Хорошо известная книга Лео Ларгье «Делатель, золота Николя Фламель»™, несмотря на свой воодушевленно-романтический стиль, не отступает от документальной достоверности: реальное существование Николя Фламеля показано в строгом соответствии с тем, что можно прочитать в старинных манускриптах.[60]
Речь при этом шла и о традиционном акте благочестия — о паломничестве к могиле святого апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостела на крайнем северо-западе Испании; апостол Иаков являлся, как известно, святым покровителем христианских алхимиков.[62]
Итак, в 1378 году, оставив дом на попечение госпожи Пернеллы и ее верной служанки, Николя Фламель отправился паломником в дальний путь в Сантьяго-де-Компостела, пройдя пешком по дорогам, которые были отнюдь не безопасны для путешествующих. Наш алхимик благополучно прибыл в Сантьяго, однако не встретил там человека, на помощь которого рассчитывал. Желанная встреча состоялась, когда он уже отправился в обратный путь: по воле Провидения (ибо подобного рода события никогда не бывают случайными) он повстречался на захудалом постоялом дворе города Леона со старым евреем, обратившимся в христианство и занимавшимся врачебной практикой, мэтром Каншем, или Санчесом. Тот согласился сопровождать Николя Фламеля в Париж. Однако мэтру Санчесу не суждено было добраться до цели: в Орлеане он скончался на руках у парижского алхимика. Но дело было уже сделано: у Николя Фламеля на обратном пути домой было достаточно времени, чтобы узнать у него все секреты, имеющие решающее значение для успеха трансмутации металлов.
Возвратившись в Париж, Николя Фламель сумел при помощи своей верной Пернеллы успешно реализовать намерение, которое лелеял на протяжении столь долгого времени. Но вот его собственное свидетельство, вернее говоря, даже два свидетельства. Сначала он прошел предварительный этап, осуществив трансмутацию в серебро (Малое Делание):
«В первый раз, произведя трансмутацию, я применил порошок проекции ко ртути, превратив примерно полфунта этого металла в чистое серебро, гораздо более высокого качества, нежели то, что добывают в рудниках… Это произошло в понедельник 17 января 1382 года около полудня в присутствии одной лишь Пернеллы».
Вскоре Фламель приступил к осуществлению, в свою очередь, и Великого Делания — трансмутации в золото. Вот что он рассказывает об этом:
«…Неукоснительно следуя написанному в книге (имеется в виду \"Книга Авраама Еврея\"), я осуществил Великое Делание с красным камнем, превратив в золото такое же количество ртути. Также в присутствии Пернеллы, в нашем доме, 25 апреля того же года, около пяти часов вечера, я получил почти равное количество золота, со всей очевидностью более высокого качества, нежели обычное золото, то есть более мягкое и ковкое… Я был более чем удовлетворен своим первым успехом, но помимо того я еще испытал и огромное удовольствие, наблюдая за тем, как в герметических сосудах свершается изумительная работа природы…»
Парижане были немало заинтригованы, видя, как прежний писарь (который, конечно, преуспевал в ремесле, но этого ни в коей мере не могло быть достаточно, чтобы так разбогатеть) начал расходовать весьма значительные, даже огромные суммы, и притом всегда без выгоды для себя, но исключительно в альтруистических целях. В 1407 году по его заказу был построен дом, в который он, однако, не переселился, но устроил в нем приют для бедных странников, временно пребывавших в столице королевства. Впрочем, высказывалось предположение, что этими бедными странниками в первую очередь были делатели, останавливавшиеся в Париже алхимики, относившиеся к категории бедных земледельцев.
На фасаде нынешней «Таверны Николя Фламеля» до сих пор можно, хотя и с трудом, прочитать надпись на старофранцузском языке, выбитую в камне еще в то время, когда знаменитый адепт уступил свой второй дом для приема в нем «земледельцев» без средств. Надпись гласит:
«МЫ, БЕДНЫЕ ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ, МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, ОБИТАЯ ПОД СЕНЬЮ СЕГО ДОМА, ПОСТРОЕННОГО В ГОД ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА ТЫ-
СЯЧА ЧЕТЫРЕСТА СЕДЬМОЙ, ИМЕЕМ ВОЗМОЖНОСТЬ ЕЖЕДНЕВНО ЧИТАТЬ ОДНУ МОЛИТВУ \"ОТЧЕ НАШ\" И ОДНУ \"AVE MARIA\", ПРОСЯ БОГА, ЧТОБЫ ОН ПО МИЛОСТИ СВОЕЙ ПРОСТИЛ БЕДНЫХ УСОПШИХ ГРЕШНИКОВ. АМИНЬ»2.
Тогда как облик прочих средневековых адептов нам известен лишь но портретам, относящимся к более позднему времени и, вероятнее всего, недостоверным, мы имеем подлинные изображения Фламеля. Однако не на знаменитом портрете, с которого на нас смотрит старый, бородатый и морщинистый человек в большой шляпе (он относится к XVII веку), а на трех гравюрах, на которых воспроизведены ныне утраченные памятники: аркада кладбища Невинных, малый портал церкви Сен-Жак-ла-Бушри и статуя, стоявшая в церкви Сен-Женевьев-дез-Ардан. Они представляют нам Николя Фламеля коленопреклоненным, безбородым человеком средних лет, облаченным на первый взгляд в церковное одеяние, в действительности же — в одежду паломника в Санть-яго-де-Компостела.
Николя Фламель и его супруга представлены молящимися у ног Девы Марии на тимпане портала церкви Сен-Жак-ла-Бушри. Сама оригинальная вещь, как уже сказано, утрачена, но сохранился сделанный с нее рисунок.
Что касается церковных сооружений столицы Франции, то Николя Фламель не ограничился восстановлением церкви Сен-Жак-ла-Бушри: его заслугой является также реконструкция старинной капеллы (ныне не существующей) госпиталя Сен-Жерве, располагавшегося на улице Тиксерандри. И там, среди прочих персонажей, высеченных на портале, алхимик велел изобразить себя молящимся.
И в Средние века строительство зданий, в том числе церквей и часовен, стоило очень дорого. Вопреки расхожей благочестивой легенде, строители церковных сооружений отнюдь не отличались бескорыстием.
Таким образом, Николя Фламель умножил число собственных изображений (и в большинстве случаев на пару со своей супругой госпожой Пернеллой), помещенных на различных парижских зданиях, построенных или перестроенных на его деньги. Адепт любил, чтобы его изображали молящимся, но иногда он представлен также и держащим гербовый щит, на котором письмо (символ его профессии) соседствует с оружием.
Выше мы уже упомянули скульптурное изображение Николя Фламеля на тимпане портала (а точнее говоря, на малом портале) церкви Сен-Жак-ла-Бушри, но и еще одна его скульптура нашла свое место на опоре церкви (причем еще до ее реконструкции), ставшей одной из стен его мастерской писаря.
Скульптурное изображение алхимика было представлено также и в церкви Сент-Женевьев-дез-Ардан, однако одно из наиболее знаменитых изображений Николя Фламеля и его супруги госпожи Пернеллы находилось на одной из аркад оссуария кладбища Невинных, а точнее говоря, на той, что выходит на улицу Лэнжри.
И по сей день еще второй дом знаменитого парижского алхимика-адепта (тот, который он пожертвовал для создания в нем богоугодного заведения) хранит на своей стене надпись и изображения, высеченные в камне в соответствии с его личными распоряжениями.
Он был тем, кто вложил большие средства в парижские церкви, больницы и прочие богоугодные заведения. Из собственных средств он создал фонд, предназначенный для полной реконструкции церкви Сен-Жак-ла-Бушри. Впрочем, эта большая работа была начата и завершена лишь после его смерти, причем знаменитая башня Сен-Жак, служившая колокольней, — единственное, что осталось от этой церкви, разрушенной в конце XVIII века. Башня была возведена в годы правления Франциска I, но строго в соответствии с планами, разработанными Фламелем.
Напрашивается вопрос: случайно ли в распоряжении, составленном в конце XVIII века, о сносе церкви Сен-Жак-ла-Бушри предусматривалось сохранение ее колокольни? Ведь по народному преданию именно под ней находился тайник с баснословным сокровищем самого Николя Фламеля.
Церковь Сен-Жак-ла-Бушри после реконструкции включала в себя целый ряд алхимических скульптур и витражей, изготовленных по чертежам Фламеля. Адепт также нарисовал для четвертой арки оссуария кладбища Невинных символические фигуры, которые должны были представлять подлинные и основные знаки искусства (алхимии).
Задним числом предпринимались попытки объяснить причину внезапного появления у Николя Фламеля большого богатства иначе, нежели как следствие обретения им порошка проекции. Так, именно с этой целью в Париже, спустя века после смерти алхимика (книга датируется 17 61 годом), было опубликовано сочинение «Критическая история Николя Фламеля и его жены Пернеллы, написанная на основании древних актов, доказывающих, что их богатство было гораздо меньше того, что утверждают алхимики. Прилагаются завещание Пернеллы и много других интересных документов», в котором аббат Этьен-Франсуа Виллэн пытался опровергнуть народную веру в «герметические» источники, за счет которых Фламель покрывал свои расходы.
Но если богатство Фламеля в конечном счете оказалось значительно более скромным, то как же он мог (именно это возражение здравого смысла тут же приходит на ум) позволить себе совершать столь щедрые дарения? Для объяснения этого явного несоответствия делается злонамеренное и заведомо ложное утверждение, что Фламель быстро разбогател в результате крупномасштабного мошенничества: будто бы парижские евреи, обреченные королевским указом на изгнание, поручили ему как писарю собирать деньги, данные ими в долг другим, и он будто бы присвоил большую часть суммы, полученной с должников. Однако все, что известно нам о Николя Фламеле, рекомендует его как человека правдивого, честного, совершенно не способного на подобного рода лихоимство.
В 1418 году состоялись похороны мэтра Николя Фламеля, супруга которого сошла в могилу несколькими годами раньше него. Надгробный камень алхимика, нашедшего упокоение на кладбище церкви Сен-Жак-ла-Бушри, в конце концов, претерпев всякого рода превратности судьбы, последовавшие после разрушения церкви, оказался в парижском музее Клюни.
Однако народная молва (в полном соответствии с герметическими легендами о телесном бессмертии адептов) не замедлила опровергнуть факт кончины как самого Николя Фламеля, так и его супруги госпожи Пернеллы: в обоих случаях будто бы состоялась лишь инсценировка похорон (деревянные куклы заняли место как в одной, так и в другой могиле), позволившая омолодившейся супружеской паре бежать на Восток под вымышленными именами. Не раз проходил будто бы достоверный слух о том, что видели Николя Фламеля, прибывшего с кратким визитом в столь любимый им Париж. В мае 1818 года видели даже некоего человека, снимавшего квартиру в доме 22 по улице Клери, который предлагал богатым любителям, готовым заранее выложить кругленькую сумму в 300 тысяч золотых франков, курс герметической науки, овладев которой, ученики также обрели бы способность производить драгоценный металл и открыли бы для себя секрет вечной молодости. Этот человек исчез прежде, чем полиция успела провести надлежащее следствие по его делу!
Не переводятся подобного рода легенды о бессмертии, ибо чудеса завораживают!
Четвертая крупная фигура среди адептов, Василий Валентин, представляет собой настолько таинственный персонаж, что порой даже отрицают факт его исторического бытия.
Василий Валентин
Предание гласит, что манускрипты монаха-алхимика (он был из числа братии бенедиктинского монастыря Святого Петра в Эрфурте), о котором не известно ничего, кроме его герметического псевдонима Василий Валентин и который жил в XV веке (дата его рождения — 1390 год — весьма сомнительна), спустя много лет после исчезновения алхимика были обнаружены в церкви города Эрфурта при удивительных обстоятельствах: молния ударила в пустотелую колонну, и из нее вывалилось несколько рукописных книг, снабженных особым предуведомлением: «Последняя воля и завещание Василия Валентина, монаха ордена Святого Бенедикта. Свой труд он спрятал под мраморной плитой за главным алтарем кафедрального собора вольного имперского города Эрфурта. Он оставил его там, дабы его нашел тот, кого Божественное провидение сочтет достойным того».
