости и любви. Наверное, так чувствует себя рыба, выброшенная на берег умирать без воды.
— У меня не было выбора, — объяснил я. — Сегодня вы здесь хороните одного человека. Гарри Мартиньи.
Откуда-то, из невидимых динамиков, полилась приятная музыка, и вперед выступил невысокий мужчина средних лет с вьющимися русыми волосами над небольшой лысиной, с мягкой, располагающей к себе улыбкой.
Он начал надевать свой дождевик и замер в удивлении.
— Правильно. На самом деле, я сам провожу церемонию. В два часа дня. Вы родственник?
— Уважаемая Юлия Николаевна, наша фирма спешит поздравить вас с окончанием приключения! С возвращением из прошлого!
— Не совсем. Но временами мне кажется, что это так. Я ассистент профессора философии в Гарварде. В течение трех последних лет я работал над биографией Мартиньи.
Все стоящие вокруг люди, словно по команде, радостно заулыбались и захлопали.
— Вот оно что. — Он открыл дверь, и мы вышли на крыльцо.
— Мы смеем надеяться, что вы еще раз пережили незабываемые чувства первой любви, совершив путешествие в день первого свидания с мужем! И что эти прекрасные эмоции, незабываемые ощущения юности обновят и украсят вашу дальнейшую жизнь!
— Вам известно что-нибудь о нем? — спросил я.
Вновь послышались хлопки, сверкнули улыбки.
— Почти ничего, кроме того, каким поразительным образом он встретил свой конец.
— А сейчас, если вы чувствуете себя достаточно хорошо, просим пройти в банкетный зал, где наша фирма предлагает вам провести вдвоем с мужем романтический вечер при свечах и…
— Не менее поразительны обстоятельства, позволившие воздать ему последние почести, — сказал я. — Согласитесь, каноник, нечасто вам приходилось хоронить человека через сорок лет после его смерти.
— Нет! Ни за что! — вдруг громко вскрикнула Юлия Николаевна а затем добавила в образовавшейся неловкой тишине каким-то каркающим срывающимся голосом: — Я… хочу… домой…
Через час, после стояния в привычных пробках на выезде из города, они наконец доехали до дома.
Дом с верандой стоял на другой стороне залива св. Брелада, совсем недалеко от отеля «Горизонт», в котором я остановился. Дом был небольшим, без претензий, но жилая комната оказалась неожиданно просторной и удобной, с книжными полками вдоль двух стен. Раздвижные окна смотрели на террасу и в сад, за которым просматривалось море. Наступило время прилива, ветер взбивал в море гребешки пены, дождь барабанил в окна.
У них был прекрасный загородный дом с небольшим участком земли, на котором росли чудесные розы. Несколько лет назад они осуществили мечту жизни, продали городскую квартиру и купили дом в коттеджном поселке, всего лишь в 20 километрах от города. В доме было сделано все, как она хотела, и до сегодняшнего дня жизнь в нем приносила ей невыразимое удовольствие, но теперь все потеряло смысл. Господи, зачем только они пошли в эту фирму путешествий!
Хозяин вернулся из кухни с подносом и поставил его на маленький столик у камина.
— Надеюсь, вы не возражаете против чая?
— Ну что, — деликатно сказал Сергей Георгиевич, заваривая ароматный чай в фарфоровом чайничке, — а теперь расскажи, как это было? Там мне было как-то неудобно тебя спрашивать! Тебе понравилось?
— Чай — это прекрасно.
— Очень! — сказала, прикрыв глаза, Юлия Николаевна, отчетливо вдруг осознав, что у них с Виктором обязательно были бы дети, внуки. А по выходным они бы собирались все вместе, и в их доме звенели бы детские писклявые голоса, и было бы суетно, бестолково, иногда слишком громко, но все-таки радостно и счастливо. И еще она подумала о том, что теперь надо как-то продолжать жить дальше — просыпаться, принимать душ, готовить завтрак, каждый день глушить, истирать, загонять вглубь боль и отчаяние и все равно помнить, каждую секунду помнить о той непоправимой ошибке, совершенной много лет назад.
— Жена моя была кофейницей, но она умерла три года назад, а я никогда кофе не любил.
Он наполнил чашку и пододвинул ее ко мне, когда я сел по другую сторону стола. Повисло молчание. Он поднял чашку и сделал несколько глотков, ожидая.
