— Что это такое? — спросил Вернон. — Объявление войны?

– Конечно! – обрадовался я. – Вам мимо городского управления будет удобно проехать?

И даже после обеда, когда Максим Петрович устал и снова поднялся к себе, домочадцы все еще продолжали общаться довольно благодушно. Сидели в гостиной, потому как дождь за окном и не думал прекращаться.

— Войны насмерть, — с приятностью ответил Крейг. — Прежде всего я намерен разрушить все, что вы строите, Вернон. А потом, когда буду полностью готов, уничтожу вас.

Мадам Эйвазова наперебой с Людмилой Петровной донимали разговорами князя Орлова; иногда вставлял пару реплик и Вася, уже вернувшийся из своей поездки и читавший сейчас газету. Я тоже не решалась уйти, но больше молчала и пыталась сосредоточиться на сюжете книги, что взяла в библиотеке. Даже Ильицкий, хоть и боролся с желанием покинуть нашу теплую компанию, только вышагивал с тоской на лице от одного окна к другому.

Стрэттон вдруг сделал быстрый шаг вперед, но Вернон поднял вверх руку:

Хоть сколько-нибудь весело было, кажется, лишь Андрею и Натали, которые на пару играли в преферанс, так как все остальные отказались. Андрей выигрывал раз за разом, а Натали, кажется, уже не знала, куда прятать тузы и марьяжных королей из своей раздачи. Почему-то она считала, что внимания мужчины можно добиться только грубо льстя ему и подыгрывая. Никогда я этого не понимала.

— Оставайся на месте! — Он медленно оглядел Крейга и покачал головой. — Уже многие пытались, полковник. Многие пытались и делали все, что могли, и кончили они все тем, что разбили себе рожу.

Глава 5

В очередной раз собирая выигрыш, Андрей вдруг сказал:

— Но вам все-таки пришлось быстренько убраться из Лондона.

– Господа, а почему бы нам не поиграть во что-то всем вместе? В шарады или хоть фанты? Скука же смертная!

Ночные гостьи

— Только на время. Я снова буду там, наверху, — и теперь этим занимаюсь. И ваш город я тоже приберу к рукам прежде, чем вы что-то успеете сделать.

– Предлагаю поиграть в «молчанку», – отозвался Ильицкий, глядя на залитое дождем окно. – Как вы на это смотрите, Лиза?

— Великий Макс Вернон. Всегда берет все, что хочет. — Крейг посмотрел ему в глаза.

Городской отдел уголовного розыска занимает половину четвертого этажа здания на улице Трудовая, 44. На другой половине располагаются вспомогательные службы городского УВД. На территории уголовного розыска десять кабинетов: один, начальника, одноместный, два двухместных и пять кабинетов, рассчитанных на четыре человека. По традиции заместители начальника ОУР сидели в одном кабинете, второй двухместный кабинет занимали самые опытные оперативники, как правило, заслуженные ветераны сыска предпенсионного возраста. Выполняя во многом сходные функции, следователи и оперуполномоченные уголовного розыска всегда находились в неравных условиях: всем следователям полагались двухместные кабинеты, а операм – только четырехместные. Такое вопиющее неравенство объяснялось просто: милицейское руководство считало, что оперу незачем целыми днями сидеть в душном помещении, опер должен работать на свежем воздухе: отрабатывать сигналы о происшествиях, встречаться с агентурой, сидеть в засаде. Следователь, как ни крути, кабинетный работник, а опер – уличный. Его, как волка, ноги должны кормить. По мнению руководства, опер должен появляться в своем кабинете только изредка: утром присутствовать на разводе, вечером – писать справки о проделанной работе. А если человека целый день нет на рабочем месте, то зачем ему просторный кабинет?

Эйвазова смутилась – ее наигранно веселый щебет с князем и впрямь звучал громче других голосов. Неловкость снова сгладил Андрей:

— Так и есть.

– Нет, друг мой, увольте, все в этом доме знают, что в «молчанке» у тебя нет конкурентов.

— Включая мою дочь.

Заняв кресло начальника городского уголовного розыска, Малышев стал формировать свою команду. Мне он предложил занять место своего заместителя. Перебравшись в городское управление, я в первый месяц соседствовал с другим заместителем Малышева – подполковником Арбузовым, грузным меланхоличным мужчиной, ежедневно подсчитывающим дни до пенсии. На место Арбузова приказом начальника областного УВД был назначен Геннадий Клементьев. Ни Клементьев, ни я в одном кабинете сидеть категорически не желали, и Малышеву пришлось нарушить годами сложившуюся традицию и рассадить своих заместителей по разным углам.

– А давайте и правда поиграем в фанты? Сто лет не играла в фанты! – подхватила затею Натали. – Чур, я вожу!

— Включая вашу дочь. Она во всем соглашалась со мной, пока мы были вместе.

Немного освоившись на новом месте работы, я перетянул к себе на должность старшего опера Далайханова Айдара, с которым почти пять лет бок о бок отработал в Кировском РОВД. Далайханов, которому я привык доверять, как самому себе, стал моим соседом по кабинету.

Она живо подскочила, схватила зачем-то пустую вазу из шкафа и принялась обходить домочадцев. Те с некоторой неохотой, но все же подчинились.

И впервые Крейгу изменила железная выдержка, его руки, сжимавшие зонт, дрогнули. Он приподнялся, как бы от удара, но тут же снова овладел собой.

В последний день уходящего года я добрался до управления только в четвертом часу утра. В моем кабинете царила идиллия: Айдар, откинувшись в кресле, дремал за моим столом, а за его столом, уткнув головы в столешницу, кемарили две девицы из кафе.

– Я не знакома с правилами этой игры… – призналась я, когда она подошла ко мне.

— Благодарю вас, Вернон, что вы это сказали. Теперь вы многое мне облегчили.

– С добрым утром! – поприветствовал я сонное царство. – Девчонки, подъем, работать будем!

– Все просто, – охотно отозвалась Натали, – в эту вазу собираем фанты – какие-нибудь безделушки от каждого по одной, а потом ведущий, то есть я, не глядя тянет из вазы фант и дает его владельцу задание. Любое задание. Впрочем, если ты не умеешь, то можешь не играть.

И легкая улыбочка Вернона тут же исчезла.

Девушки очнулись, стали растирать ладошками заспанные лица. Я согнал Айдара с моего кресла, достал сигареты, закурил.

Она, улыбаясь самым невинным образом, вынула из уха серьгу и положила ее в вазу. Недобрые у меня были предчувствия относительно этой игры, но я ответила:

— А знаете что, вы напомнили мне моего старого полковника. Я не мог никогда противостоять ему. Гарри! — позвал он. — Пойди сюда!

– Гражданки Маша и Люба! – строгим официальным тоном сказал я. – Содержимое дамских сумочек и карманов – на стол! И еще: не делайте так, чтобы у меня появился соблазн поискать запрещенные предметы в запрещенном месте.

– Нет, отчего же, я с удовольствием поиграю. – Серег я не носила, так что пришлось отстегнуть от ворота мамину брошку и положить ее к другим вещицам.

Гарри быстро прибежал из другого конца бара, неся оловянную кружку с крышкой.

Ночные гостьи безропотно вывалили содержимое сумочек на стол, вывернули карманы. Ничего интересного они при себе не имели.

А игра оказалась и впрямь веселой – отчего мы никогда не играли в нее в Смольном? Натали с ее богатым воображением давала фантам задания хоть и не вполне безобидные, но и не выходящие за рамки дозволенного. К тому же веселые. Например, Васе выпало жонглировать сырыми яйцами – и у него это даже получалось! До тех пор, пока Натали, восхищенная ловкостью брата, не принялась выхаживать вокруг него, смеясь при этом и хлопая в ладоши. Это, разумеется, Васю сбило, и все яйца тотчас оказались на полу, его ботинках и ее платье – все остальные успели благоразумно отпрыгнуть в сторону. Однако именно этого все как будто и ждали – и смеялись совершенно искренне. Вася же, дурачась, набросился на сестру с упреками:

— Да, мистер Вернон?

– Я схожу, наберу воды, – Айдар взял чайник, в дверях заговорщицки подмигнул мне.

– Это все ты виновата! Ну, Наташка, берегись!..

Вернон кивнул в сторону Крейга и взял в руки газету:

Я чуть не остановил его гневным окриком. Хитрое подмигивание означало, что он с девицами весь вечер баклуши бил, разговоры за жизнь вел, а мне, своему начальнику, предоставил почетное право вправлять ночным гостьям мозги. Все стараются в конце года переложить свою работу на других: мой начальник оставляет меня одного на месте происшествия, а мой ближайший соратник сваливает на меня самую неблагодарную работу. Ладно, не привыкать.

Натали же, взвизгнув, бросилась от него убегать – сперва они носились вокруг софы, потом Натали пыталась спрятаться за необъятной спиной Людмилы Петровны.

— Убери его отсюда.

– Слушайте меня внимательно, – обратился я к свидетельницам. – Сегодня предпраздничный день. Наверняка вы уже приготовились хорошо и весело встретить Новый год, и я бы не советовал вам менять бокал пузырящегося шампанского на жесткие нары изолятора временного содержания.

– Тетечка, спасите меня! – довольно визжала она.

— Конечно, мистер Вернон. — Гарри приподнял занавеску у двери и отошел в сторону. — Ну, двигайтесь, приятель.

Маша-богомол открыла рот, чтобы выразить свой протест, но я жестом велел ей молчать.

– Хватит озорничать, уймитесь, негодники!.. – почти умоляла та, однако смеялась аж до слез.

— Я пойду, когда сочту нужным, — спокойно ответил Крейг.

– Маша и Люба! Я предлагаю вам в оставшееся до утра время поработать в продуктивном режиме: я задаю вопросы, вы отвечаете. Если я сочту, что вы мне врете или что-то утаиваете, то вы обе из моего кабинета поедете в ИВС отбывать пятнадцать суток административного ареста. Важное дополнение: любое вранье будет наказано через коллектив – врет один, наказываются все.

Гарри правой рукой схватил его за воротник и провел к двери под смех Стрэттона и Карвера. Как только дверь в переулок распахнулась, Моряк быстренько нырнул за гору ящиков и притаился там.

Потом Натали, совершенно потеряв стыд, принялась носиться уже вокруг Ильицкого – единственного, кто стоял с кислой физиономией. Он же их веселье и прекратил – грубо, но действенно. Просто приподнял Натали над полом и вручил ее хрупкое тельце брату:

– За что нас в ИВС? – обиженно надув губки, спросила Люба.

Гарри все еще широко улыбался, держа Крейга за горло.

– Если захочешь ее убить, я с удовольствием помогу.

Я улыбнулся девушке. Судя по ее реакции, в связке Маша – Люба она была слабым звеном и должна была первой пойти на контакт. Внешне Люба выглядела полной противоположностью долговязой подруге. Крашеная блондинка, невысокого роста, широкобедрая, с внушительным бюстом. На таких полногрудых сочных девиц очень падки мужчины южных национальностей.

— Мы не любим таких типов, которые шляются тут и пристают к клиентам.

– Фу, какой ты бука, Женечка! – обиженно надулась Натали. – Знаешь что! Я даю тебе задание рассмешить меня – прямо сейчас!

– За что в ИВС? – переспросил я. – Вы обе матерились в кафе, и тому есть свидетели.

Но у него не оказалось возможности сказать что-нибудь еще. Крейг резко ударил его правым локтем под ребра, и Гарри, хватая ртом воздух, забалансировал на одной ноге.

И, показательно нахмурившись, встала напротив него.

– Мы? Матерились?! – в негодовании девушки привстали с мест.

— Не давайте противнику приближаться к себе. И чему только вас учили?

– Может, сначала хотя бы залог мой отдашь?

– Сидеть! – рявкнул я. – Сегодня утром к нам в управление придет с десяток дружинников. Под мою диктовку они напишут заявления, что лично слышали, как вы матом посылали пытавшихся облагоразумить вас сотрудников милиции. Этими сотрудниками будем я и Айдар Кайратович.

Гарри издал яростный крик и попытался нанести удар правой рукой. Крейг схватил за запястье обеими руками, повернул и поймал его на японский захват. Гарри завопил, а Крейг, не отпуская, бросил его на груду ящиков. Когда Крейг нагнулся, чтобы подобрать зонтик, в дверях показался Вернон, а за ним стояли Карвер и Стрэттон. Крейг коротко кивнул:

– Да пожалуйста! – Натали не глядя сунула руку в вазу и вытянула десятирублевую ассигнацию, лишний раз демонстрируя, что прекрасно осведомлена, кто что поместил в вазу и что у Ильицкого нет фантазии даже для того, чтобы положить безделушку, а не деньги. – Вот твой залог. А теперь рассмеши меня.

Я прислушался. В коридоре раздавались шаги возвращающегося с чайником Айдара.

— Мы еще увидимся, Вернон. — И быстро удалился.

Все замерли в ожидании, что Евгений Иванович станет рассказывать анекдот, шутку или хоть фокус покажет. Но тот предельно медленно расправлял свою десятку, укладывал ее в портмоне, а потом вдруг поднял перед носом кузины указательный палец.



– Сейчас вернется мой напарник, спросите у него, реально вам сегодня заехать в ИВС или нет?

– И что? – изумилась моя подруга.

Наверное, через десять минут после этого на письменном столе Ника Миллера в отделе расследования уголовных преступлений зазвонил телефон. Он тут же поднял трубку и услышал хриплый от многолетнего пьянства и болезней голос:

– Ничего мы спрашивать не будем, – за двоих ответила Маша. – Задавайте вопросы.

Ильицкий, не меняясь в лице, несколько раз согнул палец. Губы Натали дрогнули, но она совладала с собой и только вымолвила сухо:

— Это вы, сержант Миллер? Я Моряк — Моряк Хейген. Звоню из таксофона на Сити-сквер. У меня кое-что есть для вас. Хотите знать?

– Ну что же, начнем! Что вы делали в кафе: покушать зашли или познакомиться с интересными мужчинами?

– Я уже давно не смеюсь над подобными глупостями.

— Зависит от того, что вам приспичило сообщить, — ответил Миллер.

– Познакомиться, – тоном уличенной грешницы выдохнула Маша.

Тогда Ильицкий изобразил тем же пальцем змейку – и тут Натали не выдержала: зажала обеими руками рот и согнулась пополам от хохота.

— О типе, который отобрал у Гарри Фолкнера это самое «Фламинго»! О Максе Верноне.

Люба в знак согласия молча покивала головой.

– Что и требовалось доказать, – изрек с каменным лицом Ильицкий.

— Встретимся у фонтана через пять минут! — крикнул сержант в трубку и немедленно вскочил.

– Нет, нет, красавицы, так дело не пойдет! – поморщился я. – Что это за односложные ответы? Вы что, решили мне одолжение сделать? Напоминаю: если у нас не состоится продуктивный диалог, вы обе поедете на нары бельевых вшей кормить. Там, в ИВС, как ни борются, сколько ни дезинфицируют, никак не могут их вывести. Блоха, знаете, как кусается? Как цапнет, так кровавый прыщ вскочит.

В отличие от сына даже матушка Евгения Ивановича сегодня была на высоте. Ей выпало прочитать стихотворение, и она, молитвенно сложив руки, нараспев начала:

Когда Миллер вошел, Вернон находился в главном зале казино и наблюдал за приготовлениями к вечернему открытию.

Вздрогнув от слова «прыщ», Люба руками поправила прическу, проверила, не успела ли какая блоха запрыгнуть на нее в коридорах городского УВД.

– Я к вам пишу! Чего же боле…

— Вы можете получить сюда постоянный пропуск, — сказал он Миллеру.

– Девушки, – я постарался сменить жесткий официальный тон на покровительственно-отеческий, – я ведь разговариваю с вами только по доброте душевной, а не в силу служебной необходимости. Вы что думаете, я не представляю, с какой целью вы сидели в кафе? Я прекрасно обо всем осведомлен, но я хочу послушать ваши ответы и сделать вывод, врете вы мне или нет.

— А вам хорошо было бы прекратить пустую болтовню, — отрезал тот. — Что случилось в «Булл и Белл»?

– Ничего мы не врем, – пробурчала разобравшаяся с прической Люба.

Людмила Петровна излишне театрально пыталась изобразить влюбленную девицу, показывая, что с самоиронией у нее все в порядке. А все смеялись – не над ней, а над образом.

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем вы.

– Тогда я повторю вопрос: сколько стоит «знакомство» с вами, как и где оно происходит, у кого какая доля от любовных утех.

— Дункан Крейг заходил к вам туда не более часа назад. Насколько я понимаю, он грозился убить вас.

Девушки переглянулись, определяясь, кому из них первой начинать. Я решил им немного помочь.

Вернон оперся о край стола, на котором стояла рулетка, и тихо рассмеялся:

Когда же в середине стиха Людмила Петровна сбилась, ей на помощь вдруг пришла Лизавета Тихоновна, дочитывая стих в той же манере. А вскоре и вовсе начался театр в лицах: Натали сунула в руки мачехе раздобытый где-то веер – видимо, для большего соответствия образу Татьяны; князь Михаил Александрович, поддавшийся всеобщему веселью, изображал на заднем плане кого-то задумчивого со страусовым пером и газетой, а Лизавета, окончательно войдя в роль, пылко читала:

– Маша Ивлева, начнем с тебя. Ты подруга директора кафе, тебе и карты в руки.

— Кто-то подшутил над вами, приятель.

– Почему это я – его подруга? – запротестовала девушка-богомол.

– …Незримый, ты мне был уж мил, твой чудный взгляд меня томил… – обращаясь, естественно, к тезке Онегина.

— Это серьезно, Вернон, — настаивал Миллер. — Меня не волнует, что будет с вами, меня беспокоит, что произойдет с Дунканом Крейгом.

– Евгений Викторович сам мне об этом сказал.

Вернон пожал плечами:

Такого даже Ильицкий не выдержал и соизволил улыбнуться.

– Он не мог так сказать, – твердо возразила она. – Евгений Викторович – мой родной дядя.

— Насколько я понимаю, все уже позади и ничего не вернешь. — Он взглянул на часы. — Крейг хоронит свою дочь на кладбище церкви Святой Джеммы в четыре часа. Я послал венок. А что я еще мог сделать?

Я же в который раз удивлялась этим странным русским: как они умудряются за одну всего лишь неделю поссориться, всем вокруг давая понять, что враги отныне и навек, а потом помириться с той же страстностью?

– Разве дядя не может быть другом? – сказал я первое, что пришло на ум.

— И вы это сделали?! — изумленно воскликнул Миллер.

– Михаил Александрович, а вы кого изображали? – спросила Натали, когда представление было окончено.

– Может, – усмехнулась Маша, – только не в этом смысле.

— Надо правильно поступать во всех случаях. — Вернон отвел глаза.

Князь жалко оглянулся, ища взглядом хоть кого-то, кто догадался, но, так как таковых не было, ответил:

– Андрей Николаевич, – пришел мне на выручку вернувшийся на рабочее место Далайханов, – время идет. Давайте не будем дискутировать на избитую тему «дядя и племянница». Маша, отвечай про знакомства.

Миллер вынул из карманов руки и сжал кулаки. Одно мгновение, которое показалось ему очень длинным, он боролся с импульсивным желанием вбить ему зубы в его же глотку, а потом он повернулся на каблуках и быстро зашагал к выходу. Вернон тихо рассмеялся за его спиной.

– Так Пушкина же… он как будто сочиняет это стихотворение, понимаете?

Маша глубоко вздохнула, посмотрела мне в глаза и начала:



– А-а-а… – изобразила удивление Натали, – как это мило…

– С первых дней открытия «Встречи» дядя предложил мне подобрать девчонок для оказания интимных услуг некоторым его гостям. Расценок никаких нет, но нам с каждого «знакомства» достается рублей десять-пятнадцать, остальное Ковалик забирает себе. Чтобы «познакомиться» с девушкой, гость подходит к бармену, спрашивает, кто сегодня свободен. Выбрав девушку, клиент оплачивает бармену услуги и либо увозит девушку с собой, либо уединяется с ней в специальной комнате на втором этаже. Сам Евгений Викторович денег никогда не берет и в разговорах о девушках участия не принимает.

Когда Миллер подъехал к церкви Святой Джеммы, дождь пошел сильнее. Он оставил свой «купер» на главной дороге, вошел в боковую дверь церковной ограды и направился по узкой аллее, обсаженной тополями, к кладбищу.

С заданием князю Орлову не повезло: подруга велела ему бежать к дояркам и принести ей кружку парного молока.

– В кафе есть комнаты для свиданий? – уточнил я.

Пройдя немного, он услышал голос отца Райана, а потом увидел его. Вокруг открытой могилы стояло не более полудюжины человек. Старый священник с непокрытой головой под дождем читал заупокойную молитву.

– Ну, что уж ты, Наташенька!.. – тут же возразила ей Людмила Петровна. – Ежели хочешь пить, так давай Дашутку позовем?

– Одна комната, – оживилась не участвовавшая в разговоре Люба, – самая последняя по коридору. Только не подумайте, что там целая спальня оборудована. На самом деле, там ничего нет: только топчан, вешалка, зеркало и один стул. Даже умывальника нет. Прикроватной тумбочки нет. Колготки приходится на спинку стула вешать.

– Нет-нет, я принесу! – Михаил Александрович, как всегда, только рад был исполнить прихоть Натали.

Миллер сошел с дорожки и стал позади большого мраморного памятника. Немного спустя отец Райан закончил молитву и группа людей распалась. Гарриет Крейг горько заплакала и отошла в сопровождении горничной Дженни. За ними шел отец Райан. Крейг остался один у могилы, и Миллер подошел к нему.

– Я уже заметил, что Евгений Викторович любит аскетичный стиль. Сколько человек работает во «Встрече»?

– Вот и славно, вот и славно! – захлопала она в ладоши. – А теперь следующий! – Зажмурив глаза, Натали вынула из вазы серебряный портсигар и важно сообщила: – Этому фанту я повелеваю… поцеловать меня!

— Война не поможет, — тихо сказал он. — Это не вернет Джоанну.

– Обычно выходят две девушки: одна постоянная, одна временная, – пояснила Маша. – Мы с Любой – постоянные. У нас получается один выход в десять дней. Мы же не проститутки, чтобы каждый день сниматься.

Только после этого она открыла глаза и с наигранным удивлением посмотрела на портсигар:

Крейг резко обернулся к нему:

– Что значит «временная» девушка? – не понял Далайханов.

– Кто же этот счастливец?

— Вы что, умеете читать мысли?

– Наши, институтские девчонки, иногда просят дать им возможность подработать, вот мы и берем их с собой.

Все молчали, изумленные выдумкой моей подруги, а мне даже не верилось, что она говорит всерьез. Лишь не успевший еще уйти за молоком князь попытался что-то сказать, но так и не смог.

— Я знаю, что случилось сегодня во второй половине дня в «Булл и Белл».

Айдар полгода назад женился на выпускнице политехнического института. Нисколько не сомневаюсь, что его жена, будучи студенткой, никакого участия в «подработках» не принимала, но как-то странно, что он, оперативный работник, не знал о нравах, царящих в студенческих общежитиях. Обычное нынче явление: снялась девушка разок, срубила деньги и дальше ведет добропорядочную жизнь.

И тут с премерзкой улыбкой заговорил Ильицкий:

— Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.

– Андрюша, друг мой, кажется, это твой портсигар?

С другой стороны, зачем советскому милиционеру что-то знать о проституции, если в нашей стране никакой проституции нет? На загнивающем Западе она есть, а у нас – нет. У них есть надзирающая за проститутками полиция нравов, а у нас ее нет и в принципе быть не может – нет явления, следовательно, нет и противодействия ему. Возведенное в ранг официальной политики лицемерие давало обратный эффект. Буквально неделю назад известный социолог Погудин тайно познакомил меня с результатами анонимного анкетирования школьников старших классов. Тридцать пять процентов опрошенных девочек указали, что считают занятие проституцией престижным и хорошо оплачиваемым видом деятельности. Один из аргументов такого решения – «знакомство с интересными людьми», то есть наши десятиклассницы вполне серьезно считали, что клиенты у проституток сплошь эстеты и интеллектуалы.

— То же самое мне только что сказал и Вернон, когда я с ним встретился. Но кто-то вывихнул Гарри Парсону плечо и сломал ему нос. Кто бы это мог быть, черт побери? Мистер Никто?

