В эту минуту (может, и позже, но памяти свойственно вносить правки в воспоминания и придавать им больше значения, нежели событиям, с которыми эти воспоминания связаны) какой-то человек поднялся на сцену и подошел к пианисту. Он что-то прошептал ему на ухо, и пианист, подхватив с пола свой бокал, встал из-за рояля, извинился перед коллегами, коротко поклонился публике, надвинул шляпу на лоб и под аплодисменты удалился. Другие музыканты прекратили играть, а человек, который только что разговаривал с пианистом, обратился к зрителям и осведомился, не хочет ли кто-нибудь сесть за рояль.

Желающих не нашлось. Он повторил приглашение два или три раза. Никто не откликался.

Отец поерзал на стуле, чуть привстал, но тут же сел обратно, будто урезонив себя — мол, не глупите, профессор, что вы еще тут удумали.

— Ты хочешь? — спросил я вполголоса.

— Нет, нет. Лучше не надо, — ответил он так же тихо.

— Почему не надо? Ты ведь умеешь играть. Что тебя останавливает?

— Лучше не надо, — повторил он, не отрывая глаз от сцены и пустого табурета у рояля.

— Иди же! — поторопил я и неожиданно для самого себя добавил: — Мне будет приятно послушать, как ты играешь.

Он медленно повернулся и посмотрел мне в глаза, проверяя, правильно ли понял мои слова. Затем кивнул, встал и помахал рукой, привлекая внимание парня на сцене.

Когда папа шел к роялю, я вдруг испугался. А что, если он и впрямь выставит себя неумехой? Да, в молодости он играл на свадьбах и студенческих вечерах, а сейчас время от времени музицирует на магазинных пианино, но этого мало для выступления с профессионалами. Я же вынудил отца выйти на сцену и опозориться перед толпой незнакомых французов, которым будет только в радость освистать и унизить его.

И кто меня за язык тянул?! Я опустил глаза и стал через соломинку высасывать растаявший лед со дна бокала, предчувствуя, что вот-вот случится трагедия.

Папа сел на табурет, отрегулировал его высоту, взял пару аккордов, покрутил головой, перевел взгляд на клавиатуру и снова сыграл несколько аккордов. Затем повернул голову и вопросительно посмотрел на других музыкантов.

— «So What», ça va[6]? — обратился к нему трубач.

— Ça va, — ответил отец, и они заиграли, не обмениваясь больше ни словом.

Поначалу папа явно был не в своей тарелке. Я мало что понимал в музыке, а в джазе и вовсе не разбирался, но у меня сложилось впечатление, что он не успевал брать ноты и был излишне сосредоточен, пытаясь отыскать точку входа.

Потом мало-помалу его пальцы задвигались по клавишам свободнее, звуки рояля сделались полнее и ярче. Казалось, отец вошел в комнату, где уже текла какая-то беседа, внимательно прислушался к собравшимся и вежливо вступил в общий разговор.

Забывая дышать, я наблюдал за каждым его движением. Ничто из происходящего не вписывалось в мои привычные представления об отце, и это было поразительно.

Он то закрывал глаза, то раскачивался взад-вперед. Его руки были проворными и быстрыми, их движения передавали ощущение чего-то крайне важного, и это было так же красиво, как точно подобранная метафора или удачно найденный индивидуальный стиль.

Композиция длилась минут десять. Когда трубач играл соло, на сцену снова поднялся пианист в борсалино. Он остановился и с улыбкой слушал музыку. Заметив его, отец кивнул, как бы говоря: да-да, вижу, сейчас освобожу твое место. На что пианист махнул рукой: продолжай играть. Папа улыбнулся.

Трубач заметил этот беззвучный диалог — видимо, он не был так отрешен от реальности, как мне думалось, — сыграл финальный пассаж и повернулся к отцу. «Давай, теперь ты», — словно бы предложил папе этот рябой негр, отдавая дань уважения пианисту-любителю, имевшему смелость взойти на сцену и сыграть в компании профи.

Папа заиграл соло. Я не признался бы в этом даже самому себе, но меня переполняла гордость за него, и мне хотелось кричать: смотрите, этот высокий худощавый господин с элегантными манерами, который сидит за роялем и выглядит намного моложе своих пятидесяти с хвостиком, — мой отец!

Когда он сыграл последний аккорд, уверенно доведя до конца меланхолическую музыкальную фразу, раздались одобрительные аплодисменты. Я захлопал вместе со всеми и хлопал до тех пор, пока не убедился, что папа это заметил. Мне не хотелось, чтобы у него возникли сомнения насчет того, понравилось ли мне его выступление.

В последующие годы я слушал много джазовой музыки самых разных направлений. Я разучил термины, о которых той ночью в Марселе не имел ни малейшего понятия: вариации, парафразы, диссонансы, кластеры, хроматизмы, интерплей, модальная импровизация, фри-джаз.

Но все то, что мне по-настоящему известно о джазе, я постиг именно в ту ночь.

17

Мы решили вернуться пешком той же дорогой, которой пришли сюда. Можно было бы взять такси, но мы оба считали, что коротать время за ходьбой лучше, чем за ездой на автомобиле.

— «Коротать время. Что за идиотское выражение! Время и без посторонней помощи прекрасно себя скоротает»[7], — хмыкнул отец.

— Да уж. Есть такие устойчивые выражения, что диву даешься, как они могли прийти кому-то в голову. Например, «друг ягуара». Что оно вообще означает?

— Точно не помню, но, кажется, оно из какой-то старой байки.

— С детства терпеть его не могу. Наверно, все дело в том, что его любила повторять учительница, которую я на дух не переносил.

Я увидел на тротуаре арматурный прут, который выбросил перед тем, как мы с отцом зашли в клуб, и, немного подумав, поднял его.

— Так, на всякий случай.

Как и в первый раз, папа ничего не сказал. По-моему, сейчас он даже не обратил внимания на то, что я сделал.

— Насчет коротания времени мне вспомнилась одна меткая фраза, — сказал он и пнул пластиковую бутылку.

— Какая?

— Очень рано стало поздно.

Я хихикнул, но в том возрасте был еще не в состоянии полностью осознать убийственную точность и правдивость этой фразы.

— Никогда бы не подумал, что ты так умеешь играть, — признался я, когда мы прошли пару кварталов.

— Ты не представляешь, как я трусил, когда поднялся на сцену и сел за рояль. К счастью, получилось недурно. Это была одна из моих любимых композиций.

— Еще я никогда бы не подумал, что джаз мне понравится.

— А в результате?

— А в результате понравился, хоть я и не могу объяснить почему.

— Красота джаза в его несовершенстве. Несовершенстве в этимологическом значении этого слова.

— Как так?

— Слово «совершенный»[8] происходит от латинского perficere, то есть «исполнить, закончить». Таким образом, «несовершенный» значит «неисполненный», «незаконченный». Именно незаконченность отличает джаз от прочих музыкальных жанров. К примеру, в классическом произведении партитура содержит все ноты, которые необходимо сыграть. Исполнитель разучивает партитуру и играет точно по написанному, ни нотой больше, ни нотой меньше. Работа состоит в том, чтобы дать звучание ровно той последовательности нот, которую предложил композитор. Тогда как в джазе партитура — лишь отправная точка.

— Ты это имел в виду, когда рассказывал мне про стандарт — ну, канву, на основе которой импровизируют джазовые музыканты?

— Все верно. Они отталкиваются от стандарта, то есть от данных в партитуре нот, и пускаются на поиски чего-то нового. На поиски других вещей, о которых до начала игры даже не подозревали. Джазовый музыкант не только исполнитель, но и соавтор произведения, которое он играет.

— Про трубача ты сказал, что у него есть интенция. Что это означает?

Папа закурил и немного сбавил шаг, словно желая лучше обдумать свой ответ.

— Пожалуй, это понятие из числа тех, про которые можно сказать то же самое, что Блаженный Августин говорил о времени: если никто не спрашивает, я знаю, что это такое. Если я хочу объяснить это тому, кто спрашивает, то уже не знаю, что это такое. — Он молча докурил сигарету и продолжил: — Сформулируем так: интенция — это точка, в которую хочет прийти музыкант, играя ту или иную композицию. Точнее даже, не только сама точка, но и путь, которым он хочет к ней прийти. Интенция — одновременно и пункт назначения, и дорога до него. Есть разные типы интенций: серьезная, драматическая, фривольная, тонкая, остроумная… Понятнее объяснить не могу.

— Тот трубач имел серьезный вид.

— Он действительно был очень серьезен.

Мимо нас прошел парень в пижаме, он вел на поводке огромного мастифа. Человек и пес смерили нас подозрительными взглядами, недоумевая, что мы, явно чужаки, делаем тут глубокой ночью.

Я посмотрел на часы и задумался, на какую прогулку этот хозяин вывел своего питомца — последнюю ночную или первую утреннюю? Очередной вопрос на тему интерпретации времени.

— Ты как? — спросил папа, когда мы миновали еще несколько кварталов.

— Прекрасно. А ты?

— Тоже неплохо. Усталости совсем не чувствую.

Было без двадцати три, мы шагали быстро, были бодры и в хорошем настроении. Каким-то образом я начинал приобщаться к тайнам города, по которому мы гуляли уже много часов подряд. Мой взор выхватывал из темноты укромные уголки, останавливался на таинственных окнах, за которыми мелькали людские тени. В ломаных линиях марсельских улиц я угадывал очертания своей нынешней и будущей жизни. Особенно будущей.

Взгляд отца был слегка затуманен, выражение лица хранило спокойную сосредоточенность.

— Тебе не кажется, что мы заблудились? — спросил я.

— Похоже на то.

— Сверимся с картой?

— А зачем? Мы ведь никуда не спешим, — ответил папа с ноткой веселого безумия в голосе.

Несколько мгновений я смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. По моим ощущениям, он не был так уж серьезен и в то же время не шутил.

— Говорят, заблудиться в городе, будто в лесу, — это целая наука, — усмехнулся отец.

И мы с энтузиазмом стали постигать эту науку. Можно сказать, нас охватила душевная лихорадка: мы рассуждали не так, как обычно, замечали предметы и собственные ощущения, которые в другой ситуации ускользнули бы от нашего внимания.

— Иногда я задаю себе вопрос, что такое по-настоящему быть свободным, — брякнул я ни с того ни с сего.

— Думаю, свобода приходит к нам только в связке с риском и незащищенностью. Свобода — всегда шаткое равновесие, пребывание не в своей тарелке.

— Меня привлекает идея чувствовать себя не в своей тарелке.

— Много лет назад мы с твоей мамой тоже так считали.

Несколько минут мы шли в тишине, которую нарушало лишь папино сбивчивое дыхание курильщика, шорох шин изредка проезжавших мимо автомобилей да эхо наших шагов.

— По-моему, вон тот бар открыт, — заметил я, видя вдалеке светящуюся вывеску.

— Тогда давай зайдем туда и выпьем кофе.

— Окей.

— Эту штуку оставь снаружи, — сказал отец, кивая на металлический прут, который я упрямо продолжал нести, будто он был моим табельным оружием. — Если возникнут разногласия, нам лучше полагаться на свой дар красноречия.

18

Заведение оказалось не очень-то гостеприимным. Освещение было холодным и резким, на стенах висели плакаты с изображением футболистов команды «Олимпик Марсель», сборной Франции по футболу, а также типов в спортивной форме и боксерских перчатках, которые колотили друг друга по лицу; «Savate championnat national français 1981»[9] — кажется, так гласили надписи на последних плакатах. На высокой полке, расположенной рядом с ними, размещались какие-то наградные кубки.

За грязной старой деревянной стойкой с мраморной столешницей стоял мужчина примерно тех же лет, что и мой отец, этакий трущобный вариант одного из персонажей мультфильмов студии «Ханна-Барбера», рейнджер Смит с мрачным взглядом и двухдневной щетиной. Вдоль стен бара тянулись металлические столики с облупившейся синей краской.

За одним сидели трое посетителей, перед каждым из которых поблескивала рюмка с янтарной жидкостью. Они курили толстые сигареты без фильтра и что-то оживленно обсуждали.

При виде нас мужчины умолкли на несколько секунд, а потом снова затараторили. Папа спросил у хозяина, можно ли нам выпить кофе в его заведении, тот кивнул в ответ и, явно сделав над собой усилие, махнул рукой в сторону одного из свободных столиков.

Мы заказали два кофе. Бармен осведомился, не желаем ли мы пропустить по рюмочке пастиса. Отец вежливо отказался, пояснив, что нам необходимо сохранять ясность мыслей. По какой-то неведомой причине этот ответ понравился рейнджеру Смиту, и на его лице мелькнуло подобие улыбки.

— Пап, слушай, из нас двоих сохранять ясность мыслей нужно мне. Может, вернемся в отель и ты немного вздремнешь, а? Я почитаю, со мной все будет прекрасно.

— Нет уж. Если я перестану тебя контролировать, ты, не ровен час, тоже уснешь, и нам придется начинать сначала.

Я собирался возразить, но он добавил:

— Кроме того, мне не хочется спать. Мне приятно бодрствовать. Я всегда относился ко сну как к вынужденной необходимости, поэтому сейчас, имея право отказаться от него, ощущаю себя свободным.

— Тогда давай думать, чем займемся завтра, то есть уже сегодня.

— Который час?

— Пятнадцать минут четвертого.

Бармен принес нам кофе и поинтересовался, не итальянцы ли мы. Услышав «да», он мигом преобразился и стал сама приветливость. Он рассказал, что его дед был из Сорренто, что его самого зовут Жерар Яккарино и что, хотя родился в Марселе и никогда не бывал в Италии, он чувствует себя наполовину итальянцем. Смесь языков, на которой он говорил, была понятна и мне.

Вскоре мы узнали, что на финале прошлогоднего чемпионата мира, когда Германия в полуфинале обыграла Францию по пенальти, наш новый знакомый болел за Италию. Сильнейшим итальянским игроком он считал не Паоло Росси, а Клаудио Джентиле и утверждал, что итальянцы победили в чемпионате, потому что у них была лучшая защита в мире.

— А что это за вид спорта? — спросил я, кивая на плакаты с парнями в боксерских перчатках, мордовавшими друг друга.

Сават, ответил Яккарино. Вид спорта, зародившийся в Марселе. То же самое, что бокс, только бить противника можно и руками, и ногами. Один из атлетов на плакате — его сын, вице-чемпион Франции восемьдесят первого года.

В бар вошли четверо парней, они возбужденно переговаривались и, похоже, из-за чего-то спорили. Синьор Яккарино отправился обратно за стойку.

Уже не помню, как мы вернулись к теме секса, но во время беседы я вдруг спросил у отца, можно ли задать ему личный вопрос.

— Давай.

— Он очень личный.

— Если он слишком личный, я просто скажу тебе, что не хочу отвечать.

Это уточнение мне понравилось. Теперь оставалось самое трудное — задать очень личный вопрос вслух.

— Я прикидывал… в смысле, хотел спросить, когда ты первый раз был с женщиной.

Папа глубоко вздохнул и сидел молча секунд десять, если не больше.

— В девятнадцать лет, — произнес он наконец. Судя по интонации, это был не весь его ответ.

Мы еще немного помолчали.

Я никогда не затрагивал эту тему в разговоре со своими друзьями. Я знал, что кое-кто из них, как и я, пока не был с девушкой. Не занимался любовью. Другие уже делали это, но я стеснялся выспрашивать у них подробности того, как все происходит, как надо себя вести и так далее. Я боялся, что обо мне станут судачить как о жалком неудачнике, который почти дожил до восемнадцати лет и остается девственником, задает интимные вопросы и онанирует как тринадцатилетка.

Я быстро сосчитал в уме и понял: если папа впервые занимался сексом в девятнадцать, его партнершей была не мама. Это существенно упрощало дальнейший разговор.

Словно собравшись с духом, он продолжил:

— К тому времени почти у всех моих друзей секс уже был, я оставался в числе немногих, кто не мог похвастаться такими же успехами.

«Надо же, во времена папиной молодости у стольких его ровесников имелся сексуальный опыт», — мелькнуло у меня в голове. Впрочем, человеку свойственно мыслить шаблонами. Один из них как раз гласит, что во времена молодости родителей большинство людей начинали заниматься сексом только после того, как вступали в брак. Что свободы было меньше.

— Вы с ней… встречались? Это была девушка твоих лет?

Папа криво улыбнулся. Я ожидал, что он вынет из кармана сигареты и закурит, но он этого не сделал.

— В те времена не так-то часто случалось, чтобы девушка вступала в интимные отношения до брака. С парнями дело обстояло иначе: они могли посещать дома терпимости… закрытые дома.

Это было очевидно, но мне и в голову не могло прийти, что мой отец ходил к проституткам. Даже поставить слова «папа» и «проститутки» в одно предложение для меня было немыслимым.

— Тебе неприятно это слышать?

— Немного. Честно говоря, такого ответа я не ожидал.

— Понимаю. Меня самого до сих пор тяготит тот поступок. До того как совершил его, я считал, что со мной подобное никогда не произойдет. После того как это произошло, я долго не понимал, как вообще мог на такое решиться.

— А как работали эти заведения? Неужели можно было просто постучаться в нужную дверь, войти и… Я бы не отважился. Да и наверное, не отважусь никогда.

— Сам бы я тоже в жизни туда не пошел. Меня привели друзья. Они сказали, это в порядке вещей, это поможет мне разобраться, что к чему, и когда дело дойдет до секса с женщиной, которая мне нравится, я перед ней не опозорюсь.

Он умолк. Я тоже не издавал ни звука. Логичным продолжением папиной истории было бы поведать все до конца. Но, возможно, к такой откровенности мы еще не были готовы. Возможно, к ней мы не будем готовы никогда.

— А какая она… была, ну, то есть…

— Нормальная. Толстоватая немного, но в целом ничего. Она была похожа на консьержку из соседнего дома, причем так сильно, что на несколько секунд я всерьез решил, что передо мной она и есть. Все длилось минуты три-четыре. — Отец закурил и сделал пару торопливых затяжек, его лицо слегка расслабилось. — Долгое время я полагал, что, будь у меня шанс все изменить, я не переступил бы порог того борделя. Долгое время я раскаивался, что испортил свой первый секс, что у меня не осталось воспоминаний, которые вызывали бы нежность, пусть даже горечь, но не брезгливость. Совершая тот или иной поступок первый раз в жизни, мы часто не отдаем себе отчета, что он запечатлеется в нашей памяти как некая точка невозврата. Если мы все прошляпили, ничего уже не исправить. — Он залпом допил кофе и опять взялся за сигарету. — Знаешь, никогда бы не подумал, что расскажу эту историю кому бы то ни было, а уж своему сыну — тем более.

— Маме ты ее не рассказывал?

— Спустя несколько месяцев после первой помолвки у нас зашел разговор о публичных домах. В парламенте и по всей стране шли активные дебаты об их закрытии, которое и состоялось году в пятьдесят восьмом. Твоя мама с величайшим презрением высказалась о борделях, о тех, кто их держит, и, самое главное, о тех, кто их посещает.

— Представляю! — рассмеялся я.

— Она заявила, что мужчина, который ходит к проститутке, либо жалок, либо неадекватен, либо то и другое вместе. Я возразил, что, мол, не надо все упрощать, ведь из поколения в поколение многие мужчины получали сексуальную инициацию, назовем это так, от более старшей и опытной женщины, будь то гувернантка или хотя бы проститутка. И что, разве все эти поколения мужчин были жалкими, неадекватными или жалкими и неадекватными одновременно?

— А она?

— О-о, мои слова нисколько ее не убедили. Сам знаешь, какими суровыми могут быть ее суждения. Короче говоря, в конце той беседы я сказал, что она вольна думать по-своему, но мне все же кажется, что ее доводы слишком уж категоричны и что в жизни есть не только черное и белое. Еще я добавил, что мне тоже противна идея обращения с женским телом как с товаром, однако экстремизма твоей матери я не разделяю. Все в таком духе. В общем, я попытался сохранить свою позицию и поспешил перевести разговор. Я и так не собирался рассказывать твоей маме о своем первом опыте, а спор о публичных домах навсегда закрыл любую возможность затронуть с ней эту тему.

Я понял, что он имел в виду. По ряду вопросов мамино мнение было однозначным, и она могла высказывать его крайне резко. Я хорошо это знал, но то, как папа поделился со мной этой историей, позволило мне по-новому взглянуть не только на него, но и на их с мамой союз. На баланс — вернее, дисбаланс — их отношений, на мамину властность, которая лежала в их основе.

— Антонио…

— А?

— Не рассказывай об этом маме — не хочу, чтобы она знала.

— Я бы никогда ей ничего не рассказал.

— Я знаю, но мне все равно захотелось попросить тебя об этом.

Если бы неделю или хотя бы два дня назад кто-нибудь сказал мне, что мой отец был с проституткой, я испытал бы отвращение. Но теперь я не понимал, какие чувства вызвало во мне это папино откровение. Я ощущал смесь изумления, любопытства и нежности.

Выслушав его, я погрузился в смущенное молчание. Папа тоже ничего не говорил, и вскоре я сообразил: он ждет, что я отвечу ему откровенностью на откровенность.

— Я никогда не был с девушкой, то есть никогда не занимался сексом. Иногда мне кажется, что у меня его вообще не будет.

— Он у тебя будет, и очень скоро, и тогда твои нынешние заботы покажутся тебе смешными.

Папа закурил.

— Ты когда-нибудь курил, Антонио?

— Ни разу даже не притрагивался к сигарете. А ты во сколько лет начал?

— О, еще в детстве. Мы с ребятами покупали сигареты поштучно.

— Это как?

— Брать целую пачку было необязательно. Мы заходили к табачнику, просили, скажем, штук пять сигарет, он перекладывал их в белый бумажный пакет и протягивал нам. В шестидесятые годы поштучную продажу сигарет запретили, потому что решили, что она способствует курению детей. Так оно, впрочем, и было.

— Ты никогда не пытался бросить?

Отец улыбнулся и ничего не ответил. Его мысли были заняты другим.

— После твоей мамы мне не нравилась больше ни одна женщина, — произнес он, будто возвращаясь к давно прерванному разговору.

19

Дверь распахнулась, и Баум появился на пороге кабинета Мюллера через мгновенье после того, как Сара того застрелила. Баум вошел в комнату, Хейдер и дюжина солдат позади него. Он нагнулся через стол, взглянул на тело Мюллера.

Грейзер сказал:

— Господин фельдмаршал, эта женщина убила капитана Мюллера.

Баум его игнорировал. Он обратился к Хейдеру:

— Посадите в камеру этого человека.

— Слушаюсь, господин фельдмаршал. — Он кивнул, и трое солдат, подхватив упиравшегося Грейзера, вытащили его из комнаты. Хейдер пошел за ними.

— Возвращайтесь к машинам, — приказал Баум остальным солдатам и подал Саре пальто. — Можем идти?



Галлахер и Гвидо видели, как они вышли из бывшего отеля и сели в Кубельваген. Сара с Мартиньи сзади, а Баум снова встал у переднего сиденья. Он взмахнул рукой, и машина тронулась, за ней тронулась вся колонна.

— Что теперь нам делать? — спросил Гвидо.

— Господи, да что же это, в тебе совсем нет поэтичности? — возмутился Галлахер. — Мы последуем за ними, конечно. Я ни за что не соглашусь пропустить последний акт.



В маленькой комнате в Сентябрьском приливе метался на кровати и стонал Конрад Хофер. Снотворное, которое доктор дал Мартиньи, как и большинство лекарств, которые были в его распоряжении, было еще довоенного производства. Поэтому Хофер уже не был в полностью бессознательном состоянии. Он открыл глаза, ощутил сухость во рту, уставился в потолок, пытаясь вспомнить, где находится. У него было впечатление, что он видел какой-то кошмар, но забыл, что это было. Потом он вспомнил, попытался сесть и свалился с кровати на пол.

Он заставил себя подняться, голова кружилась, но он дотянулся до ручки двери. Она не поворачивалась. Он повернулся и, раскачиваясь, пошел к окну. Он попытался поднять шпингалеты, но не смог и разбил стекло локтем.

Звук разбитого стекла привлек внимание двух солдат, оставленных капитаном Хейдером в качестве часовых у Хингет, они вбежали во двор. Стали смотреть наверх, держа наготове оружие. Один — совсем молоденький рядовой, и второй постарше — капрал.

— Я здесь, — позвал их Хофер. — Помогите мне выйти. Меня заперли.

Он сел на кровать и обхватил руками голову, стараясь глубже дышать. Хофер слышал, как они протопали по лестнице, потом по коридору. Он слышал их голоса, видел, что дергается ручка.

— Здесь нет ключа, господин Хофер, — сказал один из них.

— Так выломай ее, дурачина.

Спустя мгновенье дверь распахнулась, ударилась об стену. Они стояли, глядя на Хофера.

— Найдите капитана Хейдера, — приказал Хофер.

— Он уехал, господин майор.

— Уехал? — Ему еще было трудно сосредоточиться.

— С фельдмаршалом, господин майор. И все подразделение с ними. Здесь осталось только нас двое.

Действие снотворного еще не совсем прошло, и Хофер чувствовал себя так, словно находится под водой. Он сильно тряхнул головой.

— Они оставили какой-нибудь транспорт?

— Есть Кубельваген, господин майор, — сообщил капрал.

— Вы умеете водить машину?

— Конечно, сэр. Куда господин майор прикажет ехать?

— В аэропорт, — сказал Хофер. — Нам нельзя терять время, помогите мне спуститься по лестнице и поехали.

16

С наступлением темноты в аэропорту был выстроен почетный караул, который пребывал в терпеливом ожидании. Та же группа офицеров, что приветствовала фельдмаршала при прибытии, собралась здесь, чтобы с ним попрощаться. Сторч находился далеко сбоку от JU52, ожидавшего своего прославленного пассажира в пятидесяти ярдах от здания аэропорта. Неккер в волнении шагал взад вперед, не понимая, что могло случиться. Сначала это невероятное сообщение от Хейдера из Монт-де-ля-Рок о почтовом самолете, а теперь это. Двадцать минут девятого, и никаких признаков.

Но вот послышался гул моторов, скрежет гусениц по бетонному покрытию, и, повернувшись на звук, Неккер стал свидетелем поразительного зрелища. Из-за угла главного здания аэропорта выворачивала колонна бронемашин, возглавляемая фельдмаршалом, стоявшим в Кубельвагене, опираясь руками о переднее стекло. Колонна двинулась прямо к Юнкерсу. Неккер увидел, как фельдмаршал махнул рукой Сорсе, смотревшему из окна кабины пилота. Центральный двигатель кашлянул и ожил, а Роммель повернулся и стал отдавать приказы солдатам, которые выскакивали из траков с оружием наготове. Неккер узнал Хейдера, потом увидел забинтованного моряка, которому двое солдат помогли выбраться из бронетранспортера и отвели к самолету, помогли залезть внутрь.

Все произошло за считанные секунды. Когда Неккер двинулся в их сторону, фельдмаршал пошел ему навстречу. Стало очень шумно, поскольку теперь заработали и двигатели на крыльях Юнкерса. Удивление Неккера еще возросло, когда он увидел за спиной фельдмаршала штандартенфюрера Фогеля и молодую француженку, которые вышли из Кубельвагена и поднялись по короткой лесенке в самолет.

Баум был в ударе. Его, действительно, взбодрил путь от Серебристого прилива до аэропорта. Он улыбнулся и положил Неккеру руку на плечо.

— Мои глубочайшие извинения, Неккер, но у меня были дела. Юный Хейдер был добр, оказав мне поддержку своими людьми. Очень многообещающий офицер.

Неккер был потрясен.

— Но, господин фельдмаршал… — начал он.

Баум продолжал:

— Главный врач госпиталя сказал мне, что этот молодой моряк был ранен во время атаки на конвой и очень нуждается в лечении в ожоговой клинике в Рейнсе. Он попросил меня взять его с собой. Конечно, в его состоянии, мы не смогли бы взять его в Сторч. Поэтому нам и нужен почтовый самолет.

— А штандартенфюрер Фогель?

— Он все равно собирался завтра обратно, поэтому я вполне могу захватить его и юную леди с собой. — Он снова потрепал Неккера по плечу. — Нам пора. Еще раз большое спасибо за все, что вы сделали. Я, конечно, свяжусь с генералом фон Шметтовым, чтобы выразить мое полное удовлетворение состоянием дел на Джерси.

Он отдал честь и повернулся к лестнице. Неккер спросил:

— Господин фельдмаршал, а как же майор Хофер?

— Он будет с минуты на минуту, — ответил Баум. — Он полетит на Сторче, как и было условлено. С пилотом почтового самолета.

Он поднялся в самолет. Наблюдатель втянул лестницу и закрыл дверь. Юнкерс отъехал к восточному концу поля и развернулся. По мере разгона рев трех двигателей становился ниже тоном. В сгустившейся темноте самолет стал едва видимым силуэтом. Вот он оторвался от земли, и, набирая высоту, повернул к заливу Сент-Уэн.



Гвидо остановил Моррис, не доезжая ярдов двухсот до въезда в аэропорт. Стоя рядом с машиной, они наблюдали, как Юнкерс взмыл в вечернее небо и взял курс на запад, где горизонт был испещрен вспышками.

Рев моторов затих вдали, и Гвидо тихо сказал:

— Боже мой, им, действительно, удалось.

Галлахер кивнул.

— Так что мы можем ехать домой и тщательно проработать наши ответы, чтобы быть готовыми отвечать на вопросы, когда их начнут задавать.

— Если мы будем держаться вместе, все пройдет без проблем, — успокоил его Гвидо. — Не следует забывать, что я подлинный герой войны, а это всегда помогает.

— Что мне нравится в тебе, Гвидо, так это твоя неизменная скромность, — сказал Галлахер. — Поехали, а то Элен, наверняка, волнуется.

Они сели в машину и поехали домой. Вскоре им навстречу попался Кубельваген, несшийся на такой скорости, что они не разглядели в нем Хофера на заднем сиденье.



Между тем, а аэропорту большинство офицеров уже разошлись, но Неккер еще стоял около машины, разговаривая с капитаном Адлером, дежурным офицером Люфтваффе. Из-за угла главного здания на большой скорости вывернулся Кубельваген и резко затормозил. Они обернулись на шум и увидели Хофера, которому двое солдат помогали выбраться из машины.

Неккер сразу понял, что у них неприятности, как только это увидел.

— Хофер? Что случилось?

Хофер прислонился к борту машины.

— Они улетели?

— Не более пяти минут назад. Фельдмаршал взял почтовый самолет. Он сказал, что вы возьмете Сторч. Он полетел со своим пилотом.

— Нет! — воскликнул Хофер. — Не фельдмаршал.

У Неккера возник спазм в желудке. Столь многое вызывало его беспокойство и, все же… Он глубоко вздохнул. — Что вы такое говорите?

— Что человек этот не фельдмаршал Роммель, это его двойник, чертов предатель, который переметнулся к врагам. Вам будет приятно узнать, что штандартенфюрер Макс Фогель — агент британской разведки. Кстати, и девочка тоже. А раненый моряк, так тот вообще американский полковник.

Неккер был совершенно сбит с толку.

— Я не понял ничего, из того, что вы сказали.

— Это же очень просто, — объяснил Хофер. — Они полетели в Англию на нашем почтовом самолете. — Неожиданно у него в голове прояснилось, и он сказал: — Естественно, они должны быть остановлены. — Он обратился к Адлеру: — Радируйте в Шербур. Поднимите эскадрилью ночных истребителей. Поторопитесь. Нельзя терять время. — Он повернулся и пошел к башне управления полетами.



Юнкерс был рабочей лошадью, удобства в нем не предусматривались. Большая часть пространства была забита мешками с почтой. Келсоу усадили на пол, прислонив спиной к этим мешкам, чтобы он мог вытянуть ноги. Сара разместилась на одной скамье, а Баум и Мартиньи на другой, напротив нее.

Из кабины пилота вышел наблюдатель и присоединился к ним.

— Моя фамилия Браун, господин фельдмаршал. Сержант-рекогносцировщик. Могу я что-нибудь для вас сделать? У нас есть термос с кофе и…

— Ничего не нужно. Благодарю вас. — Баум вытащил портсигар и предложил Мартиньи сигарету.

— Оберлейтенант Сорса сочтет за честь, если вы займете кресло рядом с ним.

— У вас нет полной команды? Вы только вдвоем? — поинтересовался Мартиньи.

— На этих почтовых рейсах больше и не требуется, штандартенфюрер.

— Скажите оберлейтенанту Сорсе, что я воспользуюсь его приглашением, вот только докурю сигарету, — сказал Баум.

— Конечно, господин фельдмаршал.

Браун открыл дверь и вошел в кабину. Баум с улыбкой посмотрел на Мартиньи.

— Через пять минут.

— Как раз то, что надо. — Мартиньи подсел к Саре. Он дал ей свою горящую сигарету.

— Ты в порядке?

— Абсолютно.

— Ты уверена?

— Ты спрашиваешь, не терзаюсь ли я из-за того, что убила человека? — Ее голос звучал совершенно спокойно. — Абсолютно нет. Я только сожалею, что это оказался Мюллер, а не Грейзер. Это недочеловек, а Мюллер просто полицейский, который оказался не на той стороне.

— С нашей точки зрения.

— Нет, Гарри, — возразила она. — Большинство войн — это глупость, но не эта. Мы правы, а нацисты преступники. Они преступники для Германии, как и для всех остальных. Все очень просто.

— Вы правы, — сказал Келсоу. — К голосу этой леди стоит прислушаться. Мне это нравится.

— Я понимаю, — сказал Мартиньи. — Хорошо быть молодым. — Он похлопал Баума по колену. — Готовы?

— Думаю, да.

Мартиньи вытащил из кобуры Вальтер и протянул его Саре.

— Настало время действовать. Это тебе может потребоваться. Позаботься о наблюдателе. Ну, мы пошли.

Он открыл дверь, и они с Баумом протолкнулись внутрь позади пилота и наблюдателя. Сорса оглянулся.

— Вы всем довольны, господин фельдмаршал?

— Пожалуй, можно сказать и так, — ответил Баум.

— Могу я что-нибудь для вас сделать?

— В действительности, да. Вы можете развернуть эту штуку и сдвинуться на сорок миль к западу, полностью уйти из летного коридора над Нормандскими островами.

— Но я не понимаю.

Баум вытащил маузер и приставил пилоту к шее.

— Возможно, так вам будет понятней.

— Позднее, когда я вам скажу, вы повернете на север, — сказал Мартиньи. — К Англии.

— Англия? — Юный Браун был в ужасе.

— Да, — подтвердил Мартиньи. — Так что для вас война уже кончилась.

— Это сумасшествие, — сказал Сорса.

— Если это поможет, вы можете считать, что фельдмаршал направляется в Англию со специальной миссией по поручению фюрера, почему бы и нет? — сказал Мартиньи. — А теперь будьте хорошим мальчиком и измените курс. — Сорса выполнил указания, и Юнкерс нырнул сквозь тьму. Мартиньи склонился над Брауном. — Теперь с радио. Покажите мне, как выбрать частоту. — Браун повиновался. — Хорошо. Теперь пойдите к остальным и не делайте глупостей. Леди вооружена.

Парень выбрался из кабины, Мартиньи занял его место и начал радиопередачу на частоте зарезервированной отделом специальных операций для процедуры по спасению.



В башне управления полетами аэропорта Джерси Хофер и Неккер с тревогой ждали, пока Адлер связывался с кем-то по радио. Появился капрал в летной форме и что-то ему коротко сказал.

Адлер обратился к офицерам:

— Мы еще видим их на наших радарах, но они отклоняются к западу, к морю.

— Боже мой! — воскликнул Неккер.

Адлер несколько минут вел переговоры через микрофон, потом повернулся к Хоферу и сообщил:

— Все ночные истребители, базирующиеся в Бретани, час назад были подняты в воздух для операции по защите Рейха. Ожидаются массированные бомбардировки Рура.

— Бог ты мой, должно же было что-то остаться, — сказал Хофер.

Адлер махнул ему, чтобы помолчал, послушал, положил микрофон и обернулся, улыбаясь.

— Что-то осталось. Один ночной истребитель JU88S. Его бортовой двигатель нуждался в проверке, и ее не успели закончить к моменту вылета остальной эскадрильи.

— А сейчас-то она закончена? — тревожно спросил Неккер.

— Да, — радостно ответил Адлер. — Он только что вылетел из Шербура.

— Но сможет ли он их догнать? — усомнился Неккер.

— Господин майор, тот старый драндулет, на котором они летят, может делать от силы сто восемьдесят, а JU88S с новым форсированным двигателем делает больше четырехсот. Он будет рядом с ними раньше, чем они это заметят.

Неккер с восторгом обратился к Хоферу:

— Им придется повернуть обратно, иначе он их уничтожит.

Но Хофер уже думал об этой возможности среди прочих. Если почтовый самолет вернут, это будет означать только одно. Мартиньи и остальных отправят в Берлин. Немногим удавалось вынести допросы в подвалах штаба гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Этого не должно произойти. Бергер знает о связи Роммеля с генеральским заговором против фюрера. Знает об этом и Мартиньи. Возможно, он сказал и девочке.

Хофер глубоко вздохнул и сказал:

— Нет, мы не можем рисковать их упустить.