— Я очень рад, — сказал Сергей Георгиевич и аккуратно поцеловал ее в щеку. Что-то каменной хваткой сдавило ей грудь, и она поняла, что уже не отпустит…
— Вы здесь удобно устроились, — нарушил я молчание.
— Здравствуйте! Вас приветствует магазин романтических путешествий в прошлое. Ваш звонок очень важен для нас! К сожалению, в настоящий момент все операторы заняты, оставайтесь, пожалуйста, на линии, вам обязательно ответят…
— Да, — согласился он. — Мне здесь хорошо. Одиноко, конечно. Знаете, самая большая слабость человеческого существа, профессор Стейси, в том, что всем нам кто-то нужен. — Он снова наполнил свою чашку. — Я провел на Джерси три года еще ребенком, и уже тогда очень полюбил это место.
— Что совсем нетрудно. — Я посмотрел на залив. — Здесь очень красиво.
— Я часто проводил здесь отпуск. К моменту выхода на пенсию, я был каноником собора в Винчестере. Наш единственный сын много лет назад уехал в Австралию, поэтому… — Он пожал плечами. — Джерси казался естественным выбором, поскольку еще много лет назад этот дом стал собственностью жены. Наследство после ее дяди.
Зазвучал дробный и страстный перебор гитары. Юлия Николаевна судорожно вздохнула, пытаясь унять прыгающее сердце. Наконец звук гитары оборвался, раздался приятный женский голос:
— Повезло.
— Да. Особенно, учитывая здешнее жилищное право. — Он поставил чашку, вытащил трубку и стал ее набивать табаком из потертого кожаного кисета. — Ну, — сказал он живо, — теперь вы знаете обо мне все. Расскажите о себе и о друге Мартиньи.
— Спасибо за ожидание. Оператор № 2 на линии. Здравствуйте!
— Вам о нем известно что-нибудь?
— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, — сбивчиво заговорила Юлия Николаевна, вдруг покрывшись испариной, — я однажды уже пользовалась услугами вашей фирмы…
— Я вообще о нем никогда не слышал до того момента несколько дней назад, когда узнал от моего хорошего друга, доктора Дрейтон, об обстоятельствах, при которых было обнаружено тело, и что его отправляют сюда для погребения.
— Фирма надеется, что вам понравилось время, проведенное у нас, — ответил профессионально вежливый голос.
— Вам известны обстоятельства его гибели?
— Да-да, конечно… Простите, — вновь заговорила Юлия Николаевна, еще больше волнуясь, — и я хотела бы еще раз воспользоваться услугой… но в прошлый раз события развивались не совсем так, как должны были…
— Авария самолета в 1945 году.
— У вас есть претензии к качеству нашего сервиса? — посуровел женский голос.
— В январе 1945 года, если быть точным. Во время войны в британской военной авиации (R.A.F.)
[1] существовало подразделение, именовавшееся Эскадрильей самолетов противника.
[2] Они летали на захваченных самолетах противника, чтобы оценить их боевые характеристики и тому подобное.
— Ну что вы! — испугалась Юлия Николаевна. — Ни в коем случае, как раз наоборот, я хотела бы, чтобы вы опять вернули меня в тот же самый день и чтобы он был такой же, в точности такой же, как в прошлый раз… Это возможно?
— Понимаю.
— Скажите, пожалуйста, номер вашего заказа.
— Гарри Мартиньи работал на Министерство экономической блокады.
[3] В январе 1945 года он пропал при выполнении миссии военного наблюдателя во время полета на двухместном немецком учебном самолете Арадо 96, входившем в состав Эскадрильи. Всегда считалось, что самолет упал в море.
Юлия Николаевна разгладила скомканную от волнения полоску бумаги.
— Но?
— 352171.
— Две недели назад его обнаружили во время экскаваторных работ в одном болоте в Эссексе. Работы на строительной площадке были прекращены на то время, пока военные извлекали останки самолета.
Эти шесть цифр — все, что осталось у нее от того дня.
— Мартиньи и пилот были внутри?
— 352171, - бесстрастно повторила оператор, — минуточку…
— То, что от них осталось. По ряду причин власти не распространяются об этом деле, поэтому новость просочилась ко мне только в прошлые выходные. Мне удалось поймать рейс, и в понедельник утром я прилетел в Лондон.
Юлия Николаевна затаила дыхание, от ответа этой девушки зависело все — ее настоящее, ее будущее, и самое главное, ее прошлое. Время тянулось невозможно долго, Юлия Николаевна даже испугалась, что про нее забыли и что ей придется еще раз звонить.
Он кивнул.
— Да, — наконец вновь послышался голос в трубке. — Ваш заказ 352171 сохранен в памяти.
— Вы сказали, что работали над его биографией. Что в нем такого особенного? Как я уже говорил, я даже имени его никогда не слышал.
Юлия Николаевна судорожно вздохнула, пытаясь унять прыгающее сердце.
— Оно неизвестно широкой публике, — сказал я. — Но в академических кругах, в тридцатые годы… — Я пожал плечами. — Бертран Рассел считал его самым блестящим и передовым умом в своей области.
— Скажите, пожалуйста, сколько это будет стоить?
— Что это за область?
— Восстановление одного дня в прошлом… сейчас минуточку… а вот, реконструкция одного дня в прошлом по желанию клиента стоит двести тысяч.
— Этика.
— Сколько?
— Интересный предмет для изучения, — сказал каноник.
Юлия Николаевна не могла поверить своим ушам?
— Для зачарованного человека. Он родился в Бостоне. Его отец занимался морскими перевозками. Был богат, но не слишком. Его мать родилась в Нью-Йорке, но ее родители были немцами. Отец матери несколько лет преподавал в Колумбийском университете, а в 1925 возвратился в Германию в университет Дрездена в качестве профессора хирургии. — Я поднялся и подошел к окну, думая об этом и глядя на дождь. — Мартиньи окончил Гарвард, сделал докторскую диссертацию в Гейдельберге, удостоился стипендии Родса в Оксфорде, был избран членом совета Тринити-колледжа и профессором этики Кроксли, когда ему было всего тридцать восемь.
— Двести тысяч единиц — невозмутимый голос оператора спокойно повторил немыслимую цену.
— Впечатляет, — согласился Кален.
— Но как же так? Это невозможно! Мы же в прошлый раз… мой муж платил вам вдвое меньше…
Я повернулся к нему.
— Вы не понимаете. Это был человек, который все подвергал сомнению, опрокинул основы целой области знаний. Но с началом Второй мировой войны и после ее окончания о нем не было слышно. До самых этих дней.
— Минуточку… Да, совершенно верно. Ваш заказ был осуществлен в апреле этого года, в это время у нас проводилась рекламная кампания по продвижению данной услуги на рынке. И ваш муж воспользовался нашим специальным предложением, в настоящий момент рекламная кампания закончена, и заказ оплачивается полностью.
— Не было слышно?
Воспользовался специальным предложением, горько усмехнулась Юлия Николаевна. Это было так похоже на него, он всегда отличался практичностью, даже подарок на юбилей нашел со скидкой. Вот Вик, ее дорогой Вик никогда не сделал бы так.
— Нет, известно, что он оставил Оксфорд. Работал сначала на Министерство обороны, потом на Министерство экономической блокады, как я уже вам рассказывал. Многие ученые это делали. Но трагедия заключалась в том, что он, казалось, полностью прекратил работу в своей области науки. Ни одной статьи, и книга, которую он писал в течение нескольких лет, осталась незаконченной. В Гарварде хранится рукопись, но ни единой строчки в ней не написано после сентября 1939 года.
— Как странно.
— Скажите, пожалуйста, я уже второй раз обращаюсь в вашу фирму, может быть, предусмотрена какая-то скидка, ну, как для постоянных клиентов?
Я снова сел у камина.
— У нас в библиотеке в Гарварде хранятся все его бумаги. Что меня действительно заинтриговало, когда я их изучал, носило личный характер.
— Все лица, воспользовавшиеся нашей услугой, становятся постоянными клиентами, к сожалению, дополнительных скидок не предусмотрено.
— Что же это?
— Когда я окончил школу в восемнадцать лет, то вместо того, чтобы поступать сразу в Гарвард, пошел в морскую пехоту. Прослужил год во Вьетнаме, пока пуля, разбившая левую коленную чашечку, не отправила меня навсегда домой. Мартиньи тоже делал нечто подобное. Он завербовался в Американский экспедиционный корпус и последние несколько месяцев Первой мировой войны, несовершеннолетним, что необходимо отметить, служил рядовым пехотинцем в окопах Фландрии. Меня поразил факт, что, пережив то, что нам пришлось, мы оба искали другое решение в одном и том же направлении.