Считается, что Василий Валентин в своем трактате «Азот» первым употребил герметическую формулу: «Visita lnteriora Terrae Rectificandoque Invenies Occultum Lapidem» («Проникай в глубины земные и, очищая, обретешь скрытый камень»).
Действительно, имя Василия Валентина не встречается в списках (а они были обнаружены) бенедиктинского монастыря Святого Петра в Эрфурте. Кроме того, было установлено, что гравюры, иллюстрирующие «Двенадцать ключей философии», трактата, авторство которого приписывается Василию Валентину, были выполнены лишь в 1599 году, значительно позже предполагаемого времени жизни этого монаха-алхимика.
Только начиная с 1602 года был опубликован ряд приписываемых Василию Валентину сочинений с той целью, чтобы «открыть врата, ведущие к святейшему и древнейшему камню наших предков и тайному из тайных источнику молодости…».
Вместе с тем вполне можно допустить, что алхимик, автор этих знаменитых трактатов, и действительно был немцем, бенедиктинским монахом, жившим в середине XV века и занимавшимся «деланием» в своей келье, превращенной в лабораторию. Однако до сих пор ни один историк не сумел установить, кто же на самом деле скрывался под этим двойным именем, греческим псевдонимом, который можно перевести как «могущественный царь» или «доблестный царь». И по сей день это остается одной из величайших загадок в истории средневековой алхимии.
А теперь перейдем к рассмотрению еще одного важного аспекта нашего исторического исследования — к взаимоотношениям различных алхимиков с правителями и прочими сильными мира сего в эпоху Средних веков.
У СИЛЬНЫХ МИРА СЕГО
Счастье и несчастье алхимиков
Подобно тому как в наши дни люди искусства и науки мечтают встретить по воле Провидения мецената, который бы освободил их от чрезвычайно тягостной (и даже устрашающей) заботы о поисках средств к существованию, многие средневековые алхимики питали надежду быть представленными некой важной особе (правителю или иному знатному господину), которая бы, взяв их на службу к себе, дала им возможность впредь спокойно заниматься деланием, не отвлекаясь на поиски средств к существованию. Если многие важные особы имели при себе собственных штатных астрологов, то некоторые из них брали под свое особое покровительство также и алхимиков.
Однако среди алхимиков претендентов на столь привилегированное положение было очень много, а вожделенные вакансии открывались очень редко! Неудивительно, что алхимики, предлагая сильным мира сего собственные услуги, чаще всего оставались при своих интересах. В связи с этим уместно вспомнить одну забавную историю, приключившуюся, правда, в несколько более поздние времена. Итальянский поэт и алхимик Иоанн-Аврелий Аугурелл (в иной транскрипции Джованни-Аурелио Аугурелло), желая обрести весьма выгодное благорасположение и поддержку со стороны римского понтифика, посвятил свою поэму «Хризопея» («Искусство делать золото») папе Льву X. Тот отблагодарил его подарком… в виде большой пустой мошны, ибо, как заметил папа, у человека, способного по собственному усмотрению делать золото, не может быть иной заботы, кроме как найти достаточно вместительный кошель, чтобы уложить в него все полученное в изобилии золото!
Однако отношения с сильными мира сего, даже если и были достаточно выгодными, не всегда оказывались безоблачными. Горе тем алхимикам, которые оказывались неспособными произвести обещанный порошок проекции или же пытались осуществить трансмутацию металла при помощи искусного обмана! Тогда они рисковали оказаться в бессрочном заточении — и это еще в лучшем случае, как было с алхимиком Жаном Барийоном, приговоренным 3 августа 1380 года к пожизненному заключению. Чаще же всего несчастному алхимику грозила бесславная смерть через повешение (на позолоченной, в знак осмеяния, виселице) или другим, еще более страшным способом. Так, весьма печальная участь постигла, например, алхимика Людвига Нейса родом из Силезии. При дворе ландграфа Марбургского он применил философскую краску, с помощью которой превратил в чистое золото в шестнадцать раз большее, чем ее собственный вес, количество ртути. Однако, к несчастью для алхимика, Иоганн Дарнберг, присутствовавший при этом весьма могущественный министр ландграфа, потребовал от него раскрыть свой секрет. Нейс, отказавшись выполнить это требование, был брошен в темницу, где этот несчастный и оставался (поскольку впоследствии он не сумел или не захотел воспроизвести алхимическое превращение металла) без еды и питья до тех пор, пока смерть не избавила его от страданий.
История Средних веков изобиловала примерами (ибо тогда не было точных методов определения, появившихся значительно позднее) более или менее успешной демонстрации лжеалхимиками их опытов с превращением простых металлов в благородные. В 1404 году король Англии Генрих IV издал указ, в коем грозил смертной казнью всем ложным адептам, прибегавшим к обману в своих попытках осуществить трансмутацию металлов: «Никто не смеет отныне под страхом подвергнуться наказанию, кое предусмотрено для изменников, превращать простые металлы в золото и серебро, прибегая, дабы преуспеть в этом начинании, к мошенничеству».
А вот еще один весьма показательный пример: в 1418 году Совет Венецианской республики обнародовал эдикт, грозивший не менее суровыми карами делателям золота.
Зато адепты, коим удавалось заручиться покровительством какой-либо важной особы, могли оказаться в исключительно завидном положении. Так, во Франции XV века среди высоких покровителей алхимии были сам король Карл V и его брат герцог Беррийский.
В 1468 году король Англии Генрих VI пожаловал алхимику Ричарду Картеру составленный по всей форме патент, предоставлявший ему полное право на оборудование алхимической лаборатории в замке Вусток. Тот же самый король предоставил группе «герметиков» в 1476 году сроком на четыре года привилегию на занятие натурфилософией (что в действительности означало алхимией) и трансмутацией ртути в золото.
Не подлежит сомнению, что на протяжении Средних веков многие правители мечтали чудесным образом наполнить сундуки государственной казны монетами, отчеканенными из «философского» металла, что было бы для них весьма желательным подспорьем. Они считали вполне возможным (убеждение, широко распространенное в средневековой Европе) наладить рентабельное производство искусственных драгоценных металлов, которые можно было бы использовать для чеканки большого количества золотых и серебряных монет. Весьма показательно, что в XV–XVI веках суды в Германии разбирали множество дел, связанных с использованием алхимического золота для чеканки монет и отливки слитков. Они без колебаний выносили оправдательный приговор, если использование пробного камня не обнаруживало различия между металлом нормального происхождения и металлом, который называли «герметическим»[63]1.
Однако еще раньше произошла удивительная история (хотя достоверность ее и подвергается сомнению) со знаменитыми монетами — так называемыми ноблями — отчеканенными из алхимического золота на монетном дворе английского короля Эдуарда III, причем использовалась технология, открытая адептом Раймондом Луллием.
Среди правителей, оказывавших покровительство занятиям алхимией, нельзя не упомянуть и императора Священной Римской империи Фридриха II Гогенштауфена. Одним из приближенных его пышного двора в Палермо на Сицилии (это была его любимая резиденция) являлся алхимик и маг Михаил Скотт (он умер в 1236 году), шотландец по происхождению, чем и объясняется его прозвище. После длительного пребывания в мусульманской Испании (имеются сведения о его жизни в 1217 году в Толедо) он много лет (1220–1227) находился в ближайшем окружении папы римского. Затем, приехав на Сицилию, поступил на службу к императору Фридриху II. Михаил Скотт особое внимание уделял проблеме психического подчинения людей. В своем трактате «Физиономия» он писал: «Подлинная власть заключается в умении навязать свою волю другим. Только так и можно властвовать над людьми».
Когда правители сами принимались за дело
Не довольствуясь оказанием покровительства алхимикам, некоторые средневековые правители, недолго думая, самолично пускались в алхимическую авантюру. Примером этого может служить король Кастилии Альфонс X, прозванный Мудрым (умер в 1284 году), автор трактата «Ключ к мудрости», пользовавшегося лестной репутацией.
Король Франции Карл VI до того увлекся алхимией, что велел устроить великолепно оборудованную лабораторию, занимавшую целый этаж главной башни Венсеннского замка. Он оставил после себя трактат, рукопись которого дошла до наших дней: «Королевское творение Карла VI, короля Франции».
В начале XV века в Германии была даже императрица, по имени Барбара, вторая супруга императора Сигизмунда, которая, по свидетельству Иоанна из Лааца, чешского алхимика, увлеклась изготовлением «алхимических» монет, на поверку оказывавшихся просто фальшивыми. Алхимик добавляет: «Императрица была довольно оборотистой дамой, умела выражаться премного разумно и утонченно… Так она сумела обмануть многих торговцев».[64]
Финансисты-алхимики
В XV веке в Западной Европе уже появились люди, которых с полным правом можно отнести к той социальной категории, которую мы называем финансовой олигархией. Прежде всего мы уже встречаем банкиров — как известных по имени, так и анонимных (в этой связи мы не можем не упомянуть о банковских операциях, которыми занимался в масштабах всего Средиземноморья орден тамплиеров, в судебном порядке упраздненный по приказу Филиппа Красивого). Однако по-настоящему крупные финансисты современного типа появились лишь в XV веке, в конце средневековой эпохи, когда обнаружились многие предвестники (как в экономическом, так и прежде всего в социальном плане) Ренессанса. Некоторые из этих финансистов, выходцы не из дворянства, а из буржуазии, известны также и как убежденные алхимики. Многие из этих людей оставили после себя обширные и роскошные особняки, великолепные образцы того, что современный алхимик, скрывшийся под псевдонимом Фульканелли, назвал «философскими обителями»: отделка этих домов, обнаруживающая свою связь с герметизмом, не оставляет ни малейшего сомнения относительно увлечения их строителей. Мы еще вернемся к этим «философским обителям», когда речь пойдет о взаимосвязи средневекового искусства и алхимии.
Жак Кёр в свое время занимал то место в обществе, которое сейчас отводится воротилам финансового мира. Он сумел практически полностью монополизировать товарообмен (поставка оружия в обмен на пряности) между Францией и мусульманскими странами. Целый флот под его флагом бороздил воды Средиземного моря. Он владел серебряными рудниками в Пампайи (в современном департаменте Рона). В разных концах королевства ему принадлежали выплавка металла и мануфактуры. Его банк, становившийся все более значительным и влиятельным, давал деньги в долг наиболее могущественным особам, включая и самого короля.
В 1453 году, когда строительство роскошного дворца Жака Кёра (начато в 1442 году) уже подходило к концу, раздался гром среди ясного неба: король неожиданно отказал ему в своем доверии и отдал его под суд. Официально объявленные причины ареста (главная из которых — обвинение в крупномасштабном расхищении государственной казны), видимо, лишь вуалируют темные политические интриги, которые плелись против Жака Кёра его врагами. Он отправился в изгнание в Рим и был радушно принят папой Николаем V, личным другом которого он являлся. Преемник римского понтифика, папа Каликст III, также оказывал ему свое полное доверие, послав его в апреле 1456 года в Эгейское море на помощь грекам в борьбе против турок. Едва прибыв на остров Хиос, он заболел и умер; его похоронили там же, на хорах церкви Кордельеров. Однако, как и в случаях с другими знаменитыми представителями средневековой алхимии, народное предание отрицает его смерть, приписывая ему телесное бессмертие.
Впрочем, мы не должны столь легко и быстро поверить в то, что упомянутые финансисты обязаны своим огромным — и более или менее давно приобретенным[65] — богатством непременно обладанию философским камнем] Скорее можно сказать, что их торговой и финансовой деятельности вполне было достаточно для того, чтобы нашло объяснение возникновение их богатства, тем более что они уже были очень богаты к началу алхимических занятий. Впрочем, одного этого простого факта существования очень богатых людей, интересующихся алхимией и даже одержимых ею, было бы достаточно для того, чтобы мы освободились от расхожего представления об алхимии, которое всегда ассоциируется с лихорадочными поисками способа быстрого обогащения (что справедливо лишь в отношении вульгарных делателей золота). Хорошо известно, что Жак Кёр был обязан своим благосостоянием (которое делало его самым богатым человеком королевства) тому, что он сумел монополизировать необычайно выгодную торговлю между Францией и прочими странами Средиземноморья. Точно так же весьма прозаическими финансовыми причинами объясняется богатство банкирского дома Лальманов, как и министра Людовика XI, Жана Бурре, который построил в Анжу великолепный замок Плесси-Бурре, о чем еще пойдет у нас речь.
Правда лишь то, что все эти выдающиеся финансисты (Жак Кёр, семейство Лальманов и Жан Бурре) были людьми, страстно увлеченными алхимическими изысканиями.
А теперь мы подошли к необходимости выяснения очень важного вопроса: какова была в Средние века подлинная природа взаимоотношений между христианскими алхимиками и католической церковью?
ПЕРЕД ЛИЦОМ ЦЕРКВИ
Легенды и реальность
Романтическое представление о католической церкви делает из нее — и это зловещее видение с готовностью укрепляется, поддерживается и развивается в массовом сознании — учреждение, беспощадно преследовавшее алхимиков и всех тех, кто имел несчастье в ту мрачную средневековую эпоху зарекомендовать себя смелым новатором.
В действительности же если труды историков и подводят к мысли о том, что Средние века не знали нашего современного идеала свободы совести и что в определенные периоды этой эпохи встречались проявления крайней нетерпимости, то и наш век все же не может, увы, похвастаться лестным для себя сравнением с теми временами. Не будем настаивать на таком сравнении!
Давно уже было замечено, что в Средние века имело место сосуществование (которое может показаться странным) страшных проявлений догматической нетерпимости с такой свободой выражения мысли, как письменно, так и устно, которая может показаться маловероятной. Однако стоит лишь обратиться к хорошему учебнику по истории средневековой философии,[66] как станут очевидными многообразие и даже большая смелость мнений, которые свободно выражали и отстаивали ученые-схоласты. И это происходило в университетах, отличавшихся строгой организацией и жестким контролем.
Но как же обстояло дело со средневековыми алхимиками? Мы не знаем ни одной церковной или папской анафемы, ни одного распоряжения, касающегося специально их; более того, эти «сыны Гермеса» были весьма многочисленны среди как духовенства, жившего и действовавшего в миру, так и монашества.
Попытки изготовления искусственного золота не представляли собой чего-то недозволенного даже для теологов, ибо сам святой Фома Аквинский придерживался мнения, что следует считать приемлемым золото, искусственно полученное алхимиками.[67]
Что же касается стремления открыть, ставя в лаборатории опыты, таинственные законы, управляющие всеми явлениями материального мира и жизни, то это считалось вполне допустимым для теолога. Святой Фома Аквинский, ученик святого Альберта Великого и сам алхимик, пришел в своей «Сумме теологии» к заключению: «Тела нижнего мира управляются Богом посредством небесных тел».
В Средние века никогда не было кафедр, специально посвященных алхимии, — она всегда оставалась деятельностью, оттесненной на периферию официального научного знания. Вместе с тем можно было видеть, как в XIII веке студенты и профессора знаменитой медицинской академии в Монпелье совершенно открыто обменивались мнениями и результатами изысканий в области алхимии, которым они предавались помимо своих официальных занятий.
Вопреки расхожему мнению, также порожденному романтическим взглядом, средневековый алхимик отнюдь не являлся — за исключением совершенно особых случаев колдовства — безрассудно и злобно бунтующим против церкви, или воинствующим вольнодумцем. Напротив, это был благочестивый, глубоко верующий человек, усердно предававшийся молитвам и духовным упражнениям. Адептами проводилась аналогия между страстями Христовыми и этапами Великого Делания, последовательными трансформациями философского камня, которая стала, например, темой латинской поэмы «Margarita preciosa› («Драгоценный перл») монаха Петра Бона из Феррары (XIV век) и которая для алхимиков-адептов отнюдь не была пустым словом.
Отметим также, что и арабские алхимики вовсе не являлись колдунами: они действовали как убежденные и вполне благочестивые мусульмане.
Булла папы Иоанна XXII
Иногда ученые ссылаются на буллу “Spondent pariter”, опубликованную в 1317 году в Авиньоне напой римским Иоанном XXII. Вот перевод ее первой фразы:
«Злосчастные алхимики обещают то, чего сами не имеют! Дерзость завела их слишком далеко, ибо они посредством алхимии чеканят фальшивую монету, обманывая тем самым народы».
Затем следует категоричное, безапелляционное осуждение. Булла папы Иоанна XXII мечет громы и молнии:
«Их бесстыдство заходит столь далеко, что они [алхимики] чеканят фальшивую монету. Папа полагает, что все, кто пытался изготовлять алхимическое золото, должны быть изобличены как бесчестные люди. Они подавали нищим как настоящее золото то, что фабриковали сами. Те, кто чеканил подобного рода монету, подлежат конфискации их имущества и вечному наказанию лишением свободы. Что же до лиц духовного звания, то они, ежели окажутся замешанными в столь дурное дело, лишатся своих бенефиций…»
Однако достаточно лишь внимательно прочесть текст этой буллы, чтобы заметить, что здесь вовсе не идет речь об осуждении по религиозным или вероучительным соображениям. Папа, который являлся — не будем забывать этого — не только главой церкви, но и светским государем, всего лишь ополчился против ложных алхимиков, проявлявших себя в качестве фальшивомонетчиков. Он считал своим долгом избавить мир от бесстыдных шарлатанов.
В этой связи нелишне будет напомнить, что папа Иоанн XXII, весьма далекий от мысли предать анафеме традиционную алхимию, и сам сочинил трактат под заглавием «Ars transmutatoria› («Искусство трансмутации») (опубликован в 1557 году). Людская молва утверждала, что после смерти понтифика в подвалах папского дворца в Авиньоне было обнаружено большое количество слитков «алхимического золота». Однако в данном случае речь идет лишь об одной из многочисленных легенд, зародившихся в народе и не имеющих подтверждения, для возникновения которых алхимия дает столь много поводов.
Сообщалось, что папа Иоанн XXII оставил после себя казну, насчитывавшую двадцать пять миллионов флоринов. Откуда могла взяться эта сумма, если у Иоанна XXII не было собственного состояния и он никогда не занимался коммерческой деятельностью? Скептики могли бы возразить, что первые папы, обосновавшиеся в Авиньоне, практически находились на положении вассалов французского короля (несмотря на официально признанную экстерриториальность их владений), и вероятно, они были вынуждены создавать значительные секретные финансовые резервы — правда, нет убедительных доказательств, способных подтвердить это предположение.
Преследуемые алхимики: Арнольд из Вушановы и Роджер Бэкон
И все-таки можно было бы резонно возразить нам, что два великих средневековых алхимика были осуждены по приговору, вынесенному церковным судом, и как раз по вероучительному мотиву.
Первый из этих осужденных адептов, врач Арнольд из Виллановы, умерший в 1313 году, благодаря высокой протекции со стороны авиньонского папы Климента V при жизни понтифика не подвергался серьезным преследованиям. Однако, как только умер его покровитель (в начале 1314 года), инквизиционный трибунал, собравшийся в Тарасконе под председательством монаха-иаковита Лонжера, подтвердил задним числом неприятие пятнадцати предложений Арнольда, которые были осуждены в 1309 году в Париже теологическим факультетом (Сорбонной).
Несчастному же Роджеру Бэкону (1214–1294), заслужившему почетное прозвание doctor mirabilis («дивный ученый»), довелось испытать гораздо более злую участь: он провел четырнадцать лет в монастырской тюрьме.
Ни Арнольд из Виллановы, ни францисканский монах Роджер Бэкон никогда не выступали против церкви и не давали повода заподозрить себя в неверии — как раз наоборот. За что же тогда их преследовали? Инквизиционные трибуналы опасались (это стало для них своего рода наваждением) применения средств, соприкасавшихся с черной магией (обвинение требовало самого сурового наказания, если подсудимый «сознательно стремился к достижению чего-либо, применяя дьявольские средства»). Именно это, очевидно, и послужило основанием для обвинения двух упомянутых нами алхимиков. Более того, любая смелая мысль могла вызвать негодование церковных властей: например, глава францисканского ордена обвинял Роджера Бэкона в том, что он учил «подозрительным новшествам». А это действительно был исключительно пророческий ум: задолго до Леонардо да Винчи он писал о возможности создания летающих машин, самодвижущихся повозок и подводных лодок.[68]
Было бы произволом отрицать такие факты. Вместе с тем необходимо учитывать политический фон, на котором разворачивались подобного рода процессы, а также то, что они оставались единичными случаями в сравнении со значительно большим количеством алхимиков, которых в Средние века не тревожили церковные власти по какому бы то ни было поводу.
Что же касается замечательных исследований Роджера Бэкона по оптике, заметим, что вопреки расхожим представлениям средневековые ученые обладали в этой области достаточно точными знаниями. Вот почему в XIII веке алхимики, а не один только Роджер Бэкон, могли иметь весьма совершенные зеркала. Однако, так же как и в случае наблюдения за трансформациями, которые претерпевала первичная материя в ходе Великого минерального Делания, отнюдь не существовало непреодолимой грани между позитивными наблюдениями и тем, что мы сейчас отнесли бы к оккультной сфере. Об этом можно судить по отрывку из «Романа о Розе» адепта Жана де Мёна.
«Зеркала, — продолжает Природа — обладают многими курьезными свойствами. Когда смотришь в них, могут показаться отдаленными и маленькими предметы, в действительности большие и расположенные вблизи, так что с трудом можно различать их, даже напряженно всматриваясь, — будь то хоть самые высокие горы, как те, что отделяют Францию от Испании.
Другие же зеркала показывают, когда смотришь в них, предметы в точных пропорциях.
Есть и такие, которые, будучи направленными на предмет, способны зажигать его, поскольку они собирают в одной точке солнечные лучи с заключенным в них жаром.
Еще один тип зеркал показывает, в зависимости от того, как их установить, различные изображения то правдиво, то представляет их продолговатыми или перевернутыми, а то и делает из одного предмета несколько; при соответствующей их форме они могут показывать четыре глаза на одном лице; смотрящему в них могут даже являться привидения; живых они могут показывать как через воду, так и через воздух — при различных углах зрения можно видеть, как они играют между глазом и зеркалом, в соответствии с характером простой или сложной среды, на тысячу ладов меняя свою форму, обманывая глаза смотрящего».
Паломничество в Сантьяго-де-Компостела
Мы уже видели, как Николя Фламель проделал пешим паломником длинный путь к могиле святого апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостела в Галисии. Мы знаем также, что отправной точкой для паломников, пускавшихся в путь из Парижа, была церковь Сен-Жак-ла-Бушри. И это не случайно: стоявшая на крыше здания статуя святого Иакова (по размерам более крупная, чем три другие символические фигуры) была обращена лицом в сторону запада (на закат солнца).
Фламель, отправляясь в паломничество на могилу апостола, имел и свою потаенную цель — повстречать учителя, способного объяснить ему таинственные рисунки «Книги Авраама Еврея». Такое паломничество для средневековых западных алхимиков стало традицией, сопоставимой, например, с традицией членов союзов подмастерий (которая поддерживается и по сей день) отправляться в паломничество к гроту Марии Магдалины в горах Сен-Бом близ Марселя.
Путешествие в Сантьяго-де-Компостела представляло собой переживание алхимиком событий последнего этапа жизненного пути апостола Иакова, как о них повествует историческая традиция. Этому путешествию соответствовал и определенный символический смысл — не случайно Млечный Путь имеет старинное народное название путь святого Иакова. Это было соответствие, постоянная аналогия между небом и землей, между (как говорится в «Изумрудной скрижали») «тем, что вверху», и «тем, что внизу»… Само название Компостела заключало в себе особый смысл для средневекового алхимика, разлагавшего его на два составных латинских слова: campus («поле») (оно вызывало также ассоциацию с компостом, в котором происходило гниение, необходимое для успеха Великого Делания) и Stella («звезда»). Таким образом, Компостела — Campus stellae, «Поле звезды»…
Почему же средневековые христианские алхимики избрали себе в качестве святого покровителя апостола Иакова?
Напомним в связи с этим красивую легенду об обнаружении его могилы в Галисии. В IX веке к местному епископу Теодомиру пришел некий крестьянин и рассказал о невероятном происшествии, приключившемся с ним на поле: мало того, что его быки отказались там пахать, так еще ночью расцвели в изобилии целебные цветы, а над нолем светила звезда невиданной яркости. Епископ распорядился обследовать поле, на котором в результате и был выкопан из земли мраморный саркофаг, заключавший в себе тело, чудесным образом не тронутое тлением. Стало понятно, что обнаружено тело никого иного, как апостола Иакова. На том самом месте, где явлено было чудо — отныне оно и получило название Campus stellae, — построили церковь, в которую поместили бесценную реликвию.
Алхимики, используя игру слов, которую они так любили, проводили говорящую аналогию между легендой о «Поле звезды» и одной из решающих фаз Великого металлического Делания, когда в обрабатываемом материале (как раз и имевшем название компост) внезапно появлялась звезда (stella), возвещавшая о близящемся успешном завершении работы. Эта легенда полюбилась алхимикам также своей аллюзией на целебные цветы (которые, в свою очередь, напоминали о лечебных свойствах философского камня) и тем, что в ней говорится о чудесном сохранении тела — прямая аналогия с их великой мечтой о победе над физическим старением и тлением.
В конце XV века венгерский монах Мельхиор Цибиненс (Cibinens, в латинской транскрипции его фамилии) сочинил алхимическую мессу.
Средневековые христианские алхимики пытались найти в Апокалипсисе (Откровении Иоанна Богослова) скрытый алхимический смысл, в частности, в следующих словах:
«…и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь» (VI, 12).
«Она [женщина] отворила кладезь бездны, и вышел дым из кладезя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладезя» (IX, 2).
Алхимическое озарение, дарующее всеобъемлющее знание тайн природы, рассматривалось адептами как выход сознания за пределы пространства и времени, в которые заключены простые смертные. Алхимики любили цитировать следующее место из Второго послания апостола Петра:
«Одно то не должно быть скрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день»
АДЕПТЫ И СРЕДНЕВЕКОВОЕ ИСКУССТВО
«Внутренние» художественные форты в средневековой алхимии
Средневековые алхимики оставили после себя художественные свидетельства, и притом весьма многочисленные, уже ставшие предметом обстоятельного изучения.[69] В этих книгах можно найти репродукции довольно любопытных иллюстраций из манускриптов, которые остались после алхимиков и которые (если можно так выразиться) предназначались исключительно для внутреннего использования «делателями». Крупные библиотеки (в Париже — Национальная библиотека, в Лондоне — Библиотека Британского музея, Ватиканская библиотека, а также библиотеки Цюриха, Праги, Мюнхена и ряда других городов) имеют в своих фондах великолепные экземпляры алхимических манускриптов. Встречаются также и более скромные по своим масштабам библиотеки, в которых тем не менее имеются весьма значительные собрания алхимических манускриптов, в Париже такова библиотека Арсенала.
До XIV века рукописи адептов — точно так же, как и рукописи греческих алхимиков, — содержали очень мало рисунков и к тому же весьма схематичных, изображавших колбы, реторты, тигли и прочий алхимический инструментарий. Единственный более или менее сложный мотив, порой встречавшийся в них, — изображение змеи или дракона, кусающих себя за хвост (так называемый Уроборос).
С конца же XIV века все чаще начинают встречаться сложные по содержанию миниатюры, которые отличаются удивительной красотой, поражающей наших современников. Эти иллюстрации с детальной подробностью изображают лаборатории, представляют собой большие символические композиции — сцены борьбы двух начал, возникновение герметического андрогина, последовательное чередование цветов, появляющихся в философском яйце. Приведем лишь один характерный пример — цветную иллюстрацию из манускрипта, озаглавленного «Aurora consurgens› («Восходящая заря», 1480 год), труда Никколо д\'Антонио дельи Альи, хранящегося в библиотеке Ватикана (Codex Urb. lat. 899). На ней изображено сражение на копьях двух всадников — мужчины (Солнце) и женщины (Луна), которые олицетворяют собой два антагонистических начала Великого Делания; происходит их соединение с временным преобладанием (в начале проведения последовательных операций) женского начала.
В эпоху Ренессанса искусство иллюстрирования алхимических рукописей достигнет своего апогея и будет практиковаться еще долго после изобретения книгопечатания, вплоть до XVIII века. Некоторые алхимические трактаты были опубликованы как с черно-белыми гравюрами, так и с цветными иллюстрациями.
Отметим также, что предметами алхимического искусства, которое мы охарактеризовали как «внутреннее» («для внутреннего применения»), являлись и разного рода статуэтки, находившиеся в молельнях алхимиков.
…и «внешне выраженные» формы: от кафедральных соборов до «философских обителей».
Под определением «внешне выраженные» мы понимаем произведения больших форм, доступные взорам не только знатоков, понимавших их алхимический смысл, но и людей, совершенно чуждых искусству Гермеса.
Прежде всего следовало бы задаться (по ассоциации с названием известной книги современного алхимика) вопросом: действительно ли существовала «тайна кафедральных соборов»?[70] Иными словами, удавалось ли алхимикам помещать в большие культовые сооружения периода Средних веков — а точнее говоря, в эпоху готики — произведения искусства (витражи, скульптуры), которые бы заключали в себе, помимо своего открытого, понятного всем значения, еще и некий потаенный смысл, непосредственно связанный с тайнами алхимии?
И по сей день еще в ходу множество фантастических преданий. Так, уверяют, что в некоторых кафедральных соборах (Шартра, Родеза и некоторых других городов) солнечные лучи в день летнего солнцестояния, проходя через крошечное отверстие, проделанное в витраже, падают точно на то место (на плитке пола или на колонне), где устроен тайник, в котором лежит изрядное количество порошка проекции. В этом также выражается характерная для традиционной алхимии аналогия между триумфальным завершением Великого металлического Делания и славным апогеем солнца во время его периодического триумфа в круговороте смены времен года.
Существует также — но тут мы, правда, становимся на более реальную почву — проблема красных витражей (например, в Шартрском кафедральном соборе), секрет изготовления которых утрачен, и современные мастера не могут его найти. Бесспорно лишь то, что упомянутый витраж обязан своим особым цветом одному из компонентов — Кассиеву пурпуру, одним из элементов которого является золото, поэтому вполне возможно, что средневековые стеклоделы использовали способ изготовления, позаимствованный у некоего безвестного алхимика.
Более того, в глазах историка не кажется абсурдной возможность существования прямых контактов алхимиков с корпорациями строителей готических соборов. Видимо, отнюдь не случайно на одном из рисунков, которыми проиллюстрирован манускрипт Николя Валуа, хранящийся в Париже, в библиотеке Арсенала, можно увидеть строительные инструменты, которые на первый взгляд могли бы показаться здесь совершенно неуместными. Это дает нам право предположить, что во время строительства больших кафедральных соборов устанавливались реальные связи между теми или иными алхимиками и каменщиками (magons).
И тем не менее следует в этом отношении быть сдержанными. Французский автор времен Великой эпохи, сам страстно увлекавшийся герметизмом (до такой степени, что пытался заниматься деланием в лаборатории[71]), Альберт Пуассон, считал подобные контакты вполне возможными, но в статье, посвященной алхимическим памятникам Парижа, делает осторожную оговорку:
«Под алхимическими памятниками мы подразумеваем все символические сооружения в целом или отдельные их части, изначально построенные алхимиками или же получившие впоследствии герметическую интерпретацию…»
Кроме того, следует учитывать модификации и перестройки, кои претерпевали на протяжении веков кафедральные соборы и прочие культовые сооружения готической эпохи. Это особенно касается, очевидно, наиболее знаменитого из французских готических соборов, часто ассоциирующегося — с большим или меньшим основанием — с герметизмом: собора Парижской Богоматери.
Люсьен Карни,[72] эрудит, особенно искушенный в этих вопросах, упорно напоминает нам о необходимости, когда изучаешь этот кафедральный собор с герметической точки зрения, принимать во внимание тот факт, что многие из его статуй были в 1860 году заменены Виолле ле Дюком и потому не идентичны оригиналам, а кроме того, они сдвинуты с тех мест, на которых находились их предшественники.
И все же стоит попробовать перевоплотиться в алхимика, прибывшего (допустим, в 1425 году) в Париж, дабы обследовать собор Парижской Богоматери в надежде найти ключи для реализации Великого Делания. Что мог он заметить? Многое, в том числе и из того, что существует по сей день. Посещение нашим делателем собора Парижской Богоматери начиналось с осмотра трехчастного портала,[73] буквально напичканного алхимическими скульптурами. Прежде всего там можно было видеть саму алхимию, персонифицированную женской фигурой, держащей открытую книгу (книгу мирского, профанного знания) и закрытую (книгу герметического знания, запретного для профанов), причем голова женщины касалась «небесных вод». Эта фигура ассоциировалась с лестницей Иакова, увиденной патриархом во сне, соединяющей небо с землей.
Слева на портале алхимик мог видеть величественную фигуру Бога Отца, держащего человека и ангела. К теологическому смыслу скульптурного изображения, означавшего всемогущество Бога, алхимик добавлял еще и другое, герметическое значение: эта замечательная композиция символизировала для него универсальную материю, основную влагу, которая порождает два противоположных, но дополняющих друг друга начала (философские Серу и Меркурий).
Ниже сверхнебесного мира можно было видеть двух ангелов. Что они олицетворяли собой? Всемирный дух или небесное семя, нисходящее с вышнего мира, чтобы оплодотворить воздушное пространство. Еще ниже располагались символы нижнего, земного мира. А что же олицетворяли собой три детские фигурки в облаках? Три начала Великого Делания — Серу, Меркурий и Соль.
Наш воображаемый алхимик конечно же заметил бы там же, на левой части портала, символы воздуха, воды и земли. Присутствие тельца и овна символизировало два весенних месяца, имевших решающее значение для начала лабораторных операций: в марте приготовляли первичную материю, а в апреле заделывали философское яйцо, после чего операции по осуществлению Великого Делания могли начинаться.
А что означали заснувший человек и две колбы? Это, как полагал алхимик, служило олицетворением основной соли всех вещей, начала, привлекавшего универсальную жизнь.
А четыре высеченные из камня фигуры на уровне человеческого роста — что означали они? Дракон символизировал философский камень; гротескная декоративная маска должна была служить символом суфлеров и ложных алхимиков; кобель и сука — дополняющие друг друга символы постоянного и летучего, соединение которых означает осуществление «алхимической свадьбы».
Там же, на левой части портала, в простенке, наш алхимик не мог не заметить фигуру епископа (очевидно, Гийома Парижского, который, сам будучи большим знатоком герметической науки, заказал резчикам по камню выполнить все алхимические скульптуры собора Парижской Богоматери), попирающего ногами дракона.
Ниже этой символической скульптуры посетитель мог видеть два небольших круглых выступа. Они служили символами двух грубых, еще не обработанных металлических пород, какими они извлекаются из рудника; два точно таких же выступа на противоположной стороне представляли их, но уже обработанные, очищенные от шлаков; наконец, два аналогичных мотива олицетворяли окончательное очищение от примесей.
На центральном портале, слева, наш алхимик видел орла — символ Всемирного Духа; птицу Феникс — символ возрождения, олицетворявшую также красный камень; овна — указание на месяц, в котором следовало начинать операции Великого Делания; человека, держащего чашу; и, наконец, крест — символ четырех элементов первичной материи.[74]
Там же, на центральном портале, «делатель» мог увидеть пять разумных дев и пять дев неразумных, расположенных но обе стороны ворот. Они олицетворяли собой, соответственно, путь успеха (ведущий к открытым вратам на небо) и превратности пути, хотя и заманчивого, однако ложного (ведущего к закрытым вратам).
Правая часть портала также, в свою очередь, не лишена была герметических мотивов. В частности, на ней были воспроизведены двенадцать знаков зодиака.
Справа, у входа в неф, искушенный посетитель должен был обратить внимание на большую (достигавшую в высоту двадцати восьми футов) статую, которой сейчас там нет, возведенную в 1413 году Антуаном из Эссара. Она представляла (это был хорошо известный религиозный мотив) святого Христофора, идущего вброд, неся на своих плечах младенца Иисуса Христа. В камышах у ног святого можно было разглядеть — весьма примечательная деталь — две колбы.[75] Но нести Христа — не то ли самое, что и нести Свет?
В нижней части нефа, слева, некогда находилась, прислоненная к стене собора неподалеку от лестницы, ведущей на башню, очень красивая надгробная плита каноника Этьена Ивера, известного алхимика. Изображения на ней представляли в виде классических религиозных тем из Апокалипсиса три уровня, на которых должно было осуществляться Великое Делание и необходимое чередование основных цветов: черного (гниение), белого (растворение) и, наконец, красного (рубификация).
Рассказывали, что епископ Гийом Парижский спрятал в одной из колонн на хорах собора Парижской Богоматери изрядный запас философского камня, и взгляд ворона, помещенного на одном из порталов, будто бы направлен как раз на то место, где хранится сокровище. Разве случайно, что среди многочисленных скульптурных изображений на трех порталах фасада ворон — единственная статуя, взгляд которой направлен не на паперть, а внутрь собора?
В 1926 году вышла в свет первая из двух знаменитых книг, подписанная псевдонимом Фульканелли — «Тайны соборов». Что касается собора Парижской Богоматери, то следует проявлять предельную осмотрительность, интерпретируя скульптуры, которые в настоящее время можно видеть на его фасаде. Когда архитектор Виолле ле Дюк во времена Второй империи реставрировал собор, он заменил некоторые оригинальные скульптуры (их пришлось удалить, поскольку они уже рассыпались от времени) новоделами, изготовленными по мотивам, заимствованным с других готических кафедральных соборов (в частности, Амьенского). И все же предание о взаимоотношениях между алхимиками и камнетесами, строившими собор Парижской Богоматери, существовало еще задолго до эпохи романтизма. Это предание следует принимать во внимание, разумеется, учитывая факт замены скульптур.
Отметим, что скульптурное изображение сидящей женщины, которое в настоящее время можно видеть на центральном портале собора Парижской Богоматери, олицетворяющее алхимию, изготовлено под наблюдением Виолле ле Дюка скульптором Жоффруа Дешомом. Ими взята за образец статуя кафедрального собора в Лане, расположенная слева от большого круглого витража этого здания. Однако и в Средние века на центральном портале собора Парижской Богоматери находилась сидящая женская фигура, символизировавшая алхимию, с той лишь разницей, что она была изображена не анфас, а в профиль. Над оригинальной статуей помещалась шестиконечная звезда (печать Соломона), служившая символом успеха Великого Делания, бракосочетание воды и огня (представленных двумя равносторонними треугольниками).
Женская фигура, символизирующая собой алхимию, держит лестницу, насчитывающую девять ступенек, которые, в свою очередь, олицетворяют девять степеней озарения.
Один из малых мотивов на нижней части оконного проема центрального портала представляет собой человека, смотрящего на источник, вытекающий из-под корней дерева. Это — одно из классических изображений источника жизни, берущего начало из дуплистого дуба, в свою очередь символизирующего атанор (алхимическую печь).
Портал собора Парижской Богоматери и в эпоху Ренессанса, и в последующие времена продолжал служить местом встречи всех, кто интересовался и увлекался алхимией. В XVI веке Ноэль дю Фай отмечал в своих «Рассказах Эвтрапеля»: «В свое время местом встречи подобного рода ученых людей был собор Парижской Богоматери». Однако и гораздо позже он продолжал оставаться им.
Еще задолго до Фульканелли французский алхимик специально занялся изучением герметических скульптур собора Парижской Богоматери. Это был Эспри Гобино де Монлуизан, «знатный господин из Шартра, любитель натурфилософии и алхимии, а также трудов древних философов». В результате видения, посетившего его в среду 20 мая 1640 года, накануне Вознесения, он постиг, что решающие подсказки к разгадке секретов Великого Делания надо искать в фигурах на портале собора Парижской Богоматери. Результаты своих исследований он собрал в книге «Весьма любопытное истолкование загадок и иероглифических фигур, реально присутствующих на большом портале кафедрального митрополичьего собора Парижской Богоматери». Дадим слово самому автору:
«В тот день, помолившись Богу и его Пресвятой Матери,…я вышел из этой прекрасной большой церкви и, внимательно всматриваясь в ее роскошный и великолепный портал, весьма изысканно построенный от фундамента и вплоть до самого верха двух ее высоких восхитительных башен, заприметил то, о чем собираюсь сейчас рассказать».
Авторство алхимических скульптур он отнес Гийому из Оверни (1180–1249), ставшему епископом Парижским в 1220 году.
В 1724 году Соваль в своей «Истории и результатах исследования древностей города Парижа» писал:
«Все порталы собора Парижской Богоматери покрыты таинственными знаками. Скульптура святого Христофора является самой большой в королевстве; приверженцы герметического учения считают ее символической».
Среди желобов предпоследнего этажа южной башни собора Парижской Богоматери можно видеть скульптурное изображение человека, взгромоздившегося на самый верх балюстрады (он резко контрастирует с изображениями фантастических существ), с фригийским колпаком на голове. Согласно устному преданию, это — скульптурное изображение алхимика в одежде XV века. Что означает фригийский колпак? В древности его носили рабы, отпущенные на волю, и потому он стал известным символом обретения свободы, освобождения. Однако фригийский колпак, помимо этого своего социально-политического смысла, означал и внутреннее освобождение, достигаемое благодаря посвящению в таинства.
Среди изображений, представленных на портале, погруженная в огонь саламандра символизирует философскую Серу.
На хорах Амьенского кафедрального собора, служившего, по мнению Фульканелли, еще одним средоточием алхимического искусства, в период с 1388 (с момента его создания) и вплоть до 1792 года собиралось братство, именовавшее себя Горой Богоматери. Достоверно известно, что в XV веке оно включало в свой состав членов, живо интересовавшихся алхимией. Каждый год глава братства, избиравшийся в День Сретения Господня, должен был пожертвовать собору на ближайшее Рождество картину, прославлявшую Деву Марию и имевшую девиз, избранный самим дарителем. Так, некоторые из этих предводителей братства Горы Богоматери избрали девиз, прямо связанный с алхимией. Например, Жак Малый, возглавивший братство в 1428 году, взял в качестве девиза следующие слова: «Скала, из коей прорастает победоносный камень» (философский камень). Так же было и в случае с Жаном Ле Карбоннье, ставшим во главе братства в 1444 году, девиз которого звучал так: «Превосходная материя чистейшего золота».
Второй труд современного алхимика Фульканелли,[76] получивший название «Обители философов», посвящен, как можно понять уже из самого его названия, жилищам, специально построенным адептами или оборудованным ими.
В XV веке некоторые очень богатые алхимики строили для себя роскошные дома — великолепные городские особняки, загородные усадьбы и даже весьма внушительные замки.
Наиболее известным примером этого служит дом, а вернее сказать — самый настоящий дворец, увлеченного алхимика Жака Кёра, министра финансов короля Франции Карла VII, построенный в Бурже\". Однако если само строение и украсившие его герметические скульптуры в целости и сохранности дошли до наших дней, то комнаты были опустошены во время революции. Проходя по ним, мы должны попытаться мысленно перенестись во времена, когда они, роскошно меблированные и украшенные, принимали знатных посетителей, увлекавшихся алхимией. Характерной принадлежностью этого дома служит небольшая астрологическая башня (Жак Кёр, как и многие важные особы той поры, пожелал иметь собственную астрологическую обсерваторию), куда хозяин поднимался по ночам, дабы наблюдать за ходом планет на небосводе.
Войдем в это роскошное жилище, построенное богатым алхимиком. На скульптурном тимпане большой лестницы представлены три персонажа. В центре находится человек, поднявший глаза к небу; у его ног — скамеечка для молитвы. Слева от него удаляется другой человек (слуга?), вытянув перед со бой руку, словно что-то нащупывая, подобно слепому. Справа от него еще один персонаж набрасывает покров на нечто похожее с первого взгляда на алтарь, что при более внимательном рассмотрении оказывается печью с поставленной в нее ретортой, в которую, в свою очередь, заключено философское яйцо — первичная материя, соединяющая в себе два начала. Примечательно, что на этой скульптурной композиции присутствуют сердце (по-французски caeur, что должно было вызывать ассоциацию с фамилией владельца дома — Caeuf) и морская раковина — атрибут Иакова Компостельского, святого покровителя христианских алхимиков.
Еще один скульптурный тимпан, вызывающий ассоциации и наводящий на размышления, можно видеть на воротах. Изображены два дерева, на них ангел указывает одной рукой, а в другой держит сосуд, из которого поднимаются три распустившихся цветка, по всей вероятности, символизирующие три основных цвета Великого Делания — черный, белый и красный. Это древо жизни и древо познания из библейской Книги бытия. В одной из комнат второго этажа на скульптурном мотиве лепного плафона изображены двое возлюбленных (по всей видимости, Тристан и Изольда). Их застал врасплох неизвестный (вероятно, король Марк, супруг Изольды), голова которого скрыта листвой дерева. Помимо аллюзии на совершенную любовь алхимика и его спутницы жизни (Жак Кёр и его жена составляли, подобно Николя Фламелю и госпоже Пернелле, герметическую супружескую пару), в этой сцене можно разглядеть и другие алхимические аллюзии. Дерево (возможно, пальма), увешанное крупными плодами — золотыми плодами сада Гесперид, — символизирует первичную материю, служащую исходным материалом для получения философского камня. У подножия дерева стоит ларец — символ тайного знания. Напомним, что в эпосе о Тристане и Изольде герой, подобно Тезею, победившему Минотавра, нападает на страшное чудовище и убивает его. По мнению Фульканелли, этот эпизод символизирует собой главный этап в процессе исполнения операций Великого Делания — переход к приготовлению универсального растворителя, с помощью которого можно осуществить воскрешение натурального золота.
В часовне дворца Жака Кёра имелся витраж, пропавший в XIX веке, но сохранилась его точная репродукция, на которой изображен шут, облаченный в короткую мантию с капюшоном[77] и держащий в руке шутовскую погремушку.[78] Губы сего персонажа заперты на висячий замок. Аллюзия на необходимость ревностно хранить секреты этого возвышенного знания подчеркнута размещением тут же двух максим: «В закрытый рот не влетит муха» и «Радость моя (то есть радость адепта, имеющего счастье видеть философский камень) — говорить, делать, молчать». До нас дошли и другие великолепные французские «обители философов», в которых сохранились декор и даже мебель. Так обстоит дело с домом Лальманов, тоже находящимся в Бурже. То же самое касается и еще более роскошного дворца Плесси-Бурре, построенного в 1468 году финансистом Плесси-Бурре, министром Людовика XI. За исключением великолепных, насыщенных символическим смыслом витражей часовни, которые бесследно исчезли, ничто в нем не изменилось с тех времен, когда этот дворец оказывал радушный прием проезжим алхимикам.[79] До сих пор можно, например, насладиться зрелищем двадцати четырех герметических мотивов на кессонном потолке караульного помещения.[80] Среди мебели и предметов искусства можно видеть великолепное многоцветное изделие из дерева, которое называют атанором и которое представляет сочетание двух начал Великого Делания в виде двух юных персонажей — юноши и девушки, которые собираются купаться в горячей ванне.
В этой связи следует упомянуть еще и замок Дам-пьер-сюр-Бутонн (неподалеку от Ниора). Фульканелли в своих «Обителях философов» попытался рас шифровать смысл шестидесяти одного кессона его верхней галереи, каждый из которых включает в себя герметический мотив.
Систематическое исследование архитектурных сооружений Франции и других стран Европы, несомненно, увенчается открытием ранее неизвестных «обителей философов», в свое время менее знаменитых и не столь грандиозных по своим масштабам. Примером тому может служить усадьба Шаснэ в Ар-си-сюр-Кюр (в Бургундии, ныне департамент Йонн), скульптура и живопись которой, бесспорно, заключают в себе богатый герметический смысл.
Если дворец Жака Кёра утратил со времен революции свою богатую меблировку, то подобной участи избежала другая роскошная «философская обитель» в Бурже — дом Лальманов, в котором проживали три поколения этих знаменитых финансистов и алхимиков. Строительство дома Лальманов началось в 1487 году и завершилось к 1518 году. В нем полностью сохранились как мебель, так и внутренний декор. Однако это уже другой исторический период — эпоха Ренессанса.
В Лизьё существовал дом, построенный в XV веке и прозванный Домом саламандры. На тимпане его фасада можно было видеть сражающихся льва и львицу, каждый из которых держит зеркало, отражающее солнце. На дверях был изображен крылатый дракон — символ летучего начала. На урне, стоявшей слева от дверей, было изображение человека в камзоле, украшенном шестиконечной звездой — символом философского камня. Над дверью красовалась саламандра — символ философской Серы, подверженной воздействию огня. На одном из опорных столбов первого этажа изображался рыцарь, атакующий грифона, — мотив, напоминающий одно из тех изображений, которые можно видеть на большом портале собора Парижской Богоматери среди мелких фигур оконного проема.
Если в XV веке только очень состоятельные люди могли позволить себе строительство роскошной «философской обители», то алхимики победнее вынуждены были довольствоваться тем, что помещали в своих скромных жилищах те или иные символические предметы, смысл которых был понятен лить посетителям, которые и сами являлись любителями герметического знания. Например, присутствовал гербовый щит с изображением полумесяца — одного или повторенного трижды. Не зря же одним из прозваний алхимиков было красильщики луны.
Опять рискуя несколько выйти за хронологические пределы, которые мы установили для своего исследования, напомним о существовании многочисленных «обителей философов», построенных или оборудованных в эпоху Ренессанса. Превосходным примером этого может служить «Дом-крепость» в Шейраке, неподалеку от Пюи,[81] очень хорошо отреставрированный и используемый в коммерческих целях.
Произведения алхимического искусства
С конца Средних веков произведения искусства (живопись, скульптура) стали подписываться их создателями. Многие из этих произведений принадлежали авторам, очень хорошо разбиравшимся в алхимической символике. К числу таких авторов относился, например, Иероним Босх, наиболее оригинальный из ранних фламандских художников, великие произведения которого, запечатлевшие философское яйцо, источник молодости и тому подобное, таят в себе алхимический смысл. Порой на них прямо изображается алхимический инструментарий. Так, на центральном панно триптиха «Сад наслаждений» сразу же бросается в глаза вознесенная ввысь реторта, горло которой возникает из лунного серпа. Более того, удалось установить принадлежность Босха к одному из тайных гностических обществ — к Братьям вольного духа.[82]
По поводу творчества Босха Жак ван Леннеп заметил: «Благодаря этому художнику вывернуты наизнанку мрачные глубины средневекового общества. С самого дна его подземелья поднялся сонм монстров и проклятых».[83]
Исследователи установили, что в Буа-ле-Дюк, родном городе Босха, существовало братство, ежегодно разыгрывавшее мистерию, в которой рай и ад символизировались декорациями, традиционными для этих религиозных представлений под открытым небом, и воспроизводящих картины Босха.
Однако «случай Иеронима Босха» не может быть объяснен ни реакцией на его хорошо известное социальное окружение, ни одержимостью (даже более глубокой, чем обычно в его время) страхами ада, смешанными с неким двусмысленным влечением.
Действительно, картины Иеронима Босха являются ключевыми произведениями, которые не только следуют ритму навязчивых идей, порождаемых воображением художника, но и обладают совершенно точным, неукоснительно строгим смыслом. Каким же именно? Назидательным замыслом, напоминанием об адовых муках, которые должны заставить грешных христиан задуматься? Вовсе нет: внимательное изучение наиболее знаменитых картин Босха показывает, что помимо расхожей религиозной ортодоксии художник передает (отнюдь не вступая в противоречие с ней) богатство внутреннего мира, непосредственно связанного с алхимией. Картина ада, ужасы и мучения, чудовища и языки пламени — все эти композиционные составляющие его произведений обретают свой истинный смысл лишь как контрапункт к символам, герметическим мотивам.
Прежде всего надо обратить внимание на то важное значение, которое имеет у Иеронима Босха любовная пара: одним из его любимых мотивов является изображение возлюбленных, которые, даже посреди самых страшных ужасов ада, предаются любовным утехам, всецело отдаваясь взаимной радости. Иногда они изображены (дабы усилить символический смысл защищенности) внутри сфер, прозрачных шаров, или купающимися в ванне.
На правой створке триптиха «Страшный суд» художник изобразил рядом красную сферу (цвет философского камня в завершающей фазе трансмутации, в процессе превращения в золото) и судно, на котором плывут любовные пары под навесом, а на корме ангелы трубят в трубы — провозглашают герметический триумф.
В «Страшном суде» царят алхимический тигель (в котором соединяются два противоположных начала, мужское и женское) и на фоне пейзажа огромная реторта. Среди мелких фигур, изображенных в водах озера, раскинувшегося у нижней части реторты, можно разглядеть человека, с головой нырнувшего в воду и высунувшего наружу разведенные в разные стороны ноги, образующие букву Y, алхимический знак андрогина, знака Rebis («двойная вещь»), который сочетает, объединяет в себе две противоположные природы.
На центральном панно картины «Искушение святого Антония» Иероним Босх изобразил яйцевидное сооружение, увенчанное трубой, из которой валит дым. В данном случае имеется в виду атанор (алхимическая печь); выходящая из сундука ветвь держит мехи, предназначенные для раздувания пламени Там же фигурирует дуплистый дуб. Мы уже знаем, что для средневековых алхимиков он служил символом атанора. Вернее говоря, Босх изобразил дерево в форме гибрида: это одновременно и дуб, и старая женщина, извлекающая из своего покрытого корой живота спеленутого младенца. Символизм совершенно очевиден: младенец, возникающий из атанора, — философский камень, который должен выйти из философского яйца.
Очень часто на картинах Иеронима Босха встречаются яйца, большие и маленькие, которые открываются, позволяя видеть различные сцены. Еще один символический мотив у Босха — суда. Имеющие сложную форму (ибо сочетают дары трех царств природы), они изображаются то стоящими на якоре в неких инфернальных пределах, то плывущими по небу или по водам. Известно, что алхимики охотно говорили о герметическом плавании.
Говоря о связи между алхимией и изобразительным искусством, нельзя забывать и о литературных произведениях, появление которых в Средние века вдохновлялось герметическими исследованиями. Знаменитым примером этого служит, как мы знаем, вторая часть “Романа о Розе”.
Средние века — эпоха, исключительно богатая, плодотворная, разнообразная и привлекательная, еще недавно получавшая уничижительную оценку как время господства обскурантизма и ограниченности, во многих отношениях была периодом творческих исканий и обретений. Нет никакого парадокса в том, что Гюстав Коэн дал одной из своих книг название «Великий свет Средних веков».[84] И разве в этой обширной панораме жизни средневекового общества алхимики не занимали весьма завидное место, не являясь просто лишь неким живописным пятном?
Знаменитое анонимное творение, великолепная серия из шести ковров, на которых изображена дама с единорогом, экспонируемое в Париже в музее Клю-ни, хотя и выходит за хронологические рамки нашего исследования (эти ковры, по всей видимости, были изготовлены в начале XVI века, примерно в 1515 году), однако мы не можем обойти его молчанием. На этих коврах нет ни одной детали, лишенной смысловой нагрузки. Возьмем, например, маленького белого зайца-, этот заяц символизирует сверхъестественного проводника, пришедшего на помощь алхимику, спускавшемуся в недра земли.
АЛХИМИКИ ЭПОХИ РЕНЕССАНСА
От Средних веков к Ренессансу
Проводя историческое различие между Средними веками и Ренессансом, мы вместе с тем не должны рассматривать его как некую непреодолимую хронологическую грань между ними. Вовсе не нужна волшебная палочка, дабы по ее мановению осуществился переход от одного периода к другому. Более того, XV век можно рассматривать как своего рода пограничный период, еще всецело принадлежащий эпохе Средневековья (к которой его относят и которая отнюдь не закончится по его истечении), но вместе с тем уже таящий в своих недрах тенденции, которые получат свое развитие в эпоху собственно Ренессанса.
Что касается алхимиков, то все их великие устремления, равно как и проявления их повседневной жизни, в эпоху Ренессанса оставались теми же, что были и в XV веке. Точнее говоря, хотя жизнь алхимиков шла своим заведенным порядком, в эпоху Ренессанса для них стало еще больше возможностей, чем было в предыдущем, XV веке. Так, например, получили еще большее распространение тайные общества — особенно в Германии, но также во Франции, Италии и Англии.
Именно в такой атмосфере развернулось в начале этой великой эпохи движение розенкрейцеров, получившее свое продолжение в пансофии (искусственное словообразование, полученное путем слияния двух греческих слов и означающее «всеобъемлющая мудрость», «универсальное знание»), которую развивали в конце XVI века в Германии ученики Парацельса.
Можно даже сказать, что в эпоху Ренессанса алхимики получили еще большее распространение и заставили говорить о себе еще больше, чем в Средние века. Расширились и их связи с различными отраслями искусства.
Было бы небезынтересно отметить, что Бернар Палисси, открывший в 1555 году секрет изготовления эмалей, уделял большое внимание приемам и методам алхимиков.
Множество картин и гравюр эпохи Ренессанса обнаруживают глубокое знание их авторами всего, что касается алхимического эзотеризма. Продолжалось строительство новых богато украшенных, роскошных «обителей философов».
Смысловое содержание знаменитых творений эпохи Ренессанса невозможно в полной мере понять, если не принимать во внимание факт знакомства их создателей с философией алхимиков. Так, знаменитая картина Боттичелли «Рождение Венеры» развивает тему «небесной Венеры», которую скрывает космическая мантия. Точно так же и такое знаменитое произведение, как гравюра Альбрехта Дюрера «Меланхолия» (1514 год), содержит в себе символы и образы, заимствованные из алхимии: морской простор (не что иное, как философские воды алхимиков) на заднем плане, озаренный радугой (библейский символ союза между небом и землей) и черным солнцем; корабли, символизирующие собой герметическое плавание алхимика, нашли убежище в гавани тихих вод.
Эпоха, создавшая новые благоприятные возможности для делателей
В эпоху Ренессанса можно было встретить еще больше, чем в конце Средних веков, правителей и прочих важных особ, интересовавшихся алхимией и оказывавших покровительство многочисленным «делателям», поступавшим на службу к ним. Это покровительство отнюдь не являлось бескорыстным, но оно создавало новые благоприятные возможности — в равной мере как для искренне увлеченных исследователей, так и для авантюристов и шарлатанов, количество которых феноменальным образом выросло в эпоху Ренессанса.
Среди правителей, интересовавшихся алхимией, можно было встретить даже тех, кого, казалось бы, невозможно было и помыслить в той среде. Это прежде всего король Испании Филипп II, которого расхожее представление о нем рисует существом мрачным и зловещим, постоянно занятым мыслями об инквизиции. Именно он оказывал свое высокое покровительство Иерониму Босху.
Однако самым экстраординарным из правителей, покровительствовавших алхимикам, был на стыке эпохи Ренессанса и XVII века Рудольф II Габсбург — весьма колоритная фигура. Этот монарх дошел до того, что, предоставив своему брату заниматься делами государства, закрылся в огромной Пражской цитадели (в Пражском Граде) и не допускал к близкому общению с собой никого, кроме алхимиков, магов и астрологов. Рудольф II, вступивший на престол Священной Римской империи германской нации в 1576 году, несомненно, разделял упования столь многих монархов и их министров, столкнувшихся с плачевным состоянием государственных финансов, найти легкий способ наполнить казну звонкой монетой Однако его интерес к алхимии очень скоро превратился в исключительную, всепожирающую страсть, не замедлившую проявить себя во всевозможных направлениях, открытых для трудов алхимика: в трансмутационном, лечебном, магическом и философском.
При дворе Рудольфа II все занимались алхимическими опытами: личные врачи императора (наиболее видными среди них были Фаддей фон Хайек, Михаэль Майер и Мартин Руланд, дававшие монарху теоретические и практические уроки алхимии), его советники, камердинеры и камергеры, его придворные. Один из камердинеров императора, выходец из Италии (видимо, еврей) Мардохей да Делла, в качестве придворного поэта даже получил от государя специальное задание — воспеть в стихах успехи состоявших у него на службе алхимиков.
Алхимики, маги и астрологи, нанятые Рудольфом II на службу, ни в чем не нуждались: жили вместе со своими семьями на всем готовом, имея бесплатное жилье прямо во дворце или в одном из уютных домиков на знаменитой Золотой улице, примыкавшей непосредственно к Пражскому Граду.
Рудольф II не ограничивался привлечением к себе на службу лучших алхимиков Германии. И в других европейских странах посланцы императора передавали его приглашение делателям, слава о которых дошла до его императорского величества. Случалось, что алхимики и отклоняли столь лестное предложение. Так, некий французский алхимик из Франш-Конте будто бы осмелился дать гордый ответ императорскому посланцу: «Ежели я адепт, то не нуждаюсь в императоре, если же нет, то император не нуждается во мне».[85]
Большинство же с радостью принимало подобное предложение. Так поступили, например, два знаменитых английских алхимика и мага Джон Ди и Эдуард Келли.
Обратная сторона медали
По мере того как открывались новые благоприятные возможности, количество алхимиков становилось еще больше, чем было прежде. Однако в той же мере подтверждалась справедливость поговорки: «Много званых, да мало избранных». Применительно к алхимикам (как истинным, так и ложным) эпохи Ренессанса можно было бы провести параллель (весьма показательную, хотя это и является очевидным анахронизмом) с половодьем надежд современных артистов, певцов и танцоров, мечтающих однажды встретить импресарио, режиссера или фирму, которые бы прославили их. Но на горстку тех, кому довелось познать головокружительный взлет, увы, приходится несоизмеримо гораздо большее число обреченных на вновь и вновь повторяющиеся неудачи или тусклое существование вечной посредственности. На одного алхимика, которому довелось однажды встретить своего мецената, правителя или иного важного господина, взявшего его к себе на службу и тем самым освободившего от всех финансовых и прочих материальных проблем, приходилась целая толпа несчастных, коим не только не посчастливилось познать успех в своих лабораторных опытах, но и повстречать покровителя, который избавил бы их от страшной хронической нужды. Вот в каких словах описал в XVI веке Иоганн Клитемий, аббат Вайсенбергского монастыря, жалкую судьбу бесчисленной когорты алхимиков, тешивших — порой на протяжении всей своей жизни — ложную надежду: «Vanitas, fraus, dolus, sophisticatio, cupiditas, falsitas, mendacium, stultitia, paupertas, desperatio, fuga, proscriptio et men-dicitas, perdisaeque sunt chemie» («Суета, обман, надувательство, фальсификация, алчность, лицемерие, ложь, глупость, бедность, отчаяние, бегство, изгнание, нищета и утраты сопутствуют химии»).
Бесспорно, велика была радость алхимика, которому в результате многих лет трудов удавалось, наконец, осуществить чудо Великого Делания. Дионисий Захарий (1510–1556), которому на Пасху 1550 года, после стольких лет мучительных и тщетных трудов, удалось (как он был уверен) превратить ртуть в золото, вознес к небесам такую необыкновенную молитву:
«Знает Бог, какую радость я испытал. Никогда не болтал я попусту о делах своих, но воздавал благодарность Господу нашему Богу за столь великую милость, явленную мне через Сына Его, Спасителя нашего Иисуса Христа, коего молил я, дабы озарил он меня своим Духом Святым и дал мне силы пользоваться даром сим во славу и честь Его».
В эпоху Ренессанса, более чем когда-либо ранее, алхимики, коим недоставало благоразумия помалкивать о своих успехах, подвергались угрозе, и иногда смертельной. Нам известно о трагической участи многих из них.
Так, например, немецкий монах-алхимик Альберт Байер был в 1570 году убит, проболтавшись, что владеет философским камнем.
Трагична и волнительна истории жизни другого немецкого алхимика — Себастьяна Зибенфройнда, родившегося в Шкойдице близ Лейпцига в семье фабриканта сукна. Этот алхимик, занимаясь своими работами по осуществлению Великого Делания, сначала пользовался поддержкой некоего польского магната, с которым отправился путешествовать по Италии. Там его покровитель заболел и умер, после чего Зибенфройнд удалился в монастырь в Вероне. Там он на протяжении многих лет безуспешно занимался деланием, пока не познакомился с одним старым монахом, устроившим в своей келье алхимическую лабораторию. Этот монах, уже будучи на смертном одре, открыл Зибенфройнду главный секрет, что позволило ему получить столь желанный порошок проекции.
После этого Зибенфройнд покинул итальянский монастырь и возвратился в родную страну, где поселился в Оливском монастыре близ Эльбинга в Пруссии. Там он осуществил Великое минеральное Делание, а затем отправился в путешествие. На пути в Гамбург в 1570 году алхимик воспользовался гостеприимством некоего шотландского дворянина. Тот страдал страшными приступами подагры, и Зибенфройнд дал ему питьевого золота, после чего больной совершенно исцелился.
Однажды в доме шотландца нашли приют три студента из Виттенберга — Николай Клобес и Ионас Агрикола, а с ними еще один, имя которого осталось неизвестным. Зибенфройнд поступил весьма легкомысленно, осуществив трансмутацию у них на глазах: он потер щепоткой порошка проекции цинковую ложечку, а затем расплавил ее на огне в печи, после чего ложечка превратилась в золото!
Зибенфройнд, осознав, сколь неразумно поступил, решил возвратиться в Пруссию кружным путем, вместо того чтобы воспользоваться более прямым. Через Люнебург и Магдебург он прибыл в Виттенберг и в этом городе прожил четыре месяца в доме у своего приятеля, профессора Баха. Однако шотландский дворянин и трое студентов, шедшие за Зибенфройндом по пятам, затаились в Виттенберге, наблюдая за алхимиком, наивно полагавшим, что он отделался от своих преследователей. Улучив момент, те не стали церемониться, убив его и закопав тело в подвале. Лишь спустя два года слуга Зибенфройнда нашел там останки своего хозяина.[86]
Столь же трагична была судьба еще одного адепта — Дионисия Захарии. После бесконечных лет тщетных трудов он наконец достиг своей цели. Находясь на пути в Лозанну, он влюбился в одну очень красивую девушку и женился на ней. Но его доверие было обмануто: его кузен, повсюду сопровождавший алхимика, мало того что соблазнил его жену, так еще задумал похитить у него его чудесный секрет. В Кёльне преступная парочка, воспользовавшись глубоким сном адепта (наступившим в результате попойки), убила его.
Что же касается алхимиков, коим посчастливилось заручиться доверием того или иного правителя, то горе было тем из них, кто пытался обмануть своего покровителя или оказывался не в состоянии исполнить свои столь неразумно данные обещания! Эпоха Ренессанса изобилует подобного рода трагическими случаями. Вспомним хотя бы о Давиде Бойтере, который, будучи заключенным в Дрездене, в конце концов осознал, что никогда не сумеет раскрыть секрет порошка проекции, приготовить который он опрометчиво пообещал, и предпочел отравиться, чтобы не влачить далее свое безнадежное существование, не сулившее ничего, кроме заточения и пыток.
Вспомним и случай с Эдуардом Келли (другом Джона Ди). Когда вышел весь запас порошка проекции, с помощью которого он превращал простые металлы в золото, он оказался не в состоянии продолжать свои чудеса, так восхищавшие императора Рудольфа II, и тот не замедлил отправить в заточение злосчастного «делателя».
А вот еще один, даже более трагический случай, приключившийся с женщиной-алхимиком Марией Циглерин. Когда она вопреки своим обещаниям не сумела предоставить герцогу Брауншвейг-Люксембургскому Юлию рецепт искусственного изготовления золота, тот приказал заживо сжечь ее в железной клетке (случилось это в 1575 году).
Доктор Парацельс
Среди наиболее знаменитых алхимиков эпохи Ренессанса следовало бы упомянуть аббата Иоганна Тритемия (Тритгейма) (1462–1516), личного врача курфюрста Бранденбургского, Леонарда Турнейсера (1530–1584), Джона Ди (1527–1607) и многих других. В их число можно было бы включить и лип, известных иным родом деятельности: так, «Центурии» Нострадамуса, опубликованные в 1550 году, содержат ряд четверостиший, явно алхимических по своему смыслу.[87]
И все же, когда мы вспоминаем об алхимиках эпохи Ренессанса, на ум тотчас же приходит один персонаж — необыкновенный доктор Парацельс (1493–1541),[88] которого прозвали «Лютером медицины».
Парацельс (настоящее имя — Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм) родился в Эйнзидельне, в Швейцарии. Его отец, служивший врачом на рудниках, коими владели братья Фуггеры (знаменитые богачи того времени), стал его первым наставником.
С двадцати двух лет Парацельс вел жизнь вечного странника с перерывом лишь на два года, когда он занимал (встречая яростную оппозицию со стороны части врачебного корпуса) должность профессора Базельского университета, которую ему предоставили в качестве награды за успешное лечение Эколампадия, Базельского гуманиста, друга Мартина Лютера. В четвертой книге «Defensiones› («Апология») Парацельс писал:
«Университеты всему не научат; врач должен обследовать не только добропорядочных женщин, но и бродячее племя цыган, разбойников и прочих людей, находящихся вне закона, — учиться везде и всему. Мы сами должны открывать то, что служит умножению знания, путешествовать, зачастую с риском для себя, собирая на пути все, что может быть полезно».
Жизнь Парацельса, имевшая трагический и таинственный конец (его убил собственный слуга), сама представляет собой настоящий авантюрный роман. Она была наполнена борьбой, ожесточенными сражениями, которые вел на протяжении всех своих дней этот обойденный милостью судьбы человек, постоянно сталкивавшийся с завистью, интригами, коварством и бешеной, ничем не сдерживаемой ненавистью.
Парацельс представляется нам, оценивающим его с исторической дистанции в несколько веков, подлинным новатором в области медицины. Он еще задолго до Самуила Ганемана применял базовый принцип гомеопатии: лечить подобное подобным. Он устанавливал взаимосвязь различных болезней с недостатком или избытком тех или иных химических компонентов организма. Он дошел даже до основ тех открытий, которые позднее будут сделаны в области психоанализа и психологии бессознательного. Действительно, в его трактате «De virtute imaginative («О силе воображения») можно прочитать:
«Человек имеет зримую мастерскую, каковой является его тело, и мастерскую незримую — собственное воображение. Солнце посылает свет, который, будучи неосязаемым и неуловимым, может нагревать до такого состояния, что возгорается огонь — благодаря концентрации [его лучей]; точно так же и воображение оказывает свое воздействие на свойственную ему сферу и способствует зарождению, а затем развитию форм, слагающихся из незримых элементов. Подобно тому, как мир есть продукт воображения всемирной души, воображение человека (который сам является малой вселенной) может творить свои незримые формы, и они материализуются».
И тем не менее Парацельс, который представляется нам таким глубоким и смелым новатором в области обычной для его времени медицины, оказывается продолжателем давней традиции: он в общем и целом — наследник своих предшественников, врачей-алхимиков периода Средних веков. Он, как и они, усматривал, в частности, тесную связь между биологическими феноменами и положением планет на небосводе, устанавливаемое астрологией. Процитируем его трактат «Рагатнит» («Околочудесное», книга III): «Медикамент, благотворно действующий в один период, может быть вредоносным в другой, сообразно господствующему влиянию планет».
Однако не должен ли и вправду врач, следуя логике Парацельса, учитывать — дабы лучше понять механизмы здоровья и болезни — взаимосвязи, существующие между телом, внешним миром с его различными сферами и ментальными реальностями? Процитируем отрывок из трактата «De funda-mento sapientiae» («Об основах мудрости»): «Бог макрокосма и Бог микрокосма воздействуют друг на друга; оба они, в сущности, одно, поскольку нет ничего, кроме одного Бога, одного закона и одной природы, через которые и может проявлять себя мудрость».
Набалдашник своей шпаги (в котором, как верили наивные простофили, был заключен дьявол!) Парацельс велел украсить выгравированным ключевым алхимическим словом Azoth, представляющим собой комбинацию первых и последних букв латинского (А и Z), греческого (Alpha и Omega) и древнееврейского (Aleph и Thau) алфавитов. Это слово, очевидно, должно было указывать на то, что адепт овладел тайным знанием начала и конца всех вещей.
В медицине Парацельса нашли свое отражение все виталистические взгляды философии средневековых алхимиков: «Архе[89] есть сила, сообщающая каждой вещи ее природу, отделяющая одну вещь от другой, дающая каждой из них присущую ей структуру».[90]
И по сей день чарующий образ Парацельса, «проклятого врача»,[91] не перестает занимать и волновать воображение. В историческом романе Маргерит Юрсенар «Философский камень» главный герой — Зенон — в значительной мере имеет своим прототипом загадочную и притягательную личность «Лютера медицины”
ЗАКЛЮЧЕНИЕ: АЛХИМИКИ И ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА
Средневековые алхимики, выходившие за пределы реально допустимого и достоверного, в воображении народной массы ассоциировались со всем самым таинственным, самым необычным. Не случайно и тамплиерам, имя которых было у всех на устах, волей-неволей приписывалось обладание чудесными секретами трансмутации металлов.
А может быть, узкий круг начальников ордена тамплиеров и вправду владел этими секретами?
В действительности же огромные богатства, которыми владели и распоряжались рыцари-монахи в белых плащах, могли быть, по мнению историков, накоплены и без гипотетического обладания секретами трансмутации металлов. Вспомнить хотя бы о том, что они создали самую могущественную банковскую империю эпохи Средних веков.
Упомянем в качестве некоего курьеза (ибо это представляет собой типичный образец утверждения, не поддающегося, с точки зрения рационального исторического исследования, проверке), что таинственный современный алхимик Фульканелли будто бы владел герметическим кольцом, первый обладатель которого, некий аббат цистерцианского монастыря, примыкавшего в XII веке к Аннебонскому (в Бретани) командорству тамплиеров, мог быть посвященным (о чем свидетельствуют выгравированные на кольце символы) в их великие секреты.[93]
Следует ли в принципе отвергать романтические утверждения о связях алхимиков с загадочными тайными обществами (которые в воспаленном воображении ассоциируются с Прагой, Венецией и другими городами, наделенными магическим ореолом) с их странными символическими ритуалами?
В XX веке Фульканелли ссылался на тайное общество Братьев Гелиополиса, которое постепенно формировалось во II веке н. э. в Египте, в эпоху александрийских алхимиков.
Одной из примечательных фигур в истории тайных алхимических обществ был король Шотландии Яков IV (XV век). Герметическая традиция утверждает, что он вовсе не погиб в битве на Флодденском поле (его тело так и не было найдено), а обрел бессмертие, уготованное адептам.[94]
Впрочем, были найдены аутентичные документы, сохранившиеся в Венеции, принадлежащие тайному обществу «Воархадумия», действовавшему в 1450–1490 годах, но не в самом городе-республике (где находился лишь его руководящий центр и где проживали его главные члены), а за пределами принадлежавшей ему территории, в других странах.[95] Среди членов этого тайного братства был и один из самых знаменитых британских алхимиков, августинский каноник Джордж Рипли (1415–1490).
Напомним еще раз и о связях Иеронима Босха с «Братьями вольного духа», тайным гностическим обществом алхимиков.
Документ, подлинность которого сомнительна — «Книга огненного крещения, или Тайный устав»,[96] представляет собой, как полагают, тайный устав узкого круга членов ордена тамплиеров и содержит следующее положение (статья девятнадцатая, часть третья):
«О занятии искусством.[97] Мы постановляем и предписываем не обрабатывать посредством философического искусства определенные материалы, а именно не доводить простые металлы до их подлинного вида, не превращать их посредством упомянутого искусства в подлинные золото и серебро…»
Что касается «секретов», подлинных или мнимых, ордена тамплиеров, то и спустя века после процесса над ним воображение неутомимо представляло их в самом таинственном свете. Относительно же «тайной подземной часовни», которую Роже Ломуа обнаружил под главной башней замка Жизор, делались самые фантастические «открытия». Вот одно из них, которое мы приводим со всеми надлежащими оговорками: будто бы в усыпальнице этой дивной подземной часовни рыцари в белых плащах прятали свои огромные запасы монет, отчеканенных из «алхимического» золота. Это фантастическое сокровище будто бы, согласно данной версии легенды, тайно перевезли во Французский банк! Этим, мол, и объясняется упорное замалчивание властями данного открытия.
Стоило бы посвятить специальное исследование популярным преданиям и легендам, в той или иной мере касающимся алхимии. Например, содержанием некоторых рассказов является магическое бессмертие. Так, Жак Йонне сумел записать[98] в старинном квартале близ улицы Муффетар и вокруг площади Мобер весьма примечательную легенду времен средневекового Парижа о волшебных часах, которые заключают в своем механизме кровь и частицы плоти их владельца (нетрудно угадать классический принцип магии). Их стрелки вращаются в обратном направлении, позволяя организму обладателя переживать обратный ход времени, постоянно омолаживаясь, однако с тем неизбежным последствием (жестокая расплата за это чудо), что в конце концов достигается младенчество и «нулевая точка» жизни.
В наши дни
Мы уже отмечали, что история алхимиков отнюдь не заканчивается в конце Средних веков и эпохи Ренессанса. Разве и в конце XX века нет людей, которые продолжают предаваться исканиям на пути Великого Делания, причем с таким же упорством, как и их великие средневековые предшественники?
В августе 1972 года Эжен Канселье, духовный сын таинственного Фульканелли, заявил, что уже пятидесятый год работает в своей лаборатории — упорство, достойное того, что в свое время демонстрировали Бернар Тревизан и другие средневековые адепты!
Правда такова, что даже и с научной точки зрения алхимик перестал рассматриваться a priori — как это было сразу после открытий Лавуазье, основанных на догме о строго простом (и, следовательно, неразложимом) строении металлов — в качестве фантазера, пытающегося осуществить нечто заведомо невозможное. Профессор Пьер Менар осмелился даже дать конференции, проводившейся в университете Бордо, следующее название: «Можно ли говорить о современной алхимии?»[99]
Следовало бы также отметить, что цели алхимии действительно отвечают мечтам и устремлениям, которые, очевидно, прекратятся лишь вместе с родом человеческим. Во все времена те же самые мифы, те же чарующие легенды вновь и вновь возникают в воображении людей. И может быть — да позволят нам это читатели — уместно будет высказать в конце нашей книги одну парадоксальную мысль: разве мы по сути своей не являемся все еще (что касается мечтаний и мифотворчества) в той или иной мере «людьми Средних веков»? С теми же самыми навязчивыми идеями, с теми же сказочными надеждами, что и наши предки…
Исследование вопроса о том, какое отражение нашла деятельность средневековых алхимиков в современной литературе, не является задачей нашей книги. Эта тема особенно активно разрабатывалась в эпоху романтизма. Однако увлечение средневековыми алхимиками не прошло и в наши дни. Стоит лишь привести один весьма показательный пример — роман Б.Р. Брюса «Свинцовая статуэтка».[100] Автор (француз, несмотря на свой англо-саксонский псевдоним) комбинирует в нем фантастику в чистом виде с темой современной научной фантастики — путешествиями во времени: интрига развивается одновременно в Париже времен Карла VI (в эпоху Николя Фламеля), описание которого, кстати говоря, превосходно, и в наши дни. Как и полагается, тема ухода Николя Фламеля от смерти (вполне ожидаемый сюжетный ход) находит свое место в фабуле романа.
Корреспондентка, которой уже нет в живых, мадам Ж. де Грациа,[101] сообщила автору об открытии, сделанном ею в 1964 году в крупном пригороде восточнее Парижа, подвала, где в Средние века была оборудована алхимическая лаборатория — со всеми полагающимися приспособлениями, сосудами и прочим инструментарием.
Среди знаменитых людей, увлекавшихся алхимией много позже эпохи Средних веков, следует назвать великого Исаака Ньютона собственной персоной, который уделял немалую часть своего времени не только чтению и комментированию герметических трактатов, но и самому деланию в лаборатории.
В наши дни, как и в Средние века, рождаются самые фантастические легенды о людях, имеющих репутацию алхимиков. По этой самой причине было бы небезынтересно, дабы придать колорит нашему исследованию, напомнить некоторые из историй, распространяемых о Фульканелли. Сама его личность остается загадочной. Его духовный сын Эжен Канселье всегда отказывался приоткрыть завесу над этой тайной. Высказывались различные предположения относительно того, кто скрывается под этим псевдонимом: художник Жан-Жюльен Шампань (автор рисунков к двухтомному изданию трудов Фульканелли); писатель Рони-Старший, автор знаменитого романа «Огненная война» (действие которого разворачивается в доисторические времена) и ряда научно-фантастических рассказов, однако менее известен тот факт, что он интересовался алхимией; парижский книготорговец Дюжоль де Валуа, собравший весьма значительную библиотеку по оккультизму XIX–XX веков, или его брат-близнец, который провел вторую половину своей жизни в Брюсселе, инженер компании «Газ де Пари», с которым Жак Бержье поддерживал отношения незадолго до Второй мировой войны; Пьер де Лессеп (один из троих сыновей строителя Суэцкого канала), чем может объясняться сходство герба Фульканелли (представленного на последней странице его трактата «Тайна кафедральных соборов») с гербом семейства Лессенов…
Среди наиболее фантастических предположений встречаются и такие: под именем Фульканелли скрывается не кто иной, как сам граф Сен-Жермен и даже Николя Валуа, адепт XV века.[102] По окончании немецкой оккупации Франции стали распространяться удивительные слухи о том, что таинственный Белый кавалер, или Белый шевалье, руководитель сети активного сопротивления на юге Франции, являлся не кем иным, как Фульканелли.
Писатель Жильбер Гадоффр использовал эту тему в своем романе «Ордалии»: в момент штурма немцами замка, в котором располагалась секретная штаб-квартира Белого кавалера, он, а вернее говоря Фульканелли, бесследно исчез.
Несомненно, сейчас алхимия более, чем когда-либо, в моде, причем возникает в самых неожиданных местах. В «Таверне Николя Фламеля», устроенной во втором из домов, коими владел, как уже упоминалось выше, знаменитый алхимик, помещаются сразу три ресторана с названиями, непосредственно связанными с историей алхимии: «Жак Кёр», «Атанор» (на вывеске которого символическим образом представлено изображение знаменитой герметической печи) и «Алхимик».
Туристические фирмы и культурные кружки организуют как групповые обзорные экскурсии по алхимическим местам старого Парижа, так и более детальные ознакомления с алхимическими скульптурами собора Парижской Богоматери, используя в качестве путеводной нити труд Фульканелли «Тайна кафедральных соборов».
БИБЛИОГРАФИЯ
Библиография но данной теме огромна и окажется еще более обширной, если мы попытаемся охватить все области истории, прямо или косвенно связанные с ней, поэтому мы сознательно ограничили свой выбор перечнем работ, которые позволяют читателю получить общее представление о различных аспектах проблемы.
Alleau R. Aspects de l\'alchimie traditionelle. P., 1953; статья ‹Alchimie› // Encyclopaedia Universalis. P., 1969. T.l. Bachelard G. Psychanalyse du Feu. P., 1962.