Тем временем собравшиеся в гостиной родственники недоумевают, куда же подевалась «Принцесса». Ведь она должна была пить с ними чай. Они съехались со всей страны, чтобы поздравить ее. Но Джеки спит; прислуге Белого дома приказано ни в коем случае ее не тревожить. Однако ее матери удается провести бдительную охрану. Дженет входит в спальню дочери: «Ну что же ты, Джеки, они там тебя заждались! Сегодня для них великий день!» Но у Джеки сегодня тоже великий день. Она не спустится к ним, ей необходим отдых перед испытанием, которое ждет ее вечером. Поэтому она натягивает на голову одеяло и засыпает снова.

Джеки так и не объяснит причину своего тогдашнего странного поведения. Быть может, ее сморила усталость? Ведь с рождения Джона-младшего прошло всего полтора месяца, а роды были долгими и тяжелыми (пришлось даже делать кесарево сечение). Быть может, она сознательно позволила себе разрядку? Или у нее произошло неприятное объяснение с Джоном? Утром ей успели сказать, что его последнее увлечение, Энджи Дикинсон, находится в городе и приглашена на церемонию инаугурации. Не вспомнились ли ей отцовские наставления? «Заставь их помучиться, радость моя, пусть не думают, что ты всегда к их услугам…» Или она попросту побоялась встретиться с ними со всеми — с Ли, Очинклосами, Бувье и Кеннеди, не желая вновь окунуться в семейные дрязги?

Возможно также, что в миг наивысшего торжества у Джеки случился один из тех припадков страха, когда ей казалось, будто перед ней разверзается бездна и она теряет равновесие. Три месяца она играла роль супруги президента, придумывала, как обновить интерьеры Белого дома, вычерчивала планы комнат для детей, делала эскизы платьев. Но вот пришел долгожданный день, она по-настоящему стала Первой леди — и ужаснулась переменам, которые неизбежно произойдут в ее жизни. Чтобы собраться с силами, ей надо побыть одной в темной тихой спальне.

Вечером Джеки появляется перед гостями. В белоснежном платье, вышитом серебром и стразами, и длинной белой накидке она похожа на сказочную фею. Джон ослеплен красотой жены. «У тебя потрясающее платье. Ты сегодня хороша, как никогда», — говорит он, глядя, как она спускается по парадной лестнице Белого дома. Она опирается на его руку и с царственным видом входит в зал торжеств.

В этот вечер они побывают на нескольких балах, и все будут смотреть на них с восхищением, восторженно приветствовать их, таких молодых, таких красивых. Потом Джеки в одиночестве вернется в Белый дом, а Джон проведет ночь у приятеля, который специально для него пригласил полдюжины голливудских старлеток.

VIII

«В то время жизнь в Белом доме, мягко говоря, нельзя было назвать удобной», — вспоминает Дэвид Хейман. Джеки обнаружила, что в ее апартаментах не работает душ и сломано устройство для спуска воды. Корзин для бумаг и книжных шкафов не было вообще. «Неужели Эйзенхауэр ничего не читал?» — удивлялась Джеки. Камины дымили, и стены комнат покрывались копотью, окна не открывались. Джеки расхаживает по коридорам своего нового жилища, составляя опись имущества. На ней брюки и мягкие кожаные туфли — она надевает платье и красится, только когда это необходимо. Джеки усаживается на полу, скидывает туфли, заносит свои наблюдения в блокнот, теребит волосы, грызет ногти; а персонал ошарашенно глядит на новую хозяйку, по сравнению с которой Мэйми Эйзенхауэр кажется чопорным призраком прошлого. «Что она тут может увидеть, если у нее волосы свисают на глаза?» — удивляется старая домоправительница. Если спросить, что, собственно, происходит, то вернее всего будет определить это как смену стиля. Джеки неустанно трудится, в ее блокноте отмечено: «Восемнадцать спален и двадцать ванных комнат на третьем этаже: нужна генеральная уборка; сто сорок семь окон: подновить; двадцать девять каминов: вычистить и подготовить к топке; четыреста двенадцать дверных ручек: начистить; тысяча квадратных метров паркета: натереть; две с половиной тысячи квадратных метров мраморных поверхностей: регулярно мыть; коврики и большие ковры: пылесосить три раза в день; тридцать семь комнат на первом этаже: вытирать пыль два раза в день…»

Постельное белье надо менять два раза в день, а купальные простыни — три раза! Сумму, ежегодно выделяемую на содержание Белого дома, Джеки успевает истратить за месяц и просит выделить дополнительные средства. До окончания ремонтных работ она закрывает резиденцию для туристов. Личные апартаменты отделываются в безупречном французском стиле, декораторы сменяют друг друга с головокружительной быстротой. Джеки выслушивает их советы, но решение всегда принимает сама. Все будет выкрашено белой краской, с отдельными вкраплениями синего, зеленого, красного, — так она решила. Она же определяет, где будут висеть те или иные картины. Проверяет, расставлены ли в вазах цветы, готовы ли к топке камины. Снует по узким старым коридорам, куда-то вдруг убегает, потом опять возвращается, и от этого у всех голова идет кругом. Обычно Джеки просыпается в восемь часов. Если накануне приходилось выезжать в свет — спит до двенадцати. От своих многочисленных помощников и доверенных лиц она требует абсолютной пунктуальности, себе предоставляет полную свободу. Ее спальня — это штаб, откуда исходят приказы и инициативы, где рождаются дерзкие замыслы. Джеки совершает набеги на антикварные магазины и аукционы и покупает, покупает, покупает… Она хочет превратить Белый дом в красивое, уютное жилище. В настоящую историческую резиденцию. Ей очень не нравится, когда ее деятельность называют «переоформлением». Она предпочитает называть это реставрацией.

Новая хозяйка производит переполох среди старых слуг. «Сейчас же выбросить эту гадость!» — командует она, и в доме меняют всю мебель. Няня Кэролайн? «Просторная комната ей ни к чему. Довольно корзины, чтобы бросать кожуру от бананов[12], и тумбочки, чтобы убирать вставную челюсть!» Кухня? «Мне совершенно все равно, какая она будет. Выкрасьте ее белой краской, а насчет остального спросите у Рене[13]!» Картины? Она заберет несколько полотен Сезанна из Национальной галереи, куда их сдал президент Трумэн. Занавеси на окнах? «От одного взгляда на эту мутную зелень начинается морская болезнь, а бахрома напоминает хвою на засохшей елке!» Только вестибюль удостаивается ее похвалы: «В нем есть что-то де-голлевское». Вот так!

Она всегда спешит. И терпеть не может тех, кто разводит пустую болтовню или заставляет ее зря терять время. «Пусть Люсинда[14] перестанет извиняться десять минут кряду за то, что уронила булавку!» К слугам она относится очень заботливо. Внимательно следит за тем, чтобы у них был посильный рабочий день, достойная заработная плата, чтобы им оплачивали сверхурочные.

Всецело поглощенная своими грандиозными планами, Джеки и слышать не хочет о традиционных обязанностях Первой Леди. Посещать скаутов, миопатов, калек, слепых, престарелых, заседать в лигах по защите окружающей среды, собирать средства для Красного Креста — эти скучные занятия она перепоручает миссис Джонсон, супруге вице-президента. «С какой стати я буду таскаться по больницам и строить из себя даму-благотворительницу, когда у меня здесь полно дел?» Она увольняет слуг, которые не могут приспособиться к смене стиля, нанимает французского шеф-повара (который сразу же восстанавливает против себя весь персонал) и кондитера, перевозит в президентскую резиденцию своего массажиста, своего парикмахера, гувернанток своих детей. Не обращая внимания на критику, она упорно стремится к цели. Ее масштабным проектам тесно в стенах Белого дома, она мечтает о создании большой библиотеки, гигантского культурного центра и… о сохранении памятников Древнего Египта.

Ограничив поле деятельности четкими рамками, она чувствует себя более уверенно. Это ее мир, здесь она — королева. Дж. Б. Уэст, мажордом, управлявший Белым домом в течение двадцати восьми лет, от Рузвельта до Никсона, три года работал под началом Джеки и наблюдал ее в повседневной жизни[15]. «Жаклин Кеннеди говорила тихо, почти шепотом. Чтобы расслышать ее слова, приходилось напрягать слух. Глаза выдавали в ней человека волевого, веселого и в то же время ранимого. Всякий раз, когда она входила в комнату, возникало ощущение, словно она ищет запасной выход. Не думаю, что причиной тому была застенчивость. Скорее это был ее способ контролировать ситуацию: она успевала оглядеть комнату и прикинуть, что за люди тут собрались. Она никогда не болтала попусту и говорила только на темы, которые были для нее важны. Когда она тихо-тихо произносила: «Вам не кажется, что…» или «Если вам нетрудно, не могли бы вы…» — это было не пожелание, а приказ».

Когда читаешь воспоминания о Жаклин Кеннеди, лучше доверять словам мужчин, а не женщин. Мужчины высказываются как пытливые наблюдатели, подметившие в Джеки много тонкого и сложного, а для женщин важнее всего какая-нибудь подробность, мелкая, но убийственная. Из женских воспоминаний о Джеки видно, какое раздражение она вызывала. Она была слишком… Слишком красивая, слишком богатая, слишком образованная, слишком необычная, слишком удачливая, слишком соблазнительная, слишком независимая. Почти все мемуаристки, словно бы ненамеренно, чернят и принижают ее. Читаешь — и вдруг натыкаешься на едкие замечания, разбросанные там и сям. Женщины не могут простить ей манеру держаться, исполненную спокойного превосходства, врожденную элегантность и несколько высокомерную отстраненность. Им так хочется, чтобы она спустилась с пьедестала, превратилась в такую, как все. Злейший враг соблазнительной, красивой и умной женщины — это другая женщина, не такая соблазнительная, не такая красивая, не такая умная. Вдобавок Джеки редко уделяла внимание прекрасной половине человечества — напряженные отношения с матерью не изгладились из ее памяти, — и многие дамы сильно обиделись на нее за это.

«Миссис Кеннеди никогда не искала женского общества. У нее не было подруг, которые приходили бы выпить чаю и поболтать. Единственной женщиной, пользовавшейся ее доверием, была ее младшая сестра Ли, — вспоминает Дж. Б. Уэст. — Она была на тридцать лет моложе остальных Первых Леди, при которых я работал, и как личность была сложнее их всех. На людях она представала элегантной, невозмутимой, полной царственного достоинства. В частной жизни — раскованной, острой на язык бунтаркой. У нее была железная воля и решимость, какой я больше ни у кого не встречал. Но она умела также быть мягкой, вкрадчивой и настойчивой, и люди повиновались ей, сами того не замечая. Она была веселой, дерзкой, очень умной, но иногда вдруг становилась глупой и ограниченной, начисто теряла чувство юмора. С ней было приятно, однако никто не отваживался по-настоящему с ней сблизиться. Она обладала способностью держать людей на расстоянии. Когда ее случайно задевали или толкали, это выводило ее из себя».

Она перевезла в Белый дом отцовский письменный стол в стиле ампир и очень дорожила им. Она часто вспоминает о Блэк-Джеке. Ей кажется, что он здесь, в Белом доме, что он сопровождает ее повсюду. Когда ее навешают ее мать или Роз Кеннеди, она с ними вежлива, но не более того. А когда ей докладывают о приходе Джо Кеннеди, она опрометью сбегает по лестнице, бросается в его объятия и целует его от всего сердца. После первого инсульта парализованного Джо перевозят в Белый дом, она сама ухаживает за ним, кормит его и вытирает ему рот. И составляет для Дж. Б. Уэста памятку на семи страницах с указанием всего, в чем нуждается ее свекор.

На четвертом этаже Белого дома, где раньше был солярий, она устраивает детский сад для Кэролайн и детей знакомых дипломатов. Она много времени проводит с Кэролайн и Джон-Джоном, но все же ее нельзя назвать примерной матерью в привычном смысле слова. Дети плотно окружены целой толпой нянь, воспитательниц, шоферов, метрдотелей, им подают гамбургеры на серебряном подносе. Джеки установила такую систему не из снобизма: так в свое время воспитывали и ее. Она привыкла есть на серебре, привыкла жить в больших домах, где полно слуг. Для нее это в порядке вещей. Она не представляет, что можно жить иначе. Сама она никогда не стирает, не гладит и не готовит для малышей, но всегда бдительно следит за тем, как это делают слуги. Она хочет, чтобы ее дети получили лучшее воспитание, какое только возможно, чтобы у них была своя жизнь, не связанная с Белым домом, чтобы они были просто детьми, а не маленькими принцем и принцессой. «Пожалуйста, не открывайте перед ними обе створки ворот, когда мы выходим гулять. Я не хочу, чтобы они вообразили себя какими-то важными особами!»

Когда Джон-Джон еще совсем маленький, Джеки возит его в коляске по парку Белого дома, а Кэролайн топает сзади. Она распланировала площадку для игр, небольшую лужайку, окруженную деревьями, чтобы скрыть их от любопытных взглядов туристов, прохаживающихся вдоль ограды. Там, в загончике, живет Макарони, любимый пони Кэролайн, а еще там есть маленький домик под деревьями, морские свинки, собаки, батут, качели и туннель. Она прыгает на батуте вместе с детьми. В результате приходится выкопать деревья и посадить на их месте более высокие и раскидистые, чтобы посторонние не видели, как из зелени выныривает ее голова, и не могли сфотографировать это зрелище. Детская площадка расположена недалеко от кабинета президента, и зачастую он незаметно пробирается сюда, чтобы поиграть, повозиться, поозорничать со своими малышами. Рядом с детьми он становится совершенно другим человеком, отдает им всю душу, без конца обнимает, целует, ласкает.

Жаклин любит детские игры не меньше, чем Кэролайн и Джон-Джон. «Часто, видя ее с детьми, я говорил себе: сейчас передо мной настоящая Жаклин Кеннеди, — вспоминает Дж. Б. Уэст. — Она выглядела такой счастливой, такой свободной. Словно большой ребенок». А ее надменный вид — всего лишь маска, которую она носит перед взрослыми.

У нее бывают детские прихоти. Посмотрев «Бемби», она решает купить олененка. А однажды решает завести павлинов, и несчастный Дж. Б. Уэст в отчаянии рвет на себе волосы: где он разместит весь этот зверинец? Она наблюдает за купанием детей, каждый вечер ужинает с ними (или делает вид, что ужинает), читает им на ночь сказку, сидит с ними, пока они не заснут, а затем отправляется играть роль Первой Леди. Как актриса, выходящая из-за кулис на сцену.

Первая Леди! Как она ненавидит этот ярлык, который на нее нацепили. «Это словно кличка лошади из первой тройки, на которую делают ставки! Называйте меня миссис Кеннеди», — просит она в первый же вечер.

Иногда, возвращаясь с приема, она заходит к детям и, если Кэролайн и Джон-Джон еще не спят, вместе с ними забирается в игровую комнату. Там они втроем поднимают такой гвалт, что слуги просыпаются и не могут понять, в чем дело. Тогда Джеки с детьми прячутся и затихают, еле сдерживая смех. Раз в неделю, во второй половине дня, она заменяет воспитательницу в младшей группе. Как-то один малыш просит помочь ему сделать пипи. Она расстегивает ему штаны и долго ищет у него пиписку. «Она у него такая крошечная! Никак не ухватишь, разве что щипчиками для бровей!» Когда она с детьми, люди слышат ее звонкий смех, ее настоящий голос, а не наигранный голосок маленькой девочки. Она играет с ними в прятки, разучивает новые игры, считалки, показывает фокусы. В Белом доме завелся свой клоун, клоун по имени Джеки.