У Юлии Николаевны закружилась голова и пересохло в горле, даже если она и снимет все деньги со счета в банке, продаст все украшения и меха, ей все равно не собрать огромной суммы. Эта сумма, набор бездушных цифр, разом отменяли ее мечту, какое там мечту, чего уж врать самой себе — ее единственную цель и смысл жизни!
— Из ада войны к холодному спокойствию разума. — Каноник Кален постучал трубкой о каминную решетку. — Не помню, кто это сказал. Военный поэт или еще кто-то.
— Как же так, — дрожащим голосом заговорила Юлия Николаевна, — у меня нет таких денег, это же целое состояние… Может быть, можно сделать что-то, поймите, мне очень, очень надо…
— Бог избавил меня от этого, — сказал я. — Кроме навечно негнущейся ноги, я расплатился тремя годами в руках психиатров и рухнувшим браком.
— К сожалению, ничем не можем помочь, — ответил вежливый голос с оттенком стали. — Всего доброго!
Часы на камине пробили двенадцать. Кален поднялся, подошел к серванту и налил виски из хрустального графина в два стакана. Он принес их обратно и один передал мне.
На линии возник обрыв, затем снова посыпалась отчаянная дробь гитары, и чувственный бархатный баритон сообщил о невероятных возможностях, открывающихся перед клиентами магазина романтических путешествий. Он говорил о воплощении мечты в жизнь, о счастливых мгновениях, проведенных в прошлом, и о многом, многом другом. Но Юлия Николаевна уже ничего не слышала, она рыдала во весь голос, выплескивая из себя боль и отчаяние, накопившиеся за шесть бесконечных месяцев, прошедших с того дня…
— Я сам был в Бирме во время войны, там тоже было несладко. — Он сделал глоток виски и поставил стакан на камин. — Итак, профессор, что дальше?
\"Я, Юлия Николаевна Покровская, находясь в твердом уме и памяти, по доброй воле предоставляю в оплату за оказание мне услуги по воссозданию дня в прошлом (24 часа 00 минут 00 секунд) находящиеся у меня в собственности дом площадью 150 кв. метров (Загородное шоссе, 36), а также земельный участок в объеме 30-ти сотых гектара…\"
— Дальше?
Юлия Николаевна еще раз перечитала написанный ею текст и без колебаний поставила свою подпись.
Все! Слава богу, все!
— Священникам полагается быть святыми душами, не имеющими представления о реальной жизни, — сказал он сухим, четким голосом. — Чушь, конечно. Наша работа — исповедовать людскую боль и слабость. После пятидесяти двух лет в духовном сане я знаю людей, профессор, и чувствую, когда они что-то не договаривают. — Он поднес спичку к трубке и раскурил ее. — Это относится к вам, друг мой, если не ошибаюсь.
Она поудобнее устроилась в кресле, закрыла глаза.
Я глубоко вздохнул.
— Внимание, дышим глубоко!
— Он был в форме, когда его нашли.
Каноник нахмурился.
Еще немного — и она окажется там, вновь увидит волнующе прекрасное море, легко взлетит по лестнице наверх, услышит скрип тормозов и еще раз проживет тот день, перевесивший всю ее жизнь.
— Вы же говорили, что он работал на Министерство экономической блокады.
— Начинаем обратный отсчет…
— В форме немецкого военного летчика, — объяснил я. — Оба, он сам и пилот.
Конечно, она нехорошо поступила с мужем, большая часть денег на покупку этого дома принадлежала ему, но при оформлении он настоял, что дом будет оформлен на нее, на предмет непредвиденных случаев, так ему будет спокойнее. Но она не испытывала ни малейших угрызений совести: если бы не он, ее жизнь сложилась бы совсем, совсем иначе. Это он, ОН обманул ее, пусть даже не нарочно, он виноват и пусть за это несет наказание.
— Вы уверены?
— Три!
— У меня есть друг по морской пехоте, еще со времен Вьетнама, его зовут Тони Бьянко. Он теперь работает на ЦРУ в нашем посольстве в Лондоне. Эти люди умеют узнавать такие вещи. У меня возникли трудности а Министерстве обороны. Они не хотели давать информацию ни о Мартиньи, ни об этом самолете.
Увидеть Вика еще раз, почувствовать его близость, прожить этот день с ним, а потом… потом, когда надо будет возвращаться обратно, она знает, что делать, в этот раз в карман пиджака она положила совсем другие таблетки. Хорошо бы принять их там, на склоне горы, на пике счастья и не видеть этого ужасного света, бьющего в глаза.
— Так что ваш друг раздобыл ее для вас?
— И узнал еще кое-что. В печати сообщалось, что этот Арадо был из числа самолетов Эскадрильи. Это тоже подозрительно.
— Два!
— Почему?
Ярко, слишком ярко! Солнце…
— Потому что на них всегда были опознавательные R.A.F. Но по данным информанта Бьянко, на этом самолете были опознавательные немецкой военной авиации Люфтваффе.
— Один!
— Вы сказали, что вам не удалось получить информацию от официальных источников?
Слепит глаза! Сейчас должно пройти!
— Никакой. Кажется нелепостью, что информация о Мартиньи и этом полете до сих пор остается засекреченной, как военная.
— Выход!
Старик нахмурился.
— Спустя сорок лет?
Юлия Николаевна почти ослепла от яркого света электрических лампочек, светивших прямо ей в лицо, все тело ныло, как после побоев, перед глазами плавали зеленоватые круги и сердце прыгало в горле, словно хотело выскочить. Она сидела в кресле, опутанная проводами, склонившиеся над ней юноша и девушка в синих халатах внимательно смотрели на большой экран.
— Более того, — сказал я. — У меня возникли подобные же проблемы в прошлом году в ходе моего исследования. Я наткнулся на глухую стену, если вы понимаете, что я имею в виду. Я выяснил, что Мартиньи в январе 1944 года был награжден орденом За выдающиеся заслуги. Это одна из тех наград, рядом с которыми в наградных списках не бывает объяснений. Никакой информации, чем он ее заслужил.
— Что… что случилось? — прерывающимся голосом спросила Юлия Николаевна.
— Это ведь военная награда и очень высокая. Насколько я понимаю, Мартиньи был штатским.
Девушка протянула ей таблетку и стакан воды.
— Видимо, изредка штатским гражданам тоже удавалось ее заслужить, но все это начинает вписываться в ту историю, которую я слышал, когда проводил исследования в Оксфорде три года назад. Макс Кубел, физик-атомщик, долгие годы был профессором в Оксфорде и дружил с Мартиньи.
— Вам лучше принять!
— О нем я слышал, — сказал Кален. — Он был немецким евреем, кажется, которому удалось сбежать оттуда до того, как нацисты отправили его в концлагерь?
— Что это?
— Нитроглицерин! У вас повышенное сердцебиение.
— Он умер в 1973 году, — сказал я. — Но мне удалось расспросить его слугу, более тридцати лет бывшего при нем в Оксфорде. Он рассказал мне, что во время большого немецкого наступления в 1940 году, которое привело к Дюнкерку, Кубел был посажен гестапо под домашний арест во Фрейбурге, что на самой границе с Францией. Туда прибыл офицер СС с эскортом, чтобы доставить его в Берлин.
Трясущимися руками Юлия Николаевна приняла таблетку, запила
— И что?
водой, затем откинулась на спинку кресла, пережидая дурноту. Только бы скорее обратно! В тот день! Навсегда! Внезапно яркий электрический свет погас, и юноша в синем халате начал отсоединять провода.
— Старик, его зовут Говард, сказал, что Кубел рассказывал ему когда-то, что этим офицером СС был Мартиньи.
— Что, что вы делаете?
— И вы ему поверили?
— Как вы себя чувствуете? Вам лучше?
— Тогда не поверил. Ему был девяносто один год, совсем одряхлевший, но нужно помнить биографию Мартиньи. Совершенно точно, что при желании он мог с легкостью сойти за немца. Он не только владел языком, но имел подходящее происхождение.
— Почему вы отключаете… это?
Кален кивнул.
— Не волнуйтесь! Вам вредно волноваться!
— Теперь, при последнем развитии событий, вы готовы отнестись с доверием к той истории?
— Почему вы все выключили? Что происходит?
— Не знаю, что теперь и думать. — Я пожал плечами. — Как-то все запуталось. Что связывает Мартиньи с Джерси, например? По моим сведениям, он никогда здесь не был, и погиб за пять месяцев до освобождения острова от нацистской оккупации. — Я допил остаток виски. — У Мартиньи не осталось в живых никаких родственников. Я знаю, что он никогда не был женат. Кто этот ваш доктор Дрейтон, черт возьми? Одно мне ясно, у него большой блат в Министерстве обороны, если ему выдали тело.
На лице юноши проступило какое-то странное устало-насмешливое выражение, словно он не первый раз наблюдал всю эту картину.
— Вы совершенно правы во всем, кроме одного. — Каноник Кален налил мне еще шотландского виски.
— Сейчас придет наш менеджер, он все объяснит!
— Что же это может быть?
— Что объяснит?
— Доктор Дрейтон, — сказал он, — не он, а она. Доктор Сара Дрейтон, если быть точным. — Он поднял свой стакан за меня.
Юноша вновь принялся за провода, не обращая на нее никакого внимания.
— Что объяснит?!
— Я есть воскресение и жизнь, сказал Господь: он, кто поверил в меня, кто умер, однако жив.
Юлия Николаевна почувствовала настоящую панику, происходило что-то ужасное, непоправимое! Что-то, что могло помешать ей, лишить ее последней возможности встретиться с Виком.
Кален звучал еще более по-ирландски, когда повышал голос, чтобы заглушить сильный дождь. На нем был темный плащ поверх облачения, и некто из похоронного бюро держал над ним зонт. На церемонии присутствовал всего один близкий усопшему человек, Сара Дрейтон. Она стояла по другую сторону могилы, и над ней держал раскрытый зонт владелец похоронного бюро.
— Верните… верните меня туда! — вдруг взвизгнула Юлия Николаевна, уже не помня себя. — Немедленно! Слышите! Сейчас же! Я, кажется, заплатила вам сполна! Я требую!.. Вы обязаны!
Она выглядела лет на тридцать восемь-сорок, хотя, как я потом узнал, ей уже исполнилось шестьдесят. Небольшого роста, сохранившая стройность, она была одета в черный костюм и шляпу. Волосы стального цвета коротко и очень красиво подстрижены. Ее никак нельзя было назвать красивой в общепринятом понимании с этим слишком большим ртом, и карими глазами над широкими скулами. Но в ее лице читался сильный характер человека, видевшего лучшее и худшее из того, что может предложить жизнь. В ней ощущалось невероятное спокойствие. Одна из тех женщин, на которых оглядываются, чтобы взглянуть еще раз, когда они проходят мимо.
Дверь в комнату распахнулась, и в нее ворвался энергичный молодой человек с длинным лицом, какой-то резиновой улыбкой и совершенно неуловимым выражением бледных глаз. На нем был темно-синий костюм с большим оранжевым галстуком, поперек которого большими синими же буквами было выведено непонятное слово \"Gamer\".
Она совершенно не обращала на меня внимания, и я стоял сзади под слабым прикрытием дерева, абсолютно промокший, несмотря на наличие зонта. Кален закончил службу, подошел к ней и сказал несколько слов. Она поцеловала его в щеку. Каноник повернулся и пошел к церкви. За ним последовали люди из похоронного бюро.
— Уважаемая Нина Петровна, хочу поздравить вас с окончанием эксперимента, в котором… — затараторил молодой человек, глядя куда-то вбок.
Она постояла у могилы немного. Два могильщика вежливо ждали в нескольких ярдах от могилы. Она по-прежнему игнорировала меня, когда я прошел вперед, взял горсть земли и бросил на гроб.
— Доктор Дрейтон? — обратился я к ней. — Прошу простить мое вмешательство. Мое имя Алан Стейси. Не могли бы мы немного поговорить? Я не репортер, если это существенно.
В голове у Юлии Николаевны гулко пульсировала кровь, шумело в ушах, она изо всех сил пыталась понять, что говорит этот молодой человек, но улавливала только отдельные слова.
Ее голос оказался ниже, чем я ожидал. Очень спокойный и хорошо поставленный. Она сказала, не взглянув на меня:
\"…фирма благодарит… бесценную помощь… согласившись принять… эксперименте… дорогая Нина Петровна…\"
— Я прекрасно знаю, кто вы, профессор Стейси. Я ждала вас в любую минуту в течение последних трех лет. — Она посмотрела на меня и улыбнулась и вдруг стала совершенно обворожительной двадцатилетней девчонкой. — Нам, действительно, пора убраться с этого дождя, пока он нас обоих не доконал. Это совет настоящего врача, к тому же бесплатный. Моя машина на дороге у кладбища. Думаю, вам будет полезно выпить.
\"Нина Петровна\" — зацепилось наконец за что-то ее внимание, почему молодой человек все время называет ее Ниной Петровной, это явно какая-то ошибка. Юлия Николаевна уже открыла рот, чтобы возразить молодому человеку, как внезапно перед ее глазами возникли сначала неясные, а затем все более четкие картинки воспоминаний.