– Точно – мой, – не сразу отозвался Андрей и еще медленнее добавил: – спасибо тебе, Женя, что подсказал.

Крейг посмотрел вниз, в могилу.

И ведь не только школьницы считали проституцию нормальной, хорошо оплачиваемой работой! С каждым днем в глазах советских обывателей занятие проституцией становилось все менее зазорным и все более престижным. А как иначе, если в газетах и журналах все чаще и чаще воспевалась романтическая жизнь девиц полусвета? Прочтешь статейку в журнале «Огонек» – клеймит журналист проституцию; вчитаешься – хвалит!

Я не сомневалась, что Натали подстроила это, но изо всех сил делала вид, что меня происходящее не трогает. Только глядела на Натали и ждала, что она хотя бы покраснеет.

— Она была чудесным ребенком, сержант. Сколько грез ушло с ней, как дым.

– Короче, – подвел я итог, – все вы там в теме!

Но та только забавлялась:

— Вот только жаль… венок тут…

Маша и Люба неохотно кивнули.

– Ну же, Андрей Федорович, смелее!

Крейг обернулся и нахмурился:

– Так, девушки, от дел любовных перейдем к интересующим нас лицам. Займемся делом, так сказать. Кто вчера вечером сидел в левой кабинке, в какой очередности они приехали?

– Клянусь, я не встречал девушек, подобных вам, Наталья Максимовна, – ответил на это Андрей, имея в виду, наверное, ее смелость, после чего приблизился, взял ее руку и поцеловал.

— Какой еще венок?

Отвечать взялась племянница директора.

Кажется, Натали была обескуражена, а я не сдержала улыбки – Андрей великолепен! Как он умудряется выходить из самых неловких ситуаций, не теряя своего обаяния?

— Венок, который прислал Вернон. Одному Богу известно, откуда в нем столько ехидства.

– Первым приехал кооператор Шафиков. Я сразу же заметила, что он чем-то встревожен. Мы с ним немного знакомы, и он, когда замечает меня в кафе, всегда здоровается, а в этот раз он посмотрел на меня, как на пустое место, и прошел в кабинку. Следом за Шафиковым приехал уголовник с охраной. Его парни сели за столик у входа, осмотрели зал и стали подмигивать нам, подразнивать. Где-то минут через пятнадцать одновременно пришли афганец и Яковлев.

— Рад сообщить вам, что у вас неверные сведения, — ответил полковник. — Мы определенно не получали никакого венка от Макса Вернона.

– Я думаю, довольно на сегодня игр, – изрекла после этого поцелуя мадам Эйвазова, и я была с нею вполне солидарна.

– Ты всех четверых знаешь лично? – спросил я.

Дождь пошел еще сильнее, и он поднял воротник.

– Я знаю только Игоря Владимировича Шафикова, нас познакомил Ковалик. С уголовником я никогда не сталкивалась, а Демушкина и Яковлева я встречала на «субботнике».

— А теперь вы должны извинить меня, но Гарриет сегодня неважно себя чувствует. И мне хотелось бы доставить ее домой как можно скорее.

– Нет, отчего же – напротив, наконец-то становится интересно… – рассмеялся Ильицкий. – Можно, теперь я буду ведущим?

– Вместе бревна, что ли, таскали? – Далайханов опять не понял, о чем идет речь.

— Конечно. Если я смогу чем-нибудь помочь…

– Айдар, – пояснил я, – это дедушка Ленин на субботнике надувное бревно носил, а для девчонок «субботник» означает бесплатное обслуживание клиентов.

— Не думаю, — коротко улыбнулся Крейг, пожал ему руку и быстро пошел прочь.

– Нет!!! – ответили ему несколько голосов сразу, включая даже его маменьку.

– В прошлом октябре, – не дав мне развить мысль, продолжила Маша, – нас, трех девчонок из общежития института культуры, афганцы вывезли в дом отдыха «Металлист». Яковлев, как я поняла, был там гостем. Афганцы демонстративно уважительно относились к нему, но как только он отворачивался, брезгливо морщились. Я спросила: «Кто это?» Один из парней сквозь зубы ответил: «Козел один, в горкоме комсомола работает». Зачем афганцы приглашали Яковлева в дом отдыха, я не знаю.

Миллер следил за ним, покуда он не скрылся за углом церкви, а потом направился к своей машине.

Но Ильицкий их словно не слышал, а только взял в руки вазу с оставшимися фантами, как будто прицениваясь к ее содержимому.



– Я из всех четверых знаю только Демушкина и Тихона, – дождавшись своей очереди, доложила Люба. – С Демушкиным я спала на «субботнике», а Тихона видела на другом «субботнике», у спортсменов. Видела его только мельком, со стороны. Он женщинами не интересуется.

– Да ну! – усомнился я. – Кто бы его короновать стал, если он «голубой»?

На следующее утро, уже после десяти, у Макса Вернона был поздний завтрак. Он сидел за маленьким столом возле камина, когда раздался стук в дверь и вошел Карвер.

Больше всего мне в этот момент хотелось раствориться в воздухе, потому что я понимала – он не упустит возможности испортить мне настроение. На что угодно я готова была спорить, что Евгений Иванович достанет сейчас мою брошку.

– Я не так выразилась, – без тени смущения пояснила Люба. – Тихон, конечно, не чурается женского пола, но такие, как я, его не интересуют. Он спит только с девчонками тринадцати-четырнадцати лет, плоскогрудыми, обязательно с очень короткой стрижкой. Я видела двух сикарашек, которых он привез с собой. Обе маленькие, худенькие, в брючках. Я вначале подумала, что это пацаны, а потом смотрю, они в женский туалет ходят. Наверное, Тихон забыл, как должна выглядеть настоящая женщина. Мне спортсмены сказали, что он, как сел в первый раз, так больше года на свободе никогда не был. Привык, наверное, к плоскодонкам.

— Ну что там еще? — раздраженно бросил Вернон.

– Как они вас на «субботник» собирают? – между делом поинтересовался я.

Не говоря ни слова, Карвер протянул ему очень красивый венок из белых лилий.

И я даже изумилась, когда он этого не сделал.

Ответила разговорившаяся Люба:

— Что это такое, Бога ради?

– Чьи эти очаровательные женские часики? – вопросил Ильицкий, вынимая новый предмет. И тотчас отыскал взглядом Эйвазову, которая утомилась чтением стиха и теперь сидела подле окна, затягиваясь папиросным дымом. – Лизавета Тихоновна, я так сразу и не могу выдумать задание, достойное вашего залога… Часики-то золотые, должно быть? – уточнил он.

– Заходит какой-нибудь спортсмен или афганец из демушкинской бригады в комнату в общежитии и говорит: «Завтра от вас два человека на «субботник». Попробуй только откажись – так изобьют, без зубов останешься.

— Венок, который вы приказали мне купить на похороны той девчонки, Джоанны. Я вчера доставил его куда следует. Привратник только что обнаружил его прибитым к запасной двери в переулке.

– Позолоченные, – отозвалась Эйвазова со снисходительной улыбкой, – к тому же не работают. Можете оставить себе, Евгений Иванович.

– Они что, во все женские комнаты заходят? – с искренним недоверием спросил я.

— Ну и что теперь? — Вернон швырнул салфетку на стол.

– Фу, какая вы бука, Лиза, – в манере Натали отозвался тот, убирая, однако, часики в карман. И снова запустил руку в вазу.

– Да нет, не во все, – потупив глаза, ответила за подругу Маша. – Знают, куда заходить.

— Но это еще не все, Макс. Вот, было при нем.

Я снова напряглась, не сомневаясь, что на этот раз он точно вытащит мой фант. Но Ильицкий извлек на свет божий сережку, принадлежащую Натали. Подруга глядела на него исподлобья, справедливо ожидая châtiment[19] за все свои проделки. Но все равно смело признала сережку своей.

– Слава богу! – с облегчением воскликнул Айдар. – Хоть какая-то ясность появилась. Оказывается, не всех на «субботники» «приглашают», а только избранных.

Вернон взял небольшую картонную карточку, которую передал ему Карвер, и поднес к свету. В черной рамке значилась короткая надпись:

– Как долго я ждал этого момента… – хищно выхаживал вокруг нее Ильицкий. И наконец изрек: – Итак, повелеваю, дорогая кузина, вам на одной ноге проскакать из этого угла гостиной в тот.

– Уголовники к вам не заглядывают? – спросил я.


Памяти Максвелла Вернона
1929–1967
Мир праху твоему!


Право, глупо было ожидать от этого человека, что он дал бы в задание что-то безобидное, вроде пения куплетов или чтения стихов. Но и то, что выдумал он, было не так уж отвратительно. Хотя я все равно сочла бы подобное унизительным. А Натали, кажется, обрадовалась:

– К нам – нет, – вновь ответила Маша. – У них свои общежития. У нас только афганцы и спортсмены. Афганцы еще ничего, а спортсмены, те совсем на голову отмороженные. Как напьются, то отжиматься заставляют, то кросс вокруг дома отдыха бегать.

– И всего-то?!

– От характеристики клиентов перейдем к покойникам, – предложил я. – Как в зале появился пацан? Как он шел?

С этими словами она чуть приподняла юбки, оголяя щиколотки, скинула свои туфельки и, поджав одну ногу, совершила требуемое. При этом еще и оступилась один раз, живописно упав на руки стоявшему рядом Андрею.

Еще не задав вопрос, я решил: «Если девки скажут, что увидели мальчишку только у барной стойки, значит, все о чем-то умалчивают».

Глава 8

– Вот видишь, и тебя рассмешить очень просто, Женечка!

– Пацан уверенно вышел из фойе, обогнул елку… слева, подошел к кабинке с Демушкиным и взорвался, – не задумываясь, ответила Люба. – Когда он вышел из гардеробной, за его спиной никого не было. Где в этот момент находился швейцар, я не видела.

Закончив, Натали снова обулась и забрала свою серьгу из рук совершенно довольного выходкой Ильицкого.

Миллер медленно просыпался в полумраке комнаты. Он проверил время — еще не пробило шесть. И тут вспомнил, что взял свободный день, с удовольствием вздохнул и повернулся на бок.

– Как гости в зале отреагировали на его появление?

А потом, к моему удивлению, Ильицкий отставил в сторону вазу и сказал:

Вдруг он услышал звук открываемой внешней двери и приподнялся на локте. Потом раздался смех и топот в гостиной. Тут же распахнулась дверь спальни, и в комнату ворвались его племянники, а с ними — их веселый эрдельтерьер.

– Никак. Он шел по залу меньше минуты, никто ничего понять не успел, как грохнул взрыв.

– Ну что ж, господа, было и впрямь весело. В столовой, судя по всему, уже накрывают ужин.

– Маша?

– Да-да, – подхватила Лизавета Тихоновна, – прошу всех в столовую.

Собака вскочила на кровать, и Миллер с проклятиями столкнул ее на пол:

– Все так и было, – задумчиво ответила Ивлева, – но он вначале стал обходить елку с другой стороны.

Я не решалась сразу напомнить о себе, но все же спросила:

– Да ты что! – возмутилась совсем уже освоившаяся Люба. – Он сразу налево пошел.

– А… могу я получить назад свою брошь?

– Нет, – упорствовала Маша. – Он сделал шаг в нашу сторону, но увидел, что навстречу ему идет официантка с подносом, и только потом пошел налево.

Ильицкий взглянул на меня так, будто и впрямь не помнил о моем существовании до сего момента. Но быстро спохватился:

– Стоп! – прервал я начинающийся спор. – За елкой пацан не делал попыток пройти вдоль бара в сторону директорской кабинки?

– Не так просто, Лидия Гавриловна…

— Пойди прочь, скотина!

– За елкой он взорвался, – за обеих ответила Люба.

Он передумал покидать гостиную и снова устроился в кресле, вынимая из вазы мою брошку – последний оставшийся фант. Покрутил ее в пальцах и зачитал выгравированную на внутренней стороне надпись:

Томми было восемь, а Роджеру — десять, и они атаковали его с двух сторон, задыхаясь от смеха.

Я задал девушкам еще несколько вопросов, но больше ничего интересного они не рассказали. Я уже собирался отпустить их домой, как пышногрудая Люба, от усталости и стресса потерявшая чувство реальности, сказала:

— Пойдем же, дядя Ник, пойдем побегаем в парк и возьмем с собой Фрица.

– Время еще есть. Как будем: разойдемся пара на пару или все в одном месте?

– «Pour ma petite Sophie du la part de Grand T.»[20]. – Как я и предполагала, его французский был ужасен. А потом он спросил: – Так прежнюю хозяйку сего украшения зовут Софи?

— Только без меня, — отбивался Миллер, натягивая одеяло на плечи.

– Чего-чего? – Под утро Айдар стал тормозить, зато я сразу понял, что нам предлагают.

— Дядя Ник, ты же обещал!

– Знать это – и есть ваше желание? – уточнила я со сдержанной улыбкой.

– Пошли-ка, Любочка, выйдем, поговорим, – я за руку вывел ничего не понимающую студентку в коридор. – Ты уже здесь была, красавица? В каком кабинете тебя на ночь оставляли?

— Когда это?

Тут-то до простодушной Любы дошло, что она не тем людям сделала предложение и в итоге вляпалась в некрасивую историю. Но отступать было уже поздно. Сказала «А», придется говорить «Б». Перспектива встретить Новый год в ИВС оставалась реальной.

– Наверняка ответ банален и скучен: Софи, очевидно, является вашей матушкой. Мне гораздо интересней, кто такой Большой Т. Особенно учитывая, что батюшку вашего звали Габриэль. – Он поднял взгляд, как будто проверяя мою реакцию, а потом сказал равнодушно: – Ну да ладно… лучше спойте нам что-нибудь. Частушку, например. – И поудобнее устроился в кресле.

— О, очень давно!

– В таком же, как у вас, с двумя столами. Вон в том, – она уверенно указала на кабинет Клементьева.

Фриц прыгнул через кровать и закружился по комнате. Миллер вздохнул:

– По-русски?.. – уточнила я, понимая, что лучше бы тоже попрыгала на одной ноге.

– Кто с тобой был? Как он выглядел?

— Ну хорошо. Я понимаю, что проиграл. Но уберите отсюда это животное. Подождите меня во дворе.

– Можете по-французски – это было бы не менее забавно.

– А что я такого-то сказала? – вместо ответа она стала оправдываться. – Всю ночь с вами просидели вместе, считай, что породниться успели. У нас все равно вся работа накрылась, так хоть для души оттянуться можно. Или вы такими, как мы, брезгуете? Вы не подумайте о нас плохо, мы не заразные, мы с кем попало не спим.