Но она сразу становится серьезной, когда речь заходит о важном: о том, как представить резиденцию главы государства в новом, привлекательном свете. «Я хочу, чтобы моего мужа окружали блестящие люди, чтобы они вдохновляли его и отвлекали от тяжелых политических проблем». В Белый дом приглашают великих артистов, видных интеллектуалов, выдающихся политиков своего времени.

И они принимают приглашение. На великолепных, изысканных ужинах Баланчин, Марго Фонтейн, Рудольф Нуреев, Пабло Казальс, Грета Гарбо, Теннесси Уильямс, Исаак Стерн, Игорь Стравинский, Андре Мальро встречаются с прославленными учеными и главами государств. В апреле 1962 года президентская чета устраивает ужин, на который приглашены все лауреаты Нобелевской премии из западного мира. Кеннеди заметил по этому поводу: «Сегодняшний прием — самое представительное собрание талантов со всех уголков мира. Никогда еще в Белом доме не было сосредоточено столько интеллекта, разве что при Томасе Джефферсоне, когда он ужинал в одиночестве». Этот ужин придумала и организовала Джеки. С ее легкой руки эти приемы становятся традицией, фирменным блюдом Белого дома. Один из самых желанных гостей — Андре Мальро: Джеки оказывает писателю особое внимание, регулярно приглашая его и следя за тем, чтобы на приеме не было неприятных ему людей.

Итак, новая хозяйка Белого дома утвердила собственный стиль. Благодаря присущим ей обаянию и уму она ухитряется собрать вместе людей, которые прежде не знали или недолюбливали друг друга. Она хорошо запомнила слова генерала де Голля: «Подайте одно и то же баранье жаркое на ужин людям, которые не переносят друг друга, потому что мало друг о друге знают, — и оно превратит их в баранов!» Че Гевара однажды заявляет, что Джеки — единственная американка, с которой ему хотелось бы встретиться, причем не за столом переговоров!

Под ее влиянием Вашингтон превращается в блестящий, оживленный город, в котором бурлит интеллектуальная жизнь. «Джеки устраивала замечательные культурные вечера, — рассказывает ее сводный брат Джейми Очинклос. — Может быть, ей недоставало творческих идей, зато она обладала ясным практическим умом и заражала своей энергией. Она вполне сознавала, какие возможности дает ее статус, и сумела их реализовать. Это правда, что некоторые официальные обязанности были ей не по душе: она не любила подлизываться. Но что касалось поддержки искусству, она стремилась сделать столько, сколько ни одна Первая Леди еще не делала для страны».

Она включает в программу кинопоказа в Белом доме такие фильмы, как «В прошлом году в Мариенбаде» или «Жюль и Джим». И не может оторвать глаз от экрана, в то время как Джон посапывает в соседнем кресле, а его друзья один за другим выходят из зала. Перед тем как принять у себя Феллини, она по нескольку раз просмотрит все его шедевры, прочтет все, что о нем написано. И он будет поражен таким глубоким знанием его творчества.

Разумеется, найдутся и недовольные. Эта особа, скажут они, — большая мастерица пускать пыль в глаза, эксцентричная богачка. Кто оплачивает все эти пышные приемы? Неужели американские налогоплательщики? Почему супруга президента, вместо того чтобы утешать обездоленных, все время расхаживает в длинном платье под сверкающими люстрами, окруженная своими любимчиками и любимицами?

Джеки не делает ничего, чтобы задобрить прессу. «Джеки с радостью посадила бы в тюрьму каждого, у кого есть пишущая машинка!» — ехидничает Джон. Она панически боится журналистов и рьяно оберегает свою частную жизнь, даже запрещает фотографировать своих детей и обновленные помещения резиденции. Однажды, когда она приезжает в Белый дом с новой собакой, журналисты бросаются к ней и спрашивают: «Чем вы будете ее кормить?» — «Репортерами!» — отвечает Джеки. Когда она падает с лошади, фотография сразу появляется во всех газетах. Джеки врывается в кабинет президента и требует, чтобы он запретил подобные публикации. «Что ты, Джеки, это же сенсация, когда Первая Леди шлепается на задницу!» — весело отвечает Джон, давно привыкший жить под прицелом фотографов. Журналисты — его лучшие друзья. Он знает, как важен для него имидж. Стоит Джеки отвернуться, как он устраивает фотосессии с Джон-Джоном и Кэролайн. Она узнает об этом из газет. Возмущается, выходит из себя, требует положить этому конец. Но ее не слушают. Тогда, чтобы защитить себя, она приказывает обнести детскую площадку кирпичной стеной, поставить вокруг бассейна ограду из матового стекла и насадить по всему парку гигантские живые изгороди из рододендронов. Она согласна «сдавать напрокат» детей, если это необходимо для имиджа президента, но только время от времени, причем тогда, когда сама сочтет нужным. Джеки хочет все держать под контролем. Но не делает ни малейших попыток наверстать собственные упущения. Однажды, рассказывает Китти Келли, на приеме в честь президента Бургибы и его супруги, Джеки упорно избегает присутствующих там женщин-журналисток. Джон хватает ее за руку и подводит к бывшим коллегам. «Поздоровайся с этими дамами, дорогая», — произносит он очень тихо. Джеки повинуется, но взгляд у нее мрачный; муж отпускает ее, и видно, что на руке у нее остался след от пальцев.

Если журналисты наперебой рассказывают публике о малейших подробностях жизни Джеки и детей, то о шалостях президента они не говорят ни слова. А между тем, стоит Джеки отлучиться, как он устраивает в Белом доме вечеринки, и телохранители видят в коридорах резвящихся обнаженных красоток. Он готов пустить к себе первую попавшуюся девчонку, лишь бы она его возбуждала. Однажды охрана в последний момент успевает обнаружить в сумочке у одной из них пистолет! Но ему все равно. Он не желает слышать о безопасности. Ему нужны «девочки». И у него есть помощники, которые их находят. Если эти люди недостаточно расторопны, он выговаривает им: могли бы уж постараться для своего главнокомандующего! У него самого нет времени охотиться, а свежее мясо нужно всегда. Джон проявляет доброту к своим услужливым подчиненным и не прочь разделить удовольствие на всех. Сотрудникам секретных служб, которых вначале его поведение приводило в замешательство, вскоре пришлись по вкусу эти коллективные забавы. «Когда я стал работать с Кеннеди, у меня возникло ощущение, что я попал в труппу бродячих комедиантов. У них всегда был праздник, казалось, с ними не может произойти ничего плохого, — вспоминает один из президентских телохранителей. — Никому из нас не приходило в голову донести начальству или слить информацию журналистам. Это было бы расценено как предательство. И ряды немедленно сомкнулись бы. Если бы среди нас завелся доносчик, остальные старались бы держать при нем язык за зубами или решительно опровергли бы его слова». Даже среди персонала Белого дома существует заговор молчания.

Порой Кеннеди ведет себя так, что приходится ставить его на место. Как в случае с Ширли Маклейн. Однажды, по просьбе Синатры, она в костюме шофера садится в великолепный лимузин и встречает президента в аэропорту. Как только дверцы захлопываются, пассажир начинает приставать к ней. Актриса отбивается, на ходу выскакивает из машины и залезает опять… но на заднее сиденье. Впрочем, Ширли Маклейн отнеслась к этому происшествию с юмором, заявив: «По-моему, президент, который трахает женщин, — это лучше, чем президент, который трахает свою страну!»

Филипп де Боссе, в то время работавший корреспондентом «Пари-Матч» в Вашингтоне, прекрасно помнит чету Кеннеди. «Правление Кеннеди было ориентировано на молодежь, оно воплощало в себе надежду. Однако оно не было основано на правдивости. Например, прессе было известно, что супруги Кеннеди не ладят друг с другом, хотя президент всеми силами старался сохранить представление о себе как прекрасном семьянине, рядом с которым жена и прелестные дети. Читателям хотелось верить в мечту, и мы помогали им в этом. Правление Кеннеди было виртуозным спектаклем, который поставили специалисты по связям с общественностью. Я часто задавался вопросом: что сказали бы читатели, узнай они, что Жаклин Кеннеди, считавшаяся самой соблазнительной, самой желанной женщиной в мире, не способна удовлетворить собственного мужа? В этом не только ее вина. Кеннеди был слишком сосредоточен на своих удовольствиях. Это, быть может, и не мешало ему управлять страной, но вряд ли помогало. Мы были пленниками мифа, который отчасти создали сами. Профессиональные имиджмейкеры придумали привлекательный образ. А журналисты попались на удочку и впоследствии вынуждены были подпитывать этот образ».

Джеки все это прекрасно знает, но теперь у нее есть своя философия. Она отправляется в небольшое путешествие или просто уезжает на уик-энд, чтобы предоставить мужу свободу действий. «Мне нужно оказаться там, где я смогу побыть одна», — признается Джеки. Куда-нибудь подальше от Белого дома, который ей опротивел: тошно представить себе, что там творится… Но иногда она получает и наглядные тому доказательства. Однажды горничная кладет в ящик с ее бельем черные трусики, забытые в постели Джона. Джеки приносит их президенту: «Верни хозяйке, это не мой размер!»

Она мстит по-своему: тратит деньги, не зная удержу. Джон впадает в ярость, когда ему приносят счета. «Эти чертовы французские портные угробят мою политику “новых рубежей”!» Она окидывает его ледяным взглядом — и продолжает в том же духе. Ей не хочется, чтобы он воображал, будто она ни о чем не догадывается или страдает молча. Показывая Белый дом одному из гостей, она открывает дверь кабинета, где находятся две молодые женщины, и небрежно роняет: «Это любовницы моего мужа».

А еще она отводит душу, устраивая ему ужасные сцены, когда остается с ним наедине. Однажды в Майами, в пасхальное воскресенье, они направляются в церковь. Джон собирается медленно, тянет время. Внизу, у дверей, ждут журналисты: им надо запечатлеть на пленке эту красивую, благочестивую пару. И они слышат, как самая влиятельная дама в стране кричит мужу: «Ты пойдешь или нет, сволочь? Это ведь ты захотел туда пойти, это тебя они хотят видеть. Повяжи галстук, надень пиджак, и пошли!»

Иногда, собираясь к мессе, она надевает мини-платье без рукавов, сандалии на босу ногу и, проходя мимо журналистов, корчит им рожи.

Постепенно она привыкает к создавшейся ситуации. Приметив на пляже какую-нибудь секс-бомбу с большой грудью (Джон это любит), докладывает ему. Или, чтобы позлить его, заставляет на ужине в Белом доме сидеть между двумя его бывшими пассиями. А во время ужина наслаждается его замешательством и любуется надутыми физиономиями соперниц.

Ее собственная личная жизнь безупречна. Ничего такого, что давало бы пищу для сплетен. Она очаровывает всех мужчин, с которыми ей приходится встречаться, однако ни одного из них не удостаивает особого расположения. Иногда, во время танца, она, чтобы подразнить Кеннеди, страстно прижимается к партнеру. Он хмурится, ворчит сквозь зубы. На несколько ночей возвращается к ней, а потом снова бежит за первой же юбкой. Ему можно всё, но это не значит, что он предоставляет ей такую же свободу. Когда в августе 1962 года Ли приглашает Джеки вместе с Кэролайн поплавать на яхте вдоль берегов Италии, рядом с Джеки часто оказывается Джанни Аньелли. Сразу несколько газет публикуют их фотографию на первой полосе. Джон немедленно посылает ей телеграмму: «Побольше Кэролайн и поменьше Аньелли!»

И все же о них будут какое-то время судачить, ведь Джеки кокетка и любит, когда ее окружают мужчины, но доказательств никто предъявить не сможет. Хотя за ней следят день и ночь. Вашингтонские сплетницы посрамлены: тайна, которой привыкла окружать себя Джеки, в очередной раз оказалась им не по зубам.

Не для того она безропотно сносила выходки Джона, чтобы позволить поймать себя на месте преступления! Скорее всего она предпочла остаться пленницей собственного образа, который так успешно создала. Надо сказать, это было ее единственным утешением. И единственным ее достоянием, кроме детей, которыми она гордилась. Своим безукоризненным поведением она заткнула рты болтунам и ничтожествам и вновь оказалась на недосягаемой высоте.

IX

К концу 1961 года Джеки уже не просто молодая жена знаменитости: она сама — знаменитость, муж которой занимает пост президента Соединенных Штатов Америки.

Все началось в Париже. Тридцать первого мая 1961 года Джон и Жаклин Кеннеди прибывают в столицу Франции с официальным визитом. По приказу президента де Голля, когда они сходят с трапа самолета, их приветствуют салютом в сто один залп. И с этого момента звездой франко-американской встречи на высшем уровне становится Жаклин. Парижане смотрят только на нее. По пути от аэропорта Орли в Париж висят плакаты, прославляющие ее красоту, люди, выстроившиеся у обочины, скандируют: «Джеки, Джеки!» И Жаклин чувствует себя королевой, вернувшейся в свои владения. В Париже прошел самый счастливый период ее жизни. В Париже она (тайком!) заказывает себе платья и зачитывается французской литературой. Парижские улицы, кафе, музеи… Париж, Париж! У Джона Кеннеди возникает ощущение, что он тут едва ли не лишний. «Здравствуйте, я — сопровождающий Джеки!» — шутит он. Действительно, она в центре внимания. Французы, обычно склонные к критике, не смогли устоять перед ее очарованием. Судьба подает ей знак: в 1951 году Париж даровал ей свободу и независимость, а сейчас, десять лет спустя, Париж признал ее своей королевой.

Генерал де Голль — не большой поклонник американского президента, которого сравнивает с учеником парикмахера: «Он прилизывает проблемы, вместо того чтобы распутывать их». Другое дело — Джеки с ее искрящимся взглядом. Она доверительно сообщает де Голлю, что читала его мемуары. Причем по-французски! Генерал приосанивается и снимает очки. Джеки не только с блеском выполнит представительскую функцию, она сыграет роль посредника между двумя президентами, которым будет нелегко договориться друг с другом.

Ее туалеты, ее прически, улыбка, неповторимый стиль настолько пришлись по душе парижанам, что они готовы назвать ее своей соотечественницей. Генерал де Голль, редко делившийся впечатлениями, описывает ее как «очаровательную, восхитительную женщину с необыкновенными глазами и чудесными волосами». Они беседуют, и выясняется, что с ней можно говорить обо всем. О поэзии, об искусстве, об истории. «Ваша жена знает историю Франции лучше, чем большинство француженок, — шепчет он на ухо Джону». «И большинство французов», — не без ехидства замечает Джон.

Позднее де Голль будет говорить о Джеки с Андре Мальро. В книге «Веревка и мыши» Мальро пересказывает свою беседу с генералом, вернувшимся из Вашингтона с похорон Кеннеди.

«— Вы говорили мне о мадам Кеннеди, — напомнил Мальро. — Я вам сказал: «Она выполнила очень непростую задачу: не вмешиваясь в политику, создала мужу репутацию мецената, которую тот не смог бы приобрести без ее помощи: этот ужин с полсотней лауреатов Нобелевской премии…

— И ужин в вашу честь…

— …Все это — ее заслуга».

Но вы добавили: — «Она храбрая женщина и прекрасно воспитана. Что касается ее дальнейшей судьбы, то вы ошибаетесь: это звезда, и в будущем я вижу ее на яхте миллионера-судовладельца».

— Неужели я так сказал? Надо же… Вообще-то я думал, что она скорее выйдет замуж за Сартра. Или за вас!

— А помните плакаты, которые несли демонстранты на Кубе? «Кеннеди — нет, Джеки — да!»?

— Шарль, — вмешалась мадам де Голль, — а если бы мы с тобой поехали на Кубу, там ходили бы с плакатами «Де Голль — нет, Ивонна — да!»?»

Между Джеки и Мальро завязывается долгая, тесная дружба. Она принимает его в Белом доме, дает ужины в его честь. Она очарована выдающимся умом писателя. А он восхищен ее красотой и обаянием. Общаться с ним для нее — удовольствие. Можно высказаться обо всем, а главное, послушать. Он процитирует ей афоризмы генерала, навсегда запечатлевшиеся в его памяти. «Во Франции редко убивали королей… Да, но каждый раз это были короли, которые хотели сплотить французов…», «Самое ужасное несчастье со временем изнашивается», «Во всякой скромности есть изрядная доля трусости». Или фразу, которая могла стать для нее утешением: «Иллюзия счастья — это для кретинов!» Мальро рассказывает ей о своем грандиозном проекте: отчистить фасады всех парижских домов, и о критике, которая обрушилась на него по этому поводу. Он предлагает встретиться во время его следующего визита в Вашингтон, и Джеки обещает: она все бросит, чтобы повидаться с ним, они вдвоем осмотрят городские музеи, и он подробно расскажет ей о каждой картине…

Он сдержит слово. Джеки — тоже. Она отложит все дела, и они с Мальро будут прогуливаться по Национальной галерее. Он произносит фразы вроде следующей: «Художники выдумывают мечту, а женщины становятся ее воплощением» или, глядя на нее: «Нет ничего таинственнее, чем превращение чьей-то биографии в легенду». Джеки слушает его с благоговением. Он помогает ей вновь ощутить скрытую в ней силу, и она благодарна ему.

Именно этого ей больше всего недостает в жизни: встреч с людьми выдающегося ума, встреч, которые обогащали бы и развивали ее. Некоторые американские журналисты обвиняют ее в снобизме, чрезмерном интеллектуализме, претенциозности. Но все гораздо проще: у нее пытливый ум, изголодавшийся по знаниям. Ее самое любимое занятие — учиться.

Во Франции она как у себя дома. Там она охотно посещает детские ясли, чего никогда не делает в Америке. И каждый раз огромная толпа, собравшаяся на улице, кричит: «Да здравствует Джеки-и-и!» В скромном автомобиле, инкогнито, она проезжает по местам, где любила гулять в студенческие годы. Когда она попадает в Версаль, от этого зрелища у нее перехватывает дыхание. В Зеркальной галерее она восторгается: «Это же рай! Это превосходит всякое воображение!» — и заносит в блокнот возникшие у нее идеи по реставрации Белого дома. Даже Джон потрясен увиденным. «Надо как-то переоформить Белый дом, — говорит он. — Не могу пока сказать, как именно, но об этом надо будет подумать». Джеки прилежно все записывает. Она обращает внимание на ткань версальских драпировок, форму столовых приборов, порядок подачи блюд, грациозные и бесшумные движения метрдотелей. И дает себе слово: привить эти многовековые традиции в Белом доме. При Пятой республике она в полной мере ощутила себя маркизой XVIII века.

Повсюду в Европе президентскую чету встречают с воодушевлением. Из Парижа они вылетают в Вену, где Кеннеди должен встретиться с Хрущевым (это происходит вскоре после инцидента в заливе Кочинос). И снова толпа скандирует: «Джеки, Джеки!» Хрущев поворачивается к ней: «Похоже, вы им понравились!» Если официальные переговоры между Хрущевым и Кеннеди идут со скрипом, с Джеки у советского лидера складываются наилучшие отношения. Он находит ее «изысканной», обещает прислать ей собаку, побывавшую в космосе (и выполнит обещание), и, когда его спрашивают, согласен ли он сфотографироваться вместе с Кеннеди, отвечает, что предпочел бы сфотографироваться с его супругой! Затем — Лондон, где Кеннеди, опустошенный и подавленный после переговоров с Хрущевым, всю ночь обсуждает с советниками создавшееся положение. А Джеки тем временем пишет де Голлю длинное письмо, в котором благодарит его за то, что он превратил ее поездку в Париж в волшебную сказку. Письмо так и не будет отправлено: ей дадут понять, что женщина, обращаясь к главе государства, не должна называть его «мой генерал». Следует найти более почтительную формулировку. Если так, отвечает Джеки, лучше послать официальное письмо, в котором уж точно не будет ни погрешностей вкуса, ни нарушений этикета; и теряет к этому интерес. Чудесное путешествие закончилось, от ее воодушевления не осталось и следа, она снова тоскует и злится.

После поездки в Европу Кеннеди начинает смотреть на жену другими глазами. Словно видит ее впервые. Пораженный тем впечатлением, которое она произвела в Париже, очарованный ее царственной грацией, этот вечно спешащий, привыкший к легким победам мужчина понимает, что недооценил собственную жену. Теперь он все чаще к ней прислушивается. Учитывает ее мнение по вопросам большой политики, использует ее редкую наблюдательность. Она даже выполняет роль посредника между ним и теми людьми, к кому он не может найти подход или с кем ему неприятно встречаться.

Джеки начала свою карьеру Первой Леди как оформитель интерьеров и законодательница мод. Теперь она все больше интересуется проблемами страны. «В конце концов, — говорит она Дж. Б. Уэсту, — ведь я миссис Кеннеди, я Первая Леди…» Как будто осознала это только сейчас. Как будто ее недовольство жизнью вдруг куда-то исчезло и поездка в Европу помогла понять, какие в ней кроются возможности. Она уже не манекен для роскошных туалетов и не оформитель. Она существует сама по себе. И Джон ей больше не нужен. Она обладает умом — это открытие приводит ее в восторг. Ее стали принимать всерьез. И она обнаруживает, что изменившееся отношение к ней делает ее сильнее, что у нее вырастают крылья. Как многие слишком красивые женщины, она долго считала себя глупой. Неуверенность в себе она компенсировала внешним лоском — тут легко было добиться совершенства.

«Она всегда поддерживала умеренных, а не экстремистов, поэтому ее прозвали «либерал из Белого дома», — вспоминает один политический обозреватель. — И президент позаимствовал у нее немало идей».

В 1960 году, в разгар предвыборной кампании, она узнала, что небольшая фабрика в Западной Виргинии, занимавшаяся производством хрустальных бокалов, испытывает серьезные трудности, и задумала: если они с Джоном попадут в Белый дом, она обязательно поможет этой фабрике. Она сдержала слово. Супруга новоизбранного президента потребовала, чтобы все хрустальные бокалы, которыми будут пользоваться в Белом доме, заказывались на этой фабрике. Когда один крупный промышленник, производивший хрусталь, предложил ей в подарок полный набор посуды, она отказалась. Сказала, что и впредь будет заказывать бокалы в Виргинии. «Если бы я могла, я разбивала бы их один за другим, лишь бы эта фабрика жила дальше!» Это ее способ вершить политику. Она хочет стать полезной людям, которые действительно нуждаются в помощи. Перед тем как оказаться в Белом доме, она, в силу происхождения и воспитания, имела весьма ограниченные познания о Соединенных Штатах. По-настоящему она узнала родную страну лишь во время президентской кампании, когда ездила с Джоном по маленьким захолустным американским городкам. Конечно, она не заглядывала в трущобы, подобно Эвите Перон, однако внимательно приглядывалась к тому, что встречалось на пути. Если это было ей интересно. Никакая сила не могла заставить Джеки сделать то, чего ей не хотелось. «Перед тем как я попала в Белый дом, мне перечислили массу вещей, которые я должна буду делать в качестве Первой Леди, но я не сделала ни одной из них!» И ее в очередной раз отругали за упущения, а добрых и полезных дел попросту не заметили.

Джон наконец научился понимать свою жену и начал поддерживать ее. Это подтверждает и Артур Шлезингер: «Президент Кеннеди в политике больше доверял мнению жены, чем принято думать. А у нее бывали очень здравые суждения, когда речь шла о социальных вопросах».

Она стала все больше интересоваться проблемами, которые приходится решать президенту США, рассказывает сэр Дэвид Ормсби Гор. Почти каждый день заказывала в Библиотеке Конгресса все новые документы, монографии, труды по истории, газетные вырезки, чтобы представить себе контекст исторических событий: так у нее созревали идеи и варианты решений, которые она предлагала мужу. Она занималась этим в надежде, что он станет делиться с ней своими размышлениями и своими неприятностями; в самом деле, неприятностей у него было больше, чем он мог предполагать. По некоторым вопросам у Джеки возникали споры с президентом, и нередко ей удавалось убедить его в своей правоте. Так, например, она убедила его отклонить слишком суровый, по ее мнению, закон Маккаррана об иммиграции. И уговорила подписать с Великобританией и Советским Союзом договор о запрещении ядерных испытаний. Кое-кто из окружения президента был против подписания договора, считая, что это вынудит Америку к неоправданным уступкам. Но Джеки сумела настоять на своем.

Она высказывалась за нормализацию отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Так, в 1963 году многие советники президента возражали против предложения продать СССР 150 миллионов бушелей пшеницы. Будучи тонким психологом, обладая безошибочным чутьем, позволявшим легко разгадывать закулисные махинации, она знала, на кого ей надавить и когда остановиться. Продажа пшеницы состоялась за полтора месяца до убийства президента».

Но Джеки предпочитает оставаться в тени и никогда не хвастает своими победами. Наоборот, она по-прежнему притворяется легкомысленной светской львицей, чтобы все заслуги приписывались Джону. Как мы помним, еще в юности Джеки представляла себя не звездой, а рабочим сцены…

Все ближайшие сотрудники Кеннеди признают, что Джеки играла важную политическую роль в Белом доме. Министр обороны Роберт Макнамара утверждает: «Джеки — одна из самых недооцененных женщин в нашей стране. Она обладает исключительной политической прозорливостью. Президент советовался с ней по многим вопросам. Между ними не бывало долгих и напряженных дискуссий, но она всегда была в курсе происходящего и высказывалась почти по каждому поводу». А вот слова генерала Клифтона, военного атташе президента: «Всякий раз, когда ситуация принимала характер кризиса, Кеннеди обращался за советом к жене. Вдвоем они обсуждали создавшееся положение. Она сообщала ему свое мнение не через помощников, а напрямую, поэтому о ее участии никто не знал».

Можно сказать, что теперь, в Белом доме, Джон влюбился в Джеки во второй раз. Его удивляет, умиляет это существо, в котором уживаются растерянная маленькая девочка и отважная воительница, эта женщина, такая мудрая, но такая ранимая, — хотя последнее она ухитряется скрывать. В последние месяцы своей супружеской жизни они становятся ближе друг другу. Во время политической миссии в Индии, куда Джеки отправляется одна по поручению президента, она выражает желание увидеть барельефы Черной пагоды в Конораке, в частности тот, где изображена «женщина совершенных форм, занимающаяся любовью с двумя чудовищными толстяками». Американские официальные лица, сопровождающие Джеки, приходят в ужас. Что подумают об этом визите? Допустимо ли, чтобы Первая Леди разглядывала порнографические скульптуры? Президенту отправляют телекс. Его ответ будет кратким: «А в чем проблема? По-вашему, она недостаточно взрослая?»

В начале 1963 года Джеки опять беременна. И решает прервать выполнение своих официальных обязанностей, чтобы не повредить ребенку. Седьмого августа у нее начинаются схватки, ее кладут в госпиталь и делают кесарево сечение. На свет появляется мальчик, которому дают имя Патрик Бувье Кеннеди. Патрик — в честь святого покровителя Ирландии, а Бувье — в память Блэк-Джека… А полное имя Кэролайн — Кэролайн Бувье Кеннеди. Джеки не забывает отца.

Увы, ребенку суждено прожить лишь три дня. Джеки в отчаянии. Но на этот раз Джон находится рядом с ней. Горе еще больше сблизит их. «Это ужасно, — рыдает Джеки, — но еще ужаснее было бы потерять тебя». Джеки долго будет вспоминать эти слова, сказанные всего за несколько месяцев до роковой поездки в Даллас, Джеки так плохо, что она не может присутствовать на похоронах сына, и Джон в одиночестве провожает сына в последний путь. Он кладет в крошечный гробик медальон с изображением святого Христофора, который Джеки подарила ему на свадьбу.

Двенадцатого сентября 1963 года они отмечают десятую годовщину свадьбы. Джеки, как всегда, скрывает свое горе, а Джон впервые в жизни решается выказать чувства на публике: он держит жену за руку. Близкий друг семьи Кеннеди вспоминает: «В тот вечер Джон подарил Джеки каталог нью-йоркского антиквара Дж. Дж. Клеймана и предложил выбрать любую вещь, какая ей понравится. Он прочитал весь каталог вслух. Цен он не называл, но всякий раз, дойдя до какой-нибудь дорогой вещицы, вздыхал: «Надо бы уговорить ее выбрать что-нибудь подешевле». Это было очень забавно. В итоге она выбрала очень скромный браслет. Сама она подарила мужу золотой медальон с изображением святого Христофора — взамен того, что он положил в гроб маленькому Патрику, и альбом в красном с золотом кожаном переплете: в альбоме были фотографии розария в парке Белого дома, — до переезда туда семьи Кеннеди и после».

Джеки продолжает играть видную роль в обществе, но это ее не радует. Она никак не может оправиться после смерти сына, ее одолевают мрачные мысли. Когда при ней называют имя мальчика, выдержка изменяет ей, и взять себя в руки удается не сразу. Младшая сестра Ли каждый день звонит ей из Европы. Однажды Ли предлагает Джеки отдохнуть на яхте вместе с ней и Аристотелем Онассисом. Младшая сестра Джеки после развода с первым мужем вышла за князя Станислава Радзивилла, а сейчас у нее связь с Онассисом. Ли твердо решила выйти за него замуж. Она рассказывает Онассису о том, что Джеки переживает трудный период, и он тут же отдает в распоряжение сестрам свою яхту «Кристина». Джеки будет его гостьей и сможет плавать по морю столько, сколько ей захочется. Сам он останется на берегу, чтобы не давать повода для сплетен.

Джеки сразу принимает приглашение, однако настаивает на том, чтобы Онассис сопровождал их. «Не могу же я пользоваться гостеприимством этого человека и требовать, чтобы его самого не было на борту. Это было бы слишком жестоко». Джон не в восторге от этой идеи. Он уже думает о переизбрании и считает, что Джеки вряд ли стоит показываться в обществе такого, по его мнению, сомнительного субъекта: это профессиональный плейбой, вдобавок — иностранец, аферист, у которого из-за его темных делишек не раз бывали проблемы с американским правосудием. «Джеки, ты хорошо понимаешь, что делаешь? Тебе известно, какая репутация у этого типа? Хватит с нас того, что твоя сестра открыто живет с ним…»

Но Джеки уже все решила. А если Джеки приняла решение, ничто не заставит ее передумать, — ни страх за политическое будущее Джона, ни давление, которое он оказывает на нее.

Путешествие на борту «Кристины» будет восхитительным и безмятежным. И не только потому, что «Кристина» — самое роскошное круизное судно в мире (длина корпуса — восемьдесят восемь метров, экипаж — шестьдесят человек, включая оркестр): ее владелец — один из самых живых и энергичных людей, каких она когда-либо встречала. Все здесь приводит ее в восторг: балы, красные розы и розовые гладиолусы, роскошь во всем, вплоть до мелочей. На борту имеется кабинет врача, салон красоты, кинозал, сорок два телефона, массажистка и две парикмахерши. Но главное, главное, на борту находится Ари.

«Онассис производил неизгладимое впечатление, — рассказывает один из его гостей. — Необычайно любезный (но не церемонный), прекрасно во всем разбиравшийся, он был в курсе всех мировых событий. При своих блестящих способностях он был еще и очень привлекателен. Отнюдь не красавец, но чрезвычайно обаятельный мужчина, умевший найти подход к любой женщине». Каждый вечер Джеки уединяется у себя в каюте, чтобы написать письмо любимому мужу. Они регулярно звонят друг другу. Почему Джеки вдруг стала такой сентиментальной? Чувствует себя в опасности? Всегда подозрительно, если женщина уверяет в своей любви, находясь вдали от любимого. Часто за этими пылкими признаниями скрывается какая-то тайна, смутное беспокойство или тоска. Так ведут себя, когда хотят успокоить кого-то — или самое себя. Когда хотят предотвратить надвигающуюся опасность…

Джеки очарована гостеприимным хозяином. Она жадно слушает рассказы Ари о его жизни, о молодых годах, когда он работал в Аргентине телефонистом за пятьдесят сантимов в час, о том, как он занялся торговлей табаком — и нажил миллионы, о том, как он открыл в себе призвание к морским торговым перевозкам, о женитьбе на дочери богатого греческого судовладельца, о долгом подъеме по социальной лестнице. Он вспоминает бабушку с ее восточной мудростью. Они беседуют наедине, на задней палубе яхты, глядя на падающие звезды. Она тоже рассказывает ему о себе, доверяет свои секреты. Он всегда готов ее выслушать. С этим мужчиной гораздо старше ее она чувствует себя защищенной. Ее всегда больше привлекали мужчины, не наделенные внешней красотой. Ари чем-то похож на пирата, на хитрого флибустьера, который много лет бороздил моря под флагами всех стран мира. Он удивляет ее, смешит, осыпает драгоценностями, подарками, оказывает всевозможные знаки внимания. Любая ее прихоть немедленно исполняется. И она снова становится маленькой девочкой, которая бегала по этажам нью-йоркских магазинов, в то время как отец ждал ее у кассы и подписывал чек на любую вещь, какую ей вздумалось купить. Здесь она далеко от удушающей атмосферы Вашингтона, от брюзгливых комментариев, которыми сопровождается каждый ее поступок; здесь она дышит полной грудью, забывает о недавнем горе, наслаждается свободой. Джеки так счастлива, что ей нет дела до нападок американских газетчиков, глубоко возмущенных тем, что она выглядит беззаботной и счастливой. Фотография, на которой она стоит в бикини на палубе «Кристины», появилась во всех газетах на первой полосе. «Прилично ли женщине, носящей траур, вести себя подобным образом?» — вопрошает автор редакционной статьи в «Бостон Глоб». Один конгрессмен на заседании Палаты заявляет, что Джеки проявила «безрассудство и бестактность, воспользовавшись гостеприимством и щедростью человека, который приводит в возмущение общественное мнение Америки». А ей все равно. Она наслаждается роскошью, объедается черной икрой, перебирает бриллианты, танцует. Забывает пережитое. И возвращается в Вашингтон в таком чудесном настроении, что даже соглашается сопровождать Джона во время официального визита в Техас, намеченного на ноябрь. Цель визита — улучшить имидж президента в глазах техасцев. А в ответственные моменты Джеки должна быть рядом с ним.

«Джону очень не хотелось ехать туда, — рассказывает один из его давних друзей, Лем Биллингс. — Можно ли осуждать его за это? Я хочу сказать: такому президенту, как Кеннеди, требовалось большое мужество, чтобы поехать в такой безумный город, как Даллас. Возможно, он что-то предчувствовал? Впрочем, вид у него был достаточно бодрый. «Джеки покажет этим техасским мужланам, что такое хороший вкус, — говорил он и весь сиял…»

«Во время избирательной кампании я поеду с тобой, куда захочешь», — обещала ему когда-то Джеки.

Она попросила только об одном: чтобы машина была закрытая, иначе пострадает ее прическа. Но он заказал машину с откидным верхом. «Если мы хотим, чтобы люди пришли на нас посмотреть, надо, чтобы они знали, где нас найти…»

X

В день похорон Джона Кеннеди Джеки держится с поистине царственным величием. Камеры всех телекомпаний мира неотрывно следят за 250 тысячами человек, следующими за траурным кортежем. И чаще всего их объективы нацеливаются на Джеки и ее детей. Она наглоталась транквилизаторов, держится стойко и мужественно. Всю церемонию организовала она. «Эти похороны должны были доказать, что Кеннеди был выдающимся политическим лидером, а также подчеркнуть его историческую связь с Авраамом Линкольном, Эндрю Джексоном и Франклином Рузвельтом. Гроб, как говорят, был установлен на том же орудийном лафете, который в 1945 году доставил тело Франклина Делано Рузвельта к месту его последнего упокоения. За гробом вели лошадь, и в стремена были вдеты вывернутые наизнанку сапоги», — рассказывает Дэвид Хейман.

Какая кличка была у этой лошади? Блэк-Джек. Почему так получилось? Была ли это случайность, ирония судьбы, заставившей Джеки «похоронить» обоих мужчин одновременно? Или это было ее осознанное решение? Правду не узнает никто. Все приглашенные поражены ее спокойствием. Генерал де Голль, которому этот грандиозный спектакль пришелся не по душе, вернувшись во Францию, составит распоряжение насчет собственных похорон: никаких пышных церемоний, не приглашать глав государств, не объявлять в стране траур. Никакой шумихи, только самое необходимое для такого случая.

В Белый дом приходит восемьсот тысяч телеграмм соболезнования. Джеки сочтет своим долгом ответить на значительную их часть. Намереваясь превратить мужа в героя, если не в святого, она заставит журналистов поверить в идеализированный образ президента, так тщательно создававшийся ею с момента ее появления в Белом доме. После встречи с убитой горем, но полной достоинства вдовой они напишут хвалебные статьи, которые лягут в основу неувядающего мифа о Дж. Ф. К. Только много лет спустя они поймут, что позволили себя одурачить.

Перед тем как покинуть Белый дом, она просит, чтобы на стене в спальне установили табличку — рядом с уже существующей табличкой памяти Авраама Линкольна, — на которой будет написано: «В этой комнате Джон Фитцджеральд Кеннеди и его жена прожили два года десять месяцев и два дня, пока он был президентом Соединенных Штатов, — с 20 января 1961 по 22 ноября 1963 года».

Джеки выказывает такой выдающийся актерский талант, что в конце концов сама начинает верить в собственные измышления. В образе Джона нет ни единого темного штриха, а их совместная жизнь представляется исключительно в розовом цвете. О том, как все обстояло на самом деле, она и слышать не хочет. Она даже возражает против официального расследования его убийства, боясь, что при этом выплывут наружу его супружеские измены и компрометирующие связи, например, с мафией. Она все с той же маниакальной дотошностью заботится о мельчайших деталях. Однажды она изъявляет желание снова увидеть кабинет Джона, в котором перед самой катастрофой закончился ремонт. Но туда уже внесли мебель нового президента, Линдона Джонсона. «Это должно было быть очень красиво», — шепчет она на ухо Дж. Б. Уэсту. «Это было очень красиво», — отвечает он.

Ее помощницы не могут сдержать слез и с рыданиями покидают Овальный кабинет. Джеки так и стоит посреди комнаты, а вокруг суетятся рабочие, развешивая последние картины. «Наверно, мы мешаем», — тихо произносит она.

«И вдруг, — рассказывает Дж. Б. Уэст, — мне вспомнился день, когда она впервые переступила порог Белого дома и так же, как сегодня, казалась такой беззащитной, ранимой, одинокой. Она осмотрела всю комнату: вот тут стоял письменный стол Джона, здесь на стене висели фотографии Джона и Кэролайн, — а потом повернулась и вышла».

Они усаживаются в другой комнате, где поменьше народу, и Джеки, глядя в глаза Уэста так пристально, словно хочет прочесть в них искренний ответ, спрашивает:

— Мои дети… Они хорошие, правда?

— Конечно.

— Они не избалованы?

— Разумеется, нет.

— Мистер Уэст, хотите остаться моим другом на всю жизнь?

Мистер Уэст был слишком взволнован, чтобы ответить. Он просто кивнул.

Через несколько дней он получил от Джеки письмо: в нем перечислялись все мелочи, которые следовало довести до сведения миссис Джонсон. «Я улыбнулся про себя. Несмотря на горе, миссис Кеннеди не забыла упомянуть о пепельницах, о каминах, о вазах и букетах, в общем, обо всех деталях интерьера…»

Когда миссис Линдон Джонсон дочитала этот длинный список, она изумленно воскликнула: «Как она может в такие дни думать обо мне, обо всех этих мелочах?»

После похорон, вечером, пренебрегая советами близких людей, она устраивает праздник: в этот день ее сыну исполнилось три года. Вместе с ним она задувает свечки на пироге, поет: «С днем рожденья, Джон-Джон», вручает ему подарки и любуется своим мальчиком, таким веселым и беззаботным: он еще слишком мал и не понимает, что случилось. Через неделю она отмечает день рождения Кэролайн. Дети должны жить по-прежнему. Горе, траур — все это должно обойти их стороной. Джеки так решила.

Затем она с детьми переезжает в маленький особняк в Вашингтоне. Она держится все с тем же горделивым достоинством: отныне ее миссия — хранить память о муже. И все так же отстраненно. Новый президент, Линдон Джонсон, настойчиво приглашает ее на приемы в Белом доме. Он хочет, чтобы она хоть немного развеялась, и, кроме того, хочет привлечь ее в свой лагерь. Ведь на носу выборы, а Джеки — поистине бесценный союзник. Но она всякий раз отклоняет приглашение. Она придумала Джонсонам прозвище: «полковник Кукурузная Лепешка и его маленькая свиная отбивная». Однажды Линдон Джонсон, позвонив ей в очередной раз, имел неосторожность назвать ее «милочка моя». Джеки в ярости бросает трубку. «Как он смеет называть меня «милочкой», деревенщина, ковбой неотесанный! За кого он меня принимает?»

Оказавшись в Белом доме, Джеки хотела схватить историю в охапку. А теперь стала ее пленницей. После смерти Джона она превратилась даже не в символ — в икону. Мадонну в трауре, перед которой преклоняет колена весь мир. У ее дверей стоят автобусы с туристами, желающими хоть мельком на нее взглянуть, на тротуаре с утра до вечера топчутся зеваки: когда Джеки выходит на улицу они пятятся назад, словно им явилась святая, пытаются дотронуться до детей. Это место паломничества, вроде грота в Лурде. Джеки боится выходить из дома и живет затворницей. Она перестала заботиться о своих туалетах, одевается как попало. Глаза обведены темными кругами, она вздрагивает от малейшего шума. Речь ее бессвязна, она снова и снова вспоминает различные эпизоды своей жизни с Джоном. И ту страшную минуту, когда хирург «сказал, что мой муж умер, больше ничего сделать нельзя». «Все было кончено, — рассказывает Хейман. — Они накрыли его белой простыней, которая оказалась слишком коротка: из-под нее высовывалась нога белее самой простыни. Джеки поцеловала эту ногу. Потом натянула на нее простыню. Поцеловала Джона в губы. Глаза у него еще были открыты, она поцеловала их тоже. Поцеловала его руки, пальцы. Потом взяла его руку в свою и, несмотря на наши уговоры, все никак не отпускала».

Родные опасаются за ее рассудок. Пока на нее смотрел весь мир, она держалась, а теперь, когда зрителей нет, она может не справиться с собой. Как-то раз один друг заходит повидаться с ней, и она делится с ним своей болью: «Я знаю, что мой муж был предан мне. Знаю, что он гордился мной. Нам понадобилось много времени, чтобы решить наши проблемы, но потом у нас все наладилось, мы собирались жить и радоваться жизни. Я готовилась вместе с ним начать избирательную кампанию. Я знаю, что занимала особое место в его жизни. Вы хоть представляете, каково это — жить в Белом доме, а потом в одночасье овдоветь, остаться одной, перебраться в крошечный домик? А дети? Весь мир смотрит на них с благоговением и любовью, а я боюсь за них. Вокруг столько опасностей…»

Воспоминание о последних часах, которые она провела с Джоном, без конца прокручивается у нее в голове, как длинный, надрывающий душу фильм. Она сожалеет о некрасивой сцене, которая произошла между ними в Вашингтоне, перед отъездом в Техас. Она тогда набросилась на мужа с упреками — должно быть, из-за другой женщины. Вечером, в самолете, он постучался в ее дверь[16]. Она расчесывала волосы перед тем, как лечь в постель. Он стоял на пороге, держась за дверную ручку, словно стеснялся войти.

— Да, Джек? Что случилось?

— Просто хотел узнать, как ты…

Он переминался с ноги на ногу, ожидая, что она предложит ему войти. Но она, не переставая расчесывать волосы, еще не простив ему утренней ссоры, ответила равнодушным, обиженным тоном:

— Со мной все в порядке, Джек. А теперь уходи, ладно?

Никогда не уступать противнику, отстаивать свою гордость, даже если хочешь броситься в объятия непутевого мужа, искалечить себя внутри ради того, чтобы фасад сверкал безупречностью…

Он закрыл дверь и ушел.

Она оттолкнула его. В очередной раз. Не смогла простить. Ах, если бы я знала, если бы я только знала, повторяет она, заливаясь слезами.

Если бы я знала, то не отшатнулась бы от него, когда его поразили три пули и он, обливаясь кровью, навалился на меня. Но я так испугалась, что бросилась спасать свою шкуру.

Этого она не простит себе никогда. Долгие месяцы ее будет преследовать это воспоминание: как она стоит на четвереньках на багажнике лимузина. Она первым делом подумала о себе! Как обычно. Сейчас она кажется себе мелкой, трусливой, недостойной чудесного образа идеальной супружеской пары. Это воспоминание — пятно на ее совести, оно ее пачкает, а справиться с ним никак не удается. Тогда она начинает пить. «Я топлю горе в водке», — признается она своему секретарю Мэри Барелли Галлахер.

Она подолгу лежит в постели, принимает снотворное и антидепрессанты. Говорит о муже в настоящем или будущем времени. Плачет не переставая. В своем безутешном горе она ополчается на весь мир. Почему в этом мире все идет по-прежнему, когда ее жизнь кончена? Почему Линдон Джонсон занял место Джона? Почему у других женщин мужья живы? Столько идиотов вокруг продолжают жить, а Джон умер.

После смерти Джона правительство назначило ей пенсию — 50 тысяч долларов в год. Она не представляет себе, как будет жить на такие скудные средства. Конечно, есть состояние Джона, есть еще страховые полисы, которые он оформил на детей, от всего этого ей идут отчисления, но распоряжаться основной суммой она не может. Правда, Джон оставил ей 150 тысяч долларов годового дохода. Если она вступит в новый брак, эти деньги отойдут детям. И теперь Жаклин, которой случалось спускать в магазинах чуть не по 40 тысяч долларов в три месяца, придется существенно ограничивать себя. Быть осмотрительной. Не выходить за рамки бюджета. Для нее это равносильно возвращению в ад. Деньги, обладание желанными вещами — только это может дать ей покой и уверенность. Владеть, приобретать все больше и больше, чтобы забыть о надоевших в детстве ссорах из-за денег, о материнских лекциях о бережливости, о трагическом банкротстве Блэк-Джека. Роскошь, старинная мебель, поместья, свежие букеты и сверкающие пепельницы, расставленные строго по местам, — все это лечит от тревоги, заслоняет от беды. Когда мы видим людей недобрых, скупых, мелочных, надо задаться вопросом: почему они такие? Обычно такими становятся не случайно и не собственной воле. Этим людям страшно. Они боятся потерять то, в чем видят свою сущность. Едва Джеки стала обретать уверенность в себе, как все рухнуло и ей надо возвращаться к отправной точке. Все, что она создавала такими трудами, стиснув зубы, пошло прахом. Джон не просто умер, он бросил ее. Его измены, его холодная расчетливость, его эмоциональная глухота не зачеркивали главного: он был с ней, он защищал ее. «Он надежный, как скала», — говорила она. С ним она чувствовала себя в безопасности. Их брак не был сделкой, как утверждают многие. Это был союз двух невротиков. Он женился на женщине, которая на первый взгляд походила на его мать, которая выдерживала испытания не дрогнув и с улыбкой на лице. Она вышла замуж за мужчину, который, опять-таки на первый взгляд, походил на ее отца и мог — она в это искренне верила — исцелить ее от разочарований первой детской любви. Мужчина-лекарство: пусть он и растравлял ее детские раны, в конце концов он исцелил бы ее. Мужчина, похожий на Блэк-Джека, — с той разницей, что тот никогда бы ее не бросил.

И вот он ушел, в расцвете сил, в сорок шесть лет, и оставил ее одну с ее кошмарами.

Она сердита на него: он нарушил гармонию ее существования, вновь отдал во власть тревог и страхов. Как он мог так поступить с ней, после всего, что она дала ему? Как ей теперь быть, как выйти из этого положения — ей, тридцатичетырехлетней вдове с двумя малыми детьми, со скромными доходами, без всякой поддержки? Джеки — более глубокая, более сложная натура, чем ее мать, поэтому ей не приходит в голову снова выйти замуж. Она знает, ни один мужчина не может сравниться с тем, кого она потеряла. Он ей нужен. Он принадлежал ей. И не имел права уходить!

Потом она спохватывается, стыдится своих эгоистических жалоб. И снова превращается в строгую, отрешенную затворницу. То молча предаваясь горю, то начиная брюзжать, она мечется, как маятник, между двумя этими состояниями, причем не может удержаться от приступов ярости, которые превращают ее в мегеру. У Джеки всегда была склонность к переменам настроения, порывы истинного благородства чередовались у нее с приступами болезненной мелочности, однако статус Первой Леди восстановил ее душевное равновесие.

Сейчас она вдова, она лишилась влияния, лишилась важной роли в обществе, исполнение которой помогло бы развеяться. Раньше ей нельзя было потерять лицо, и она в совершенстве овладела техникой самоконтроля, искусством держать себя в руках, — теперь от этого ничего не осталось. Словно взорвался котел, в котором бурлила застарелая, давняя злоба.

В такие минуты она ополчается на свое ближайшее окружение. Обвиняет слуг в том, что они обкрадывают ее, и просит свою верную секретаршу отчитать их. Она ведь теперь бедная! Урезает заработную плату тем, кто на нее работает, отказывается платить сверхурочные. Если они правда любят ее так преданно, как утверждают, поработали бы за малые деньги! Подумали бы сначала о ней, о ее горе, о ее трудностях, а уж потом о долларах, которые можно с нее содрать. А счет, составленный ей телохранителями (их у нее два, и они предоставлены ей правительством), которые оплачивают ее мелкие покупки, когда сопровождают ее по магазинам, — почему он так велик? «Куда они девают деньги? МОИ деньги! Бросают на ветер, как будто это их собственные!» У нее бывают страшные приступы гнева, она убегает, хлопая дверьми, в свою комнату и запирается там, чтобы всласть выплакаться. Она несчастна. Никто не любит, не понимает ее. Теперь придется жить без всякой защиты. Она глушит горе транквилизаторами и крепкими напитками, без конца, как одержимая, перелистывает фотоальбомы. Альбомы с фотографиями цветов, фарфоровой посуды, столового и постельного белья, мебели. Она приводит в порядок свои воспоминания. Даже завела папку, на которой написано «Джек». Чтобы ничего не забыть. Чтобы сохранить иллюзию прошлого. Но стоит выйти на улицу — и она волей-неволей сталкивается с реальностью. Все напоминает ей о Джоне. Кругом развешаны его портреты. Эти фотографии в черной рамке с жестокой очевидностью доказывают: Джон мертв. И она возвращается домой, обессиленная, опустошенная. Чем дальше, тем больше ее терзает страх. Перед тем как сесть в такси, она требует, чтобы телохранители обшарили машину сверху донизу.

Унять ее тревогу способны только деньги. Деньги и дети. Она будет заботиться о них как обычная, рядовая мать. Она старается скрыть от них свои страдания, беседует с ними о папе, показывает фотографии, ездит с ними туда, где бывала с Джоном. Например, в Аргентину: в этой стране Кеннеди взошел на горную вершину и оставил там камень в память об этом событии. Теперь они втроем поднимаются на эту гору, и Джон-Джон кладет на камень отца свой камешек. Впоследствии они еще не раз приедут туда, чтобы проверить, на месте ли оба камня и лежат ли они один на другом. Для Джеки это минуты покоя, потому что они примиряют прошлое с будущим. Джон и Кэролайн помогают ей справиться с горем.

Младшая сестра, Ли, советует ей перебраться в Нью-Йорк. В таком огромном городе легко затеряться, там она не будет привлекать к себе внимания. Джеки соглашается и переезжает в квартиру из четырнадцати комнат на Пятой авеню, в которой останется до конца жизни. (Чтобы купить эту квартиру, она продала дом в Вашингтоне.) Теперь у нее будет другая жизнь, другой круг друзей. Она перестанет встречаться с теми, кто напоминает ей о Джоне, о годах, проведенных в Белом доме. Эти люди смертельно на нее обидятся, будут говорить, что она отрекается от них, сжигает мосты. Но Джеки уверена: это единственный способ порвать с прошлым, которое неотступно преследует ее. И первый шаг должна сделать она сама.

Так начинаются пять лет грустной, праздной жизни. Она занимается президентской библиотекой Джона Кеннеди, поддерживает неугасимый огонь на могиле, катается на лыжах или плавает вместе с детьми и с представителями клана Кеннеди, которые продолжают заботливо опекать ее: им тоже пригодится символ по имени Джеки. Ведь младший брат Джона, Боб, тоже метит в президенты. Когда они собираются все вместе, она может поговорить о Джоне. И потом, Джо Кеннеди оплачивает все ее счета, Боб выступает как ее заступник и покровитель, Этель, Джоан и Юнис — как подруги и наперсницы. Хоть она и ненавидит клан Кеннеди, среди этих людей она чувствует себя защищенной, ей становится легче. Она уже не одиночка. Она принадлежит к клану. Кроме того, надо подумать о детях. Нужен человек, который сможет играть для них роль отца. Таким человеком станет Боб: в последнее время они очень сблизились. Он заглядывает к ним почти каждый вечер, когда бывает в Нью-Йорке, а это случается часто, поскольку его избрали сенатором от этого штата.

Детей Кеннеди, как и саму Джеки, часто преследуют разные неуравновешенные личности и пристают с разговорами о Джоне. «Мы еще не установили личность психопатки, которая на Троицу, когда мы выходили из церкви, набросилась на Кэролайн. Она кричала: «Твоя мать — злая женщина, она убила трех человек. А твой отец жив!» Я умоляла ее оставить бедного ребенка в покое, это было ужасно». Другой случай произошел в годовщину убийства, когда Джеки забирала Джона-младшего из школы: «Я обратила внимание, что за нами идет небольшая группа детей, среди которых я узнала одноклассников Джона. И вдруг один мальчик произнес достаточно громко, чтобы мы могли услышать: «Твой отец умер, твой отец умер!» Другие стали за ним повторять — вы знаете, какими иногда бывают дети. Так вот, Джон выслушал их, не говоря ни слова. Потом подошел ко мне, взял меня за руку и пожал ее, как будто хотел защитить меня, заверить, что все будет хорошо. Эти дети шли за нами по пятам до самого дома».

Все трое, сплоченные общим горем, держатся на удивление стойко. Грустная, но горделивая троица. Не раскисать, не подавать виду, как если бы ничего не случилось… На переменах в школьном дворе Джон лезет в драку с теми, кто дразнит его, глумливо повторяя имя отца. Директор вызывает Джеки в школу, — но она довольна сыном, хоть и не говорит этого вслух. Она не даст в обиду своих детей. А главное, не допустит, чтобы они превратились в занятных зверюшек, на которых показывают пальцем.

«Я не хочу, чтобы мои дети стали типичным порождением Пятой авеню и учились в шикарных школах, — пишет она подруге (это письмо приводится в книге Китти Келли). — Помимо кокона, в котором мы живем, на свете есть еще много чего. Бобби рассказал им о детях Гарлема. О домах, где бегают крысы, о том, что в этом богатом городе есть люди, живущие в невыносимых условиях. Рассказывает о разбитых окнах, которые пропускают в комнату холод, — это так потрясло Джона, что он решил пойти работать и на заработанные деньги застеклить окна в этих домах. В минувшее Рождество дети собрали свои лучшие игрушки и подарили беднякам. Я хочу, чтобы они знали, как живут люди за пределами нашего мирка, но хочу также обеспечить им защиту, когда они будут в ней нуждаться, и убежище, чтобы укрыться от неприятностей, которые редко случаются с обычными детьми. Вот пример: недавно мы с Кэролайн катались на лыжах, и ее сбила с ног толпа фотографов. Как объяснить такое ребенку? А все эти нескромные, испытующие взгляды, первые встречные, указывающие на нас пальцем, и бесконечные истории о нас… Удивительные истории, в которых нет ни слова правды, захватывающие репортажи, написанные людьми, с которыми мы не были знакомы, даже не виделись никогда. Понимаю, все эти люди хотят заработать, но разве мы не имеем права на частную жизнь, разве можно так преследовать детей?»

Их не оставят в покое. Совсем наоборот. Теперь, когда Джеки превратилась в миф, газеты вовсю торгуют историями из жизни вдовы Кеннеди, выискивая пикантные подробности. Но в ее жизни, сколько ни старайся, ничего пикантного не найдешь. А кто захочет купить газету с репортажем о монахине? Вот и приходится непрерывно сочинять небылицы, превращать ужин с двумя-тремя близкими друзьями в начало бурного романа, послеобеденный выход за покупками — в лихорадочные приготовления к свиданию с мужчиной, с которым она недавно познакомилась и для которого хочет принарядиться. Если не из чего состряпать статью, можно расспросить людей, которые сталкиваются с ней от случая к случаю: консьержей, курьеров, шоферов такси, соседей. А при необходимости — платить им, чтобы освежить их память. Одна из служанок проговорилась журналисту, что миссис Кеннеди села на диету. Джеки тут же увольняет болтунью. Ей кажется, что против нее и детей существует грандиозный заговор, что убийцы Джона хотят теперь уничтожить и ее. Однако, стараясь оградить свою жизнь от нескромных взглядов, она еще больше разжигает всеобщее любопытство. Она живет замкнуто — значит, скрывает какую-то тайну, она одинока — это просто уловка, а держится с достоинством — хочет всех обмануть.

Чтобы избежать этого жестокого и неправедного суда, она уезжает за город. Там она подолгу катается верхом, одна или с детьми. Учит Джона держаться в седле, следит за успехами Кэролайн. Либо в одиночестве носится галопом по лесам, счастливая, свободная и беспечная. Верховые прогулки всегда помогали ей отвлечься от забот и восстановить силы. Она всегда любила природу, простор и уединение. А еще она постоянно бывает за границей. Но никогда не путешествует одна. Часто берет с собой детей; а когда они должны остаться в Нью-Йорке, чтобы не пропускать школу, — уезжает в компании друзей. И если среди них есть одинокий мужчина, холостяк, разведенный или вдовец, это сразу вызывает целый шквал догадок и предположений. Кто этот неотразимый испанец, с которым Джеки видели на корриде? Не для него ли она надела платье с блестками и проскакала на лошади вокруг арены? А лорд Харлич, который ДВАЖДЫ сопровождал ее, когда она ездила на отдых? Выйдет ли она за него?

Об одном журналисты ни за что бы не догадались: зачастую такая поездка — отнюдь не развлечение, за ней скрывается секретная миссия. После смерти президента американское правительство охотно прибегает к помощи Джеки, рассчитывая на ее обаяние и умение убеждать и давая ей непростые, деликатные поручения. Джеки посылают прощупать почву, разведать намерения друга или врага, с которым Америка собирается начать переговоры. В поездке ее сопровождает «поклонник», и пресса делает из этого свои выводы. Газеты сообщают о романтическом путешествии, о скорой свадьбе. Это означает, что конфиденциальность миссии соблюдена. Обманный маневр удался!

Тем более что в данном случае польза сочетается с удовольствием: Джеки любит быть в окружении людей. Ей нравится общество одного или нескольких галантных кавалеров, безнадежно влюбленных в нее и стремящихся доказать свою преданность. Обожание мужчины приносит ей утешение. Она делится с ним сокровенными чувствами, поддразнивает его, бывает с ним жестокой, а затем вдруг — мягкой и ласковой. Дает понять, что высоко ценит его ум, считает его незаурядной личностью, — и ничего ему не позволяет. Это похоже на рискованное кокетство французских дам XVIII века, эпохи, которую так любит Жаклин. Многие из ухажеров будут ждать, когда она смилостивится, ждать терпеливо, не бунтуя, но не теряя надежды. Она привыкла, что ее окружают придворные, взирающие на нее с восхищением. Мы помним, как еще в детстве она разжигала в мальчиках любопытство, предлагая отгадать, какую песенку она задумала. Как в университете она кружила головы студентам, а когда они привозили ее домой, просила таксиста не выключать счетчик. Ей хочется проверить, не утратила ли она обаяние и притягательность. Хочется быть в центре внимания, изображать звезду, а когда придет время — незаметно исчезнуть. Ей жизненно необходимо чувствовать на себе взгляд мужчины… но лишь на мгновение, иногда. А в глубине души она мечтает о более волевых, менее восторженных поклонниках. О мужчинах, с которыми непросто. Однако никого из тех, с кем она встречается, нельзя даже отдаленно сравнить с Кеннеди.

На самом деле ей нужен человек, который стал бы для нее опорой. Незаурядный, сильный, серьезный, с большими возможностями. Как Джон. И вовсе не обязательно любовник: пусть он будет участливым другом, утешает ее, заботится о ней. Она всегда жила в тени мужчины, который заслонял ее от жизни: сначала это был отец, потом дядя Хьюги, затем — муж. Она хочет соединить несовместимое: остаться независимой, самодостаточной и чувствовать рядом руку мужчины, чтобы на нее опереться. Но разве не с этой дилеммой сталкивается любая современная женщина? Каждая мечтает о прекрасном принце, который будет любить ее, как принцессу; и каждая тем не менее получает профессию, зарабатывает на жизнь и самостоятельно принимает решения. При этом они жалуются, что современные мужчины никуда не годятся: попробуй найди хоть одного, в ком сочетались бы сказочный принц — и великодушный, все понимающий спутник жизни. Этот герой, порожденный женской фантазией, уже принес немало вреда, и по сю пору он воздвигает между мужчинами и женщинами глухую стену, обрекая тех и других на безнадежное одиночество. Нет больше мужчин, — в ярости твердят женщины. Современных женщин не понять, они сами не знают, чего хотят, — эхом откликаются мужчины. Они перестают верить женщинам, женщины становятся печальными и озлобленными, — а виной всему этот недостижимый идеал, о котором когда-то мечтала и Джеки. В этом она близка нашей эпохе. Тогда, в конце шестидесятых, женщина была либо образцовой супругой, либо образцовой матерью, либо авантюристкой. А она стремится стать всеми тремя одновременно.

Джеки — дитя той социальной среды, той эпохи, в которых финансовая и политическая власть принадлежала мужчинам. Женщины не имели права ни во что вмешиваться. А Джеки вроде бы отказывается быть покорной рабыней, но подсознательно стремится к этому. Она требует для себя полной свободы, но хочет, чтобы ее оберегали… издали.

Ее опорой станет Боб Кеннеди. Он такая же сильная личность, как ее муж. Боб всегда поддерживал ее, никогда не оставлял в беде, а теперь он — старший в семье. В их отношениях нет никакой двусмысленности, хотя некоторые и станут утверждать, что между ними была любовная связь. Просто она знает, что он рядом, и этого ей достаточно. Он помогает ей советом, заботится о ней и о детях и не собирается вмешиваться в ее личную жизнь. Она ему доверяет, рассказывает обо всем, прислушивается к нему.

Ради него Джеки вновь втягивается в предвыборную эпопею. На съезде демократической партии в 1964 году, где обсуждается выдвижение кандидатуры Боба на президентских выборах, она выступает как его ближайший помощник. «Кеннеди однажды, Кеннеди навсегда». Джеки сопровождает Боба в предвыборных поездках, и при ее появлении в толпе случаются истерические припадки. Однажды, когда Джеки сидит в лимузине и пожимает руки делегатам съезда, фанаты окружают автомобиль и напирают так, что стекла разлетаются вдребезги. О таком союзнике кандидат в президенты может только мечтать.

Но Джеки скучает. Джеки грустит. Когда не удается вырваться в путешествие на яхте, она целыми днями не выходит из дома и читает. Советский поэт Евгений Евтушенко, которого она принимает у себя, поражен ее познаниями в русской литературе. Она изучает монографии об Александре Великом, труды Катона, эпиграммы Ювенала. Воспитывает Джона и Кэролайн. Посещает психоаналитика: она ощущает себя пленницей собственной легенды. Но страдания, копившиеся годами, нельзя исцелить за несколько месяцев. Особенно у такой пациентки, как Джеки, — скрытной, привыкшей все держать в себе. В последнее время ей все тяжелее общаться с кланом Кеннеди. Она по-прежнему тратит деньги без всякого удержу, а счета посылает так и не оправившемуся после инсульта старику Джо. В какой-то момент ему надоедает исполнять все ее прихоти. У его супруги Роз вид очередного счета вызывает недовольную гримасу. Как мы помним, члены семьи Кеннеди не отличаются щедростью. Их состояние предназначено для финансирования политических кампаний, а не для оплаты безделушек, которые Джеки накупает себе в неимоверном количестве. Когда они отказываются платить по счетам, Джеки прибегает к вымогательству: хотите, чтобы я поддерживала Боба, несла знамя семьи, обеспечьте мне доступ к вашим деньгам. Если Джеки загоняют в ловушку, в ней просыпается талант интриганки. Она даст сдачи любому, кто встанет у нее на пути. И ей безразлично, права она или нет. Тут каждый за себя. Нельзя эксплуатировать ее безнаказанно.

Скоро в ее жизни появится еще один человек, но пока он держится в тени. Ему тоже нужна легендарная Джеки — чтобы облагородить свой имидж старого пирата с нечистыми руками. Этого человека зовут Аристотель Онассис. Когда-то, сразу после смерти новорожденного сына, она провела незабываемые дни на его яхте «Кристина». Там она дала себе полную волю. Быть может, даже пофлиртовала с гостеприимным хозяином, однако вовремя опомнилась и вернулась к своей высокой миссии — быть супругой президента Соединенных Штатов. Ари, большой любитель женщин и знаток женской психологии, учуял скрытую трещину в ее душе, ненасытное желание все узнать, всем обладать, разгадал ее двойственную натуру, которой присущи царственное величие и детские капризы, неколебимая твердость и панический страх. И пленился этим характером, полным противоречий. Они его не пугают. Напротив, он чувствует, что сможет дать этой женщине все, к чему она стремится. Никому на свете это не под силу, только ему. Когда его пригласили на похороны Джона, он вместе с семьей и сопровождающими остановился в Белом доме. С тех пор он ждет. Все это время он не теряет Джеки из виду, ухитряется проникнуть в круг ее ближайших друзей. Но никогда ни о чем не просит. Он ухаживает за ней долго и терпеливо, не прерывая бурного романа с Марией Каллас. Он не торопится, понимая, сколь сложна личность его жертвы. Знает, что на нее нельзя давить. Он предоставляет в ее распоряжение свои корабли, самолеты, свою чековую книжку. Джеки в восторге и позволяет ухаживать за собой. Она не обращается к нему с просьбами. Просто пользуется некоторыми удобствами, в которых он никогда ей не отказывает. Самолет, корабль, отдых на его острове — почему бы нет? Он ведет себя очень скромно, никогда не бывает на публике рядом с ней, и никто не догадывается, какую сенсацию он готовит. Иногда в Нью-Йорке они ужинают вдвоем. Он всегда где-то поблизости, но не навязывается. Однажды как бы случайно проговаривается, что мечтает на ней жениться. И если бы она согласилась, он был бы самым счастливым человеком на свете. Она не дает ответа, но это предложение фиксируется у нее в памяти. Любопытно, что журналисты не проявляют к этим встречам ни малейшего интереса. По их мнению, он слишком стар для нее, слишком груб и неотесан, слишком явный проходимец. Их Принцесса должна выйти замуж только за принца. Разумеется, это будет американец, притом из хорошей семьи. Высокий, белокурый красавец с безупречной репутацией. Но они глубоко ошибаются. Джеки по нраву совсем другие мужчины — хищники, авантюристы, отщепенцы, которые навязывают обществу свои правила игры и отнюдь не блещут красотой. Блэк-Джек, Джо Кеннеди, Джон Кеннеди — вот ее кумиры. А в обществе законопослушных граждан со средними способностями и приятной наружностью она попросту умирает со скуки.

Втайне от всех она прилетает к Ари на Скорпиос. Собственный остров! Мечта ее жизни! Жить вдали от мира, в царстве тишины и роскоши! С дюжинами пар туфель, полусотней слуг, огромной библиотекой! Завернуться в большой платок, бегать весь день босиком, в джинсах, приказывать подать чай в великолепную гостиную, рисовать акварелью, писать письма друзьям (Джеки обожает писать письма), играть с детьми, резвящимися в бассейне и забывшими, что такое страх. Время от времени появляется Ари и всякий раз приносит небольшой подарок. Частный самолет, на котором можно полететь когда и куда захочешь, и увидеть все, что захочешь. Именно так она представляла себе счастье.

А потом она приезжает к нему в Париж, на авеню Фош. Он открывает ей неограниченный кредит, чтобы она могла в свое удовольствие посещать модных кутюрье, роскошные магазины, парикмахеров, массажисток. И при этом ни словом не упоминает о других мужчинах, с которыми она встречается. Потому что знает: они ему не соперники. Она так неприступна, что заурядный человек просто не посмеет завладеть ею. Джеки сама выбирает, с кем ей провести время, а затем отправляет счастливца на все четыре стороны. Если за эти пять лет у нее были увлечения, ни об одном из них не проведали газеты. Эти короткие любовные истории по сути заканчивались, не успев начаться, и мужчина, оказавшись за бортом, испытывал неприятное ощущение, что его просто использовали.

В марте 1968 года, отвечая на вопрос, что он думает о Жаклин Кеннеди, Онассис произносит загадочные слова: «Эту женщину никто еще не сумел понять. Быть может, даже она сама. Ее представляют нам как образец благопристойности, постоянства, всех этих скучных женских добродетелей, столь почитаемых в Америке. Нужен маленький скандал, чтобы оживить этого идола. Люди любят пожалеть божество, упавшее с пьедестала».

Встревоженное семейство Кеннеди отправляет депутацию к Джеки, умоляя ее не показываться на людях с Онассисом до президентских выборов: у Боба неплохие шансы на победу. Джеки признается, что хочет снова выйти замуж. Так почему бы не за него? — спрашивает она своим детским голоском, забавляясь произведенным впечатлением. Возможно, это именно тот, кто ей нужен. Ведь в любом случае, жалобно произносит она, придется выйти за человека с положением, иначе ее второго мужа, кто бы он ни был, станут называть «новым мистером Кеннеди». В ответ они заклинают ее подождать восемь месяцев. Это ведь недолго…

Им удается ее уговорить. Главным образом потому, что ее волнует судьба Боба, его будущее. Соглашаться ей на предложение Онассиса или нет, она решит позже. Она и в самом деле еще ничего не решила. Она колеблется, зная, что ее согласие вызовет скандал. Как в тот раз, когда она выиграла конкурс журнала «Вог» и вознамерилась уехать за границу, зарабатывать на жизнь, стать самостоятельной. Ее мать была против; вот и сейчас, спустя семнадцать лет, Дженет яростно противится новому замужеству Джеки. А младшая сестра Ли ее поддерживает. Но Джеки уже не та, что прежде. В глубине души она понимает: это ее единственная возможность обрести свободу, независимость, избавиться от тирании ее окружения. Судьба не пошлет ей третьего шанса. Она устала быть разменной монетой для клана Кеннеди, знатной дамой для своей матери, иконой для толпы. Она хочет пожить для себя. Им больше не удастся подрезать ей крылья. Однако она ни с кем не делится своими планами и делает вид, будто передумала. Обе семьи вздыхают с облегчением. Онассис не в обиде на клан Кеннеди, он принимает участие в финансировании предвыборной кампании Боба.

Шестого июня 1968 года Боб Кеннеди гибнет от руки убийцы. Для Джеки мир рухнул во второй раз. Со смертью Боба ее вновь начинают терзать былые страхи. Пока Боб был рядом, она чувствовала себя в безопасности. Но теперь… Кто из Кеннеди встанет на ее защиту? Во всяком случае, не младший из братьев, Тед, на которого даже его родня не поставит и доллара. К кому ей обратиться за советом? К одному из поклонников, которых она водит за нос? Конечно нет.

Убийство в Далласе опять встает у нее перед глазами, преследует ее в ночных кошмарах. Простреленная голова мужа у нее на плече. Она сама, в окровавленной одежде, стоящая на четвереньках на капоте лимузина. Это не должно повториться. Потрясенная и подавленная новым несчастьем, она заявляет: «Я ненавижу Америку. Я не хочу, чтобы здесь жили мои дети. Я хочу уехать из этой страны». На всех Кеннеди лежит проклятие. Следующими в этом роковом списке могут стать ее дети. Теперь она твердо решила выйти замуж за Онассиса. Главное, в чем она нуждается, — это безопасность, она устала прятаться, устала бояться. К тому же, признается она одной подруге, «я люблю мужчин более грузных, чем я, с большими ногами». Ему шестьдесят два года, ей тридцать девять, и это замечательно: ее всегда привлекали немолодые мужчины. Так почему бы не Онассис?

Она снимает трубку и набирает номер Онассиса. Она согласна. Замечательно, отвечает он. Только что он прошел полное обследование у своего врача и убедился: он в отличной форме. Из него получится весьма темпераментный новобрачный!

Верной Нэнси Такерман, единственной женщине, к которой она по-своему привязана и которая по-прежнему служит ее личным секретарем, она признается: «Ох, Таки, ты не знаешь, до чего одинокой я чувствовала себя все эти годы!»

Этому странному браку предшествовали не менее странные события. Семья Кеннеди не собирается отдавать свою знаменитую вдову за какие-то гроши. Единственное исключение — Роз, которую радует сам факт отъезда невестки. «Так больше продолжаться не может, — заявляет она однажды матери Джеки. — Пусть ваша дочь научится жить по средствам. Мой муж не в состоянии оплачивать все ее капризы…»

Тед Кеннеди берет дело в свои руки и вместе с Джеки прибывает на Скорпиос, чтобы обсудить детали брачного контракта. «Я не надеялся на приданое, и мне его не дали», — со смехом рассказывает друзьям Онассис. Хуже того: он не только не получил за Джеки приданое, его самого заставляют заплатить за нее выкуп. Члены семьи Кеннеди и их адвокаты требуют астрономическую сумму: двадцать миллионов долларов. Онассис возмущен, и после продолжительного торга сумма снижается до трех миллионов. Затем — еще по миллиону за каждого ребенка. В случае развода или смерти супруга Джеки получит пожизненное содержание в 250 000 долларов в год плюс 12 процентов от наследства. Это уже не брачный контракт, а торговая сделка. Когда Тед Кеннеди и его юристы яростно спорят с Онассисом по каждому пункту документа, Джеки при этом не присутствует. Это не ее проблема. Пускай сами разбираются! Но она знает, как высока ее цена. И не позволит, чтобы ее пустили по дешевке. Она стала знаменитой, ее имя — на вес золота. Сотрудники Онассиса намекают ему, что за такие деньги он мог бы купить новенький танкер. И Джеки получает прозвище. Секретари Онассиса будут называть ее за глаза не иначе, как «большой танкер». Онассис знает, что это значит, и только посмеивается. Пока длятся переговоры, Джеки и Ари видятся редко. Ари посылает ей гарнитур из рубинов и бриллиантов: а вообще за время их брака он подарит ей драгоценностей на пять миллионов долларов.

Свадьба назначена на 20 октября 1968 года на острове Скорпиос. На церемонии присутствуют Кэролайн и Джон, бледные и напряженные. Джон смотрит на свои ботинки, Кэролайн держит мать за руку и не отпускает. Дети Кеннеди и семья Онассиса выглядят недовольными. Идет дождь. Дженет Очинклос и добрый старый дядюшка Хьюги тоже здесь: надо сохранить лицо и создать видимость сплоченной семьи. Большинство подруг Джеки на приглашение не откликнулись. «Но, Джеки, выйдя за этого человека, вы упадете с пьедестала!» — заметила одна из них. «Это лучше, чем превратиться в статую!» — отпарировала Джеки.

Мир потрясен. Мадонна в трауре продалась. За толстую пачку долларов. Все газеты сообщают о свадьбе на первой полосе, и сообщения усеяны негодующими восклицательными знаками. «Джеки выходит замуж за незаполненный чек!» — так озаглавлена заметка в английской газете. «Америка потеряла святую!» — ужасается немецкий журнал. «Мы разгневаны, возмущены, подавлены!» — провозглашает «Нью-Йорк Таймс». «Сегодня Джон Кеннеди умер во второй раз!» — горюет «Мессаджеро». «Скорбь и позор!» — возмущается «Франс-Суар».

Но Джеки до всего этого нет дела. Она свободна и вправе жить как хочет. До свидания, клан Кеннеди! До свидания, Дженет Очинклос с ее высокомерно-недовольным взглядом! До свидания, журналисты с их бреднями: она вышла замуж за самого богатого, самого могущественного человека в мире. И теперь ей нечего бояться. Она опять видит сон, и в этом новом сне рядом с ней — новый папа. Ей надо наверстать пять потерянных лет, полных горя и обиды. Она свободна! Свободна! Свободна! Ари — человек занятой, ему некогда сидеть возле нее, вздыхать и держать ее за руку. Он умеет насмешить, очаровать. «Он красив, как Крез», — говорила Каллас. А узнав о его женитьбе на Джеки, сказала: «Джеки наконец нашла дедушку для своих детей».

«Каждый день телохранители детей внимательно изучают письма с оскорблениями, которые пачками приходят ей на Пятую авеню. Телевизионные комментаторы осуждают ее за жадность. А в одной газетной передовице бывшую Первую Леди обвинили в «измене родине», — вспоминает Дэвид Хейман.

У нее найдутся и защитники, например, Ромен Гари. В журнале «Elle» будет опубликовано его проникновенное выступление в защиту новоиспеченной мадам Онассис. Вот отрывок из этой статьи: «Случай Жаклин Онассис взволновал меня, потому что он высвечивает один из самых любопытных аспектов нашей цивилизации: при помощи средств массовой информации на потребу общественному мнению создаются мифы и лубочные картинки, часто не имеющие почти ничего общего с реальностью. Та Жаклин Кеннеди, о которой говорил весь мир, никогда не существовала. Жизнерадостная девушка из высшего американского общества, она вышла замуж за молодого человека из той же среды, красивого и несметно богатого, который «оказался» — я настаиваю на этом слове — также и политическим деятелем. На момент, когда они вступали в брак, сенатор Кеннеди был больше плейбой, чем политик. От нее требуют, чтобы она была образцовой вдовой и до самой смерти хранила верность трагическому величию семьи Кеннеди. Людям всего мира, стосковавшимся по красивым историям, ее супружеская жизнь задним числом представляется безоблачным счастьем, которое разбил жестокий рок. Верность покойному, верность клану Кеннеди, верность лубочной картинке, созданной нами для нас же самих. Ради нашего морального удовлетворения мы требуем от нее, чтобы она была «на высоте». Как же мы любим требовать образцового поведения от других. Этой маленькой маркизе захотелось послать к черту тех, кто уже не ходит в театр на Расина и Корнеля, зевает над Шекспиром, но зато упивается «красотой великих несчастий». Конечно, в этой истории есть и Онассис. Почему именно Онассис? Первым делом позвольте признаться — mea culpa[17], — что я не испытываю к Онассису того благородного презрения, какое сейчас с удовольствием демонстрирует весь мир, возможно, потому, что это дает людям чувство превосходства над владельцем миллиардного состояния. Тем не менее, уличный продавец сигарет, босиком пришедший из Турции и ставший миллиардером, нравится мне больше, чем папенькин сынок, примкнувший либо не примкнувший к «движению протеста», или даже лорд, которого отцовские связи и сила традиции вознесли к вершинам власти, на место, «которое принадлежит ему по праву». Мы не вправе судить о человеке, основываясь только на том, что он беден, или на том, что у него миллиарды. Все мы в известном смысле «выскочки»: по крайней мере, те из нас, кто хоть как-то распорядился своей жизнью. Да, конечно, наш грек был, или до сих пор остается, владельцем казино в Монте-Карло, но ведь князь Ренье и его предки также были владельцами этого заведения. Что вы делаете, если вы — очаровательная маркиза, обожающая солнце, море, путешествия, мечтающая сбросить с себя бремя забот, а главное, главное! — до смерти уставшая от греческой трагедии? Вы становитесь женой грека без трагедии. Возьмите такие понятия, как величие Истории, миф, кровопролитие, серьезность, и попробуйте найти для них прямую противоположность: более чем вероятно, что такой противоположностью как раз и окажется Аристотель Онассис. Когда-то вы жили в тени очень могущественного человека: теперь вы выбираете не менее могущественного человека, который будет жить в вашей тени. Первый муж никогда вас не баловал, у этого блестящего человека были другие заботы. А на сей раз вы выбрали мужа, который бросит свое громадное состояние к вашим ногам, чтобы вы стали апофеозом, нежданным, немыслимым триумфом в жизни «выскочки». Из нашей очаровательной маркизы он сделает настоящую королеву…»

Спасибо вам, Ромен Гари. Спасибо Пьеру Сэлинджеру, написавшему Джеки, что «она никому не причиняет вреда и может делать то, что считает нужным». Спасибо Элизабет Тейлор, заявившей: «Я считаю, что Ари очень милый и очень внимательный. И думаю, что Джеки сделала превосходный выбор». Спасибо Этель Кеннеди, приславшей поздравительную телеграмму, которая заканчивалась словами: «Ари, у вас нет младшего братика?»

И конечно же спасибо старому Джо: узнав о предполагаемом браке любимой невестки со старым пиратом (чем-то неуловимо похожим на него самого), он приказал перенести себя в квартиру Джеки и там, парализованный и лишившийся речи, на их условном языке дал понять, что благословляет ее!

Разве богатство не может тронуть наше сердце, как его трогают красота или ум? В журналах полно репортажей о «выдающихся личностях», — хотя никого из них, по большому счету, личностью назвать нельзя, — и фотографий этих людей с красивыми невыразительными лицами, которые приводят женщин в экстаз. Джеки к ним равнодушна. Правда, она в 20 лет отстояла огромную очередь, чтобы увидеть своего кумира, но вы помните, как его звали? Уинстон Черчилль! Пища, которая требуется нашему воображению, нередко бывает странной, а порой и неудобоваримой. Колетт сказала однажды: «Мне так не хватает недостойного мужчины». Чтобы заставить сердце Джеки биться чаще, нужны не молодость и красота, а богатство и могущество. Можно ли осуждать ее за это?

Впрочем, кто сказал, что в начале этой истории между ними не вспыхнуло настоящее чувство? В сущности, никто не заставлял ее выходить замуж за Ари. Если она это сделала, если она пренебрегла общественным мнением, нанеся ущерб своим детям (что ей отнюдь не безразлично), значит, она сама этого очень хотела и предпочла уступить этому неистовому и необъяснимому желанию, а не сопротивляться ему.

Ларри Ньюман, журналист и сосед Джеки по Кейп-Коду, однажды увидел, «как они идут по улице, взявшись за руки, выделывая какие-то танцевальные па, играя, словно дети. Я видел, как они обедают — рыба на гриле и шампанское, — и мне показалось, что они вполне счастливы. Я подумал: «Это же здорово — наконец-то она нашла человека, с которым может разделить жизнь». Ходили упорные слухи о деньгах, полученных ею в результате брака с Онассисом, но я всегда считал, что эти двое действительно влюблены друг в друга. Он производил впечатление сердцееда, знающего, как найти подход к женщине».

А что, если (хотя это дерзкое предположение…), что, если с Онассисом она испытала ощущения, которых не испытывала прежде? Что, если она открыла для себя — произнесем это ужасное слово, такое же грязное, как слово «деньги», — сексуальное удовлетворение? После свадьбы Джеки и Онассис три недели проводят на Скорпиосе, совсем одни. Купаются, нежатся на солнышке, гуляют, ловят рыбу и… резвятся. Как говорит Онассис, они «словно Адам и Ева в земном раю». Ари рассказывает своему компаньону, что они занимаются любовью по пять раз за ночь и еще два раза — утром. Ему нравится заниматься этим где попало, иногда в самых неожиданных местах. Однажды матрос с «Кристины» ищет его, чтобы позвать к столу. И обнаруживает на палубе, в шлюпке, в приятном уединении с Джеки. «Я говорю ему: «Мы вас всюду ищем». А он мне: «Ладно. Вы меня нашли. А теперь уходите!»

Онассис — мужчина, который нравится женщинам, любит женщин, радуется жизни не торопясь. Не то что Джон Кеннеди, который получал свое — на скорую руку, без затей — и спешил дальше.

Тем немногим, кто видел Джеки в первый год ее совместной жизни с Онассисом, она показалась такой счастливой, беззаботной, веселой, какой не была еще никогда. Раньше она не знала, что брак может превратиться в увеселительную прогулку, и теперь наслаждается своим открытием. Они спрятались от всех — и счастливы. В глазах Ари она — королева, для которой ничто не может быть слишком прекрасным. Он арендует античный театр в Эпидавре, для нее одной, и привозит ее туда ночью слушать оперу. Под звездным небом, среди чарующих звуков Джеки испытывает подлинный восторг. Он строит виллу специально для нее и ее детей: это «коттедж» из ста шестидесяти комнат. Он устанавливает на острове систему безопасности, чтобы Джеки никто не потревожил, снабжает ее целым набором кредитных карточек, чтобы ей проще было делать покупки, и даже уговаривает ее тратить сколько вздумается. «Джеки долгие годы грустила, — говорит он, — так пусть теперь тратит сколько угодно, если это ее забавляет». Куда бы он ни уезжал по делам, он звонит ей каждый вечер. Оставляет по утрам короткие нежные записочки, потому что она пожаловалась: за десять лет жизни с Джоном она ни разу не получала таких записок. А еще он кладет на поднос с завтраком то жемчужное колье, то кольцо с бриллиантом, то золотой браслет, который она, ахнув от удовольствия, тут же надевает. Вот он, ее король! «Ты королева, радость моя, красавица моя, чудо мое…» Слова отца вновь звучат у нее в ушах, и она зачарованно улыбается.

Новобрачные проведут на острове всего месяц. Джеки должна вернуться к детям, а Онассис — к делам. Как всегда, дети для нее — самое важное, и она может строить планы только на время школьных каникул: когда у Кэролайн и Джона заканчиваются занятия, она уезжает к Ари. Хотя и он и она привыкли быть независимыми, такой образ жизни не поможет им сблизиться. Очень скоро оба вновь почувствуют себя свободными. В первое время они прилагали все усилия, чтобы встретиться, по ту или по эту сторону Атлантики; но мало-помалу каждого стала засасывать повседневная рутина. Их встречи зависят от очень насыщенного расписания, которое составляют секретари и посторонние люди. Но Ари продолжает звонить ей каждый вечер.

Как только Джеки покидает Скорпиос, где ей не нужно другой одежды, кроме купальника и джинсов, ее вновь охватывает привычная мания: страсть к безудержной трате денег. Она подписывает, подписывает, подписывает счета по кредитным картам. Бывает, что ей некогда подписывать, и она бросает на ходу изумленному продавцу: «Пошлите счет в офис моего мужа». Это часть сбывшейся мечты. Зайдя в магазин всего на десять минут, она может потратить там полмиллиона франков! Она покупает все без разбора: туалеты от французских кутюрье целыми коллекциями, старинные часы, десятки пар туфель, статуи, диваны, ковры, картины.

«Она проделывала это как во сне, словно была под гипнозом, — рассказывает Трумэн Капоте. — Однажды на приеме, который я давал у себя, моя собака изгрызла соболиное манто Ли Радзивилл. Ее муж был в ярости, а Джеки рассмеялась. «Не расстраивайся, — сказала она, — завтра купим другое на деньги Ари. Разве он обеднеет от такого пустяка?» Джеки получает в месяц 300 000 франков на карманные расходы, но ей этого не хватает. Ей необходимо покупать, для нее это компенсация, лекарство, способ забыться. Некоторые пьют, принимают наркотики, впадают в булимию, доводят себя до рака. А Джеки тратит деньги.

Отчего она вновь стала рабыней своей привычки? Что с ней произошло? Быть может, реальность грубо схватила ее за рукав и волшебный сон развеялся? Ведь мечты сразу блекнут от столкновения с реальностью, а сказки теряют свою прелесть. Но именно реальности Джеки старается избегать всеми силами. Она пережила слишком много. У нее не хватает сил, чтобы с этим смириться. И не хватает смелости, чтобы остановиться и задать себе давно назревшие вопросы. Нет, настаивает она, пусть волшебный сон длится и длится, а злая фея так и не появится на горизонте…

XI

Остров Скорпиос для Джеки и Ари действительно стал земным раем. У них много общего. Оба — натуры замкнутые, их окружает множество людей, но они одиноки. Оба — эстеты, влюбленные в роскошь, какую может обеспечить миллиардное состояние, оба независимы, своевольны, умеют обольщать. Если бы они так и остались отшельниками на своем острове, их счастье продлилось бы дольше. Ари заботится о детях Кеннеди, и это глубоко трогает Джеки. «Он был очень щедр к ним, — рассказывает Коста Грацос, его правая рука. — Он купил Кэролайн парусную яхту, а Джон-Джону — скутер, музыкальный автомат и мини-джип. Еще он подарил им шетландских пони. Но он не отделывался подарками, он старался отдать им часть души. В Нью-Йорке посещал школьные спектакли, в Нью-Джерси присутствовал на занятиях верховой ездой, заменяя Джеки. Причем последнее не доставляло ему удовольствия. Он не любил лошадей. Постоянно жаловался, что от грязи и навоза у него портятся обувь и брюки».

Но детям трудно привыкнуть к отчиму, который годится им в дедушки. Кэролайн подсматривает за ним из-под длинных волос. А Джон-Джон хоть и позволил себя приручить, но не слишком охотно. Они не могут понять выбор матери, но принимают его безропотно. Ведь это их мама, которую они любят больше всего на свете. Джеки это видит, она благодарна детям за то, что они не осложняют ситуацию открытым противостоянием.

Джеки и Ари стараются продлить свое счастье, как только возможно. Оставшись наедине, они осознают, что принадлежат друг другу. Им не нужны слова, они просто держатся за руки и улыбаются.

И все бы хорошо, но… Им редко удается побыть вдвоем. «Онассис был бизнесмен международного масштаба, причем все дела и все счета своих многочисленных предприятий он держал в голове. Его офис был там, где он в данный момент находился, а вокруг него всегда крутилась дюжина помощников, которые обращались к нему на незнакомых Джеки языках, — вспоминает Стивен Бирмингем. — У Джона Кеннеди тоже был свой двор, но тогда Джеки все же была в состоянии понять, что происходит. А вот дела Онассиса представлялись ей — как и многим другим! — такими таинственными, что она сочла за лучшее не говорить с ним на эту тему. Некоторые из помощников Онассиса были ей симпатичны. Другие — совсем наоборот. Эти последние относились к ней как к назойливой втируше, которая все время становится между ними и шефом. Они не утруждали себя любезностью, едва здоровались, а если им был срочно нужен Онассис, бросались к нему и начинали тихо разговаривать с ним по-гречески. Джеки находила это крайне невежливым. Вдобавок Онассис, как ей казалось, ставил этих людей гораздо выше ее!»

Именно здесь кроется причина непонимания, возникшего между ними: Онассис воспринимает Джеки как маленькую девочку, обожающую драгоценности, роскошь и красоту, но не видит в ней мыслящего человека. Джеки — украшение его жизни, его одалиска, его личная знаменитость, обласканная им и полностью от него зависящая. Ему кажется, что он «владеет» ею и в физическом и в финансовом смысле, и сознание этой власти наполняет его гордостью. Он стал ее господином. Он сумел осуществить то, что не удалось ни одному из ее многочисленных воздыхателей-американцев, прекрасно воспитанных, из лучших семей. Джеки нужно, чтобы ее баловали, чтобы ею восхищались. Но это еще не всё: она хочет, чтобы ее уважали. Как было под конец ее жизни с Джоном. Ей хотелось бы стать доверенным лицом Онассиса, его тайной посланницей, союзницей, которая держится в тени. Она никогда не довольствовалась ролью красивой куклы. Но мир Онассиса — это мир мужчин. Там нет места женщине. «Будь красивой, трать деньги и молчи». Других желаний у женщины быть не может. Обидно сознавать, что на нее смотрят сверху вниз, и она старается не думать об этом. Но она Принцесса, и достаточно горошины, чтобы на ее теле появились синяки.

Вначале Джеки во всем идет ему навстречу. Живет его жизнью, жизнью полуночника, обожающего ночные клубы и вечно окруженного своими помощниками. Если она противится и хочет уйти, он грозит ей пальцем или сверлит ее мрачным взглядом. И она садится на место, с тревогой сознавая, какую власть дала ему над собой. Поговаривают даже, что он сумел укротить ее, превратил гордую королеву в послушного ребенка. Она делает все, что он хочет. Иногда она пытается взять реванш, подпускает ему шпильки. Так она напоминает о своем существовании. Прилюдно высмеивает его за неумение одеваться. «Поглядите на него, — говорит она. — У него, наверно, сотни четыре костюмов, но он всегда носит в Нью-Йорке один и тот же серый, в Париже — один и тот же синий, а в Лондоне — один и тот же коричневый». Ари делает вид, будто не слышит. А Джеки кажется, что она отыграла очко.

Дело в том, что Онассис — человек очень суеверный. Если ему удалось подписать крупный контракт, он так и носит костюм, который был на нем в день подписания. Но он мог бы тем же самым попрекнуть и Джеки: ведь она целыми днями ходит в майке и джинсах.

Он никогда не говорит с ней о делах, а живет только своей империей. Очень скоро у нее возникает ощущение, что ее отодвинули на второй план. Она обижена и повторяет маневр, который использовала при Кеннеди: быстро и энергично меняет мебель и всю обстановку, заново наполняет свои платяные шкафы — так, что дверцы не закрываются. Приглашает декораторов, бегает по аукционам и покупает. Наводит красоту и уют в домах, на яхтах, чтобы у них было свое гнездышко. Но он ничего не замечает, обращается с ней как с куртизанкой либо проносится мимо, словно ветер. Он всегда в самолете, в море или у телефона. И все начинается сызнова: бесконечное ожидание, обида, чувство беспомощности.

«Он много работал и был всегда в разъездах, — продолжает Стивен Бирмингем. — Его почти нельзя было застать дома. В Нью-Йорке у него были собственные апартаменты в отеле «Пьер», и, поскольку ему часто приходилось работать до глубокой ночи, он предпочитал спать там, а не ночевать у Джеки. Иногда она сопровождала его в поездках. Но большую часть жизни она проводила дома. И наслаждалась роскошью, которой он ее окружил. В финансовом отношении она полностью зависела от него. Однажды она попыталась вложить деньги, не послушав совета Ари, и это обернулось катастрофой. Тогда она простодушно попросила его возместить ей убытки. Раздраженный ее непонятливостью, он ответил, что она могла бы продать часть драгоценностей и картин знаменитых художников, которые он ей подарил. Это предложение ей не понравилось».

Джеки обижается на такие замечания: ей сразу начинает казаться, что ее не любят. Впрочем, Джеки вообще легко обидеть. Когда ее отношения с близким человеком ничем не омрачены, она не сомневается в своем очаровании, в своей власти над ним, но стоит прозвучать одной фальшивой ноте, как ей все начинает видеться в черном цвете. И тогда она застывает, словно величественное изваяние. Это вполне устраивало Джона Кеннеди, и он продолжал сыпать шутками. А вот Онассиса это выводит из себя, он ничего не понимает и обращается с ней грубо, как с капризным ребенком. Ему некогда всматриваться в нее. Женщина нужна ему не только для собственного удовольствия, но и для того, чтобы вызывать всеобщую зависть. Он показывается на публике лишь со знаменитыми женщинами. К другим, обычным, он приходит в два часа ночи и уходит на рассвете.

В первый год их супружества она была очарована его властным характером и его мужественностью, но очень скоро эти же качества начинают ее отталкивать. Он хочет превратить ее в свою вещь. Он воображает, будто обрел власть над ней, потому что с ним она расслабилась и позволила себе быть счастливой; но теперь она возьмет себя в руки. Никто на свете больше не сможет похвастать тем, что сумел возвыситься над Жаклин Бувье. Если он думал, что женится на очаровательной дурочке, которая будет бегать за ним хвостом и во всем его слушаться, или на мещаночке, которой только и нужно, чтобы он платил по векселям и делал ей детей, то он жестоко ошибался. Она — не Каллас, бросившая ради него мужа и профессию. «Вот дура!» — думает Джеки. Это самое верное средство, чтобы потерять его. Таких мужчин надо подольше водить за нос. Как тут не вспомнить советы Блэк-Джека: держаться на расстоянии, сверкать ослепительной, загадочной улыбкой, а другие пусть себе увлекаются и терпят крах. Сладостная дрожь охватывала ее, когда Ари говорил с ней, точно строгий отец с юной дочерью, когда он опрокидывал ее навзничь где попало и она теряла голову, — но теперь она положит этому конец. Скоро он лишится власти над ней. Если физическое удовольствие ведет к зависимости, к подчинению, а значит, к беде, оно будет изгнано из ее жизни. Ее сердце вновь станет свободным.

Она вернется к прежним привычкам, не будет больше подстраиваться под него. Если она годится только на то, чтобы тратить деньги, — что же, она будет тратить. Не зная меры. Деньги — ее испытанное средство защиты, орудие мести. Я всего лишь светская львица, одуревшая от денег? Так пусть он одуреет от моих счетов! Гордость велит ей не поддаваться ему, сбросить с себя моральную зависимость, разорвать чувственную привязанность.

Джеки нравится рано вставать, завтракать с детьми и отправлять их в школу. И ложиться в постель с книжкой в десять часов вечера. Или поехать в оперу, на балет или драматический спектакль в компании завзятых театралов, с которыми потом можно будет обсудить увиденное за легким ужином.

Ари — это важный господин и крестьянин в одном лице. Он не проводит дома ни одного вечера и спит по четыре часа в сутки. В опере он дремлет, сладко посапывая. Он любит простую еду, девушек, которые отдаются быстро, не ломаясь, народные праздники, непринужденные манеры. Любит бывать в маленьких греческих тавернах, в ресторанах, где можно вскочить на стол и станцевать сиртаки. Домой он возвращается в три часа утра, а в семь просыпается, чтобы позвонить какому-нибудь партнеру на другом конце света.

Джеки отказывается сопровождать его в этих загулах. Пусть делает что хочет, ее это уже не волнует! Он появляется на публике с манекенщицами, со знаменитостями, снова начинает встречаться с Каллас. Газеты публикуют свежую фотографию Ари и Марии. В ответ Джеки показывается на людях в сопровождении своих верных поклонников.

Это война. Открытая война. Онассис заявляет одному журналисту: «Джеки прелестная птичка, которой необходимы безопасность и свобода, и я ей их даю. Она может делать абсолютно все, что захочет. Я буду вести себя так же. Я никогда не задаю ей лишних вопросов, как и она мне».

Джеки в своей нью-йоркской квартире читает это интервью — и ее охватывает тревога. Что это значит? Она ему надоела, и он решил ее бросить? В ней вновь просыпается страх, мучивший ее в детстве, боязнь быть покинутой. Она не в состоянии этому сопротивляться. Гордая Джеки летит в Париж и просит прощения. Одна только мысль о том, что он может решиться на развод, ужасает ее. Ей не приходит в голову, что Онассис, как все избалованные вниманием мужчины, пресытился своей игрушкой. Он обхаживал Джеки, пока не вынудил у нее согласия на брак, женился, привел весь мир в состояние шока, получил свою порцию рекламы и почестей. И теперь готов заняться чем-нибудь другим. Он повидался с Каллас, почувствовал, что их взаимная привязанность не угасла, убедился, что она все еще предана ему и любит его до потери голоса. Она гречанка, как и он, страстная натура, склонная к самоотречению. Она ждет его, понимает его, принимает таким, какой он есть. В ее обществе он отдыхает. В греческом смысле слова она — его жена.

Все, что раньше забавляло его в Джеки, теперь кажется ему скучным. Он упрекает ее за расточительство, за холодность, за равнодушие к его детям, Кристине и Александру, к культуре его страны. В такие минуты он становится черствым и жестоким, и Джеки приходится отступить. Она готова на все, лишь бы не потерять его, и подписывает бумагу, согласно которой ее доля наследства снижается до 2 % от его состояния. Не потому, что еще любит его — она дала себе слово покончить с этим опасным чувством, — просто из страха, что ее бросят. Если она и порвет с ним, то не раньше, чем сама того захочет. Решать должна она. Иначе разрыв станет для нее травмой, от которой ей не оправиться никогда. В своем первом замужестве она была под защитой Истории: президент Соединенных Штатов не может развестись. Теперь, когда она замужем за Онассисом, у нее нет никаких гарантий. Они приходят к соглашению: оба будут вести себя так, словно между ними все по-прежнему. Видимость надо соблюсти. Он будет оплачивать ее счета, как и раньше, но отныне он — свободный мужчина.

Джеки облегченно вздыхает: он остается. Другие женщины? Если бы у него была единственная связь, о которой болтали бы все кругом, она волновалась бы, а многочисленные тайные связи ее не беспокоят. Сотрудник Онассиса Коста Грацос утверждает, что «пылкость ее чувства к Онассису была прямо пропорциональна суммам, которые она от него получала».

На самом деле все было сложнее. Получить деньги было для Джеки в каком-то смысле все равно что услышать признание в любви. Чем больше ей разрешают сорить деньгами, тем больше ею дорожат. Вспомним, как Блэк-Джек проматывал остатки своего состояния, потакая капризам двух своих маленьких принцесс, призывая их больше тратить, покупал им жемчужные колье, золотые цепочки, костюмы для верховой езды, пока у него не иссяк банковский счет. В то же время он менял женщин как перчатки и навязывал Джеки и Ли общество своих любовниц. Джеки утешалась мыслью, что эти случайные подруги ничего не значат для него: все равно он любит ее больше всех. Ведь это ради нее он разоряется…

Если ее спутник жизни остался с ней и выполняет все ее желания, значит, он ее любит. Обо всем остальном — любовницах, семейных сценах, оскорблениях — она предпочитает не думать. Джеки на столь многое закрывала глаза, так долго затыкала уши, что в конце концов научилась не замечать то, что ей неприятно. Она забирается на свое облако и там рассказывает себе разные волшебные истории.

Чтобы забыть о недавних разочарованиях, она оживляет память о погибшем муже, легендарном и безупречном. Тщательно следит за вечным огнем на его могиле, зная, что это поможет ей восстановить репутацию и вызовет недовольство Ари. Она присутствует на всех церемониях и мероприятиях, посвященных памяти Джона Кеннеди. Возможно, у Онассиса нет соперника на этом свете, зато есть на том, что создает куда большие проблемы.

«Гордому греческому мужу нелегко было жить в тени другого мужчины. Так и возникло внутреннее отторжение, неожиданное для него чувство, которое охватывало его всякий раз, когда Джеки с явным удовольствием отмечала очередную памятную дату: годовщину смерти Джона, годовщину их свадьбы, а также основных этапов политической карьеры покойного президента, подробно рассказывая обо всем этом детям», — рассказывает Дэвид Хейман.

Хотя Джеки теперь уже не зависит от семейства Кеннеди, она опять сближается с ними. Старые связи завязываются вновь. Возобновляя контакты с представителями этого клана, Джеки вновь оказывается среди людей одного с ней воспитания. Она любит их не больше, чем раньше. Но, по крайней, мере она их понимает. Против «банды Онассиса» она выставляет свою «банду Кеннеди». И сокращает разрыв в счете. Причем если окружение Онассиса относится к ней с пренебрежением, в семье Кеннеди она занимает почетное место: всех притягивает ее необычайная судьба и сила характера. Теперь игра оборачивается в ее пользу. Она автоматически становится главой клана, вместо старика Джо, который превратился в собственную тень.

После инцидента на озере Чаппакуидик[18] в июле 1969 года Тед Кеннеди первым делом позвонит ей. Девять часов он бродит по берегу, не решаясь заявить об аварии в местную полицию, и все это время отчаянно, но безуспешно пытается связаться с Джеки, сильной женщиной, которая умеет найти выход из любого затруднения. Когда он наконец дозванивается до нее и все ей рассказывает, она принимается утешать его, как маленького мальчика. Потом пишет ему письмо, прося стать крестным отцом Кэролайн вместо убитого Боба.

Это трагическое происшествие ставит крест на политической карьере Тедди, и старый Джо Кеннеди тихо угасает. Для Джеки это невосполнимая потеря; когда-то, выйдя замуж за Джона, она заявила: «Я люблю Джо Кеннеди больше всех на свете, не считая Джона и моего отца».

К счастью, у нее есть дети. Она бдительно следит за их учебой, каждый уик-энд катается с ними верхом, ставит целью воспитать у вялого от природы Джон-Джона бойцовский характер, а у Кэролайн — лучшие качества, какие только можно пожелать девушке. «К чести Жаклин Онассис следует сказать: она старалась, чтобы Кэролайн и Джон-Джон росли благоразумными и уравновешенными, далекими от рекламной шумихи. И она этого добилась, — одна, вопреки всему. Чтобы понять, чего это ей стоило, достаточно взглянуть на других детей из клана Кеннеди, ровесников Кэролайн и Джон-Джона», — рассказывает мать одного из друзей детства Кеннеди-младших. Джеки вообще не жалеет любви, когда речь идет о детях, и не только о ее собственных. Она заботится о друзьях Джона и Кэролайн так, словно они тоже ее дети.

Джон научился избавляться от назойливых психопатов. «Вокруг школы всегда крутились три-четыре божьих одуванчика в брюках и бигуди, которые то и дело спрашивали: «А где Джон-Джон?» — вспоминает мать одного из учеников. — Однажды они наткнулись на него самого: “Ты знаешь Джона?”

— Знаю, — ответил он.

— А какой он?

— Это потрясающий парень!»

Такое самообладание воспитала в нем Джеки.

Зато у нее проблемы с детьми Онассиса, которые так и не признали ее. Александр ее избегает, а Кристина осыпает насмешками. Джеки помогает ей выбирать гардероб, советует похудеть, а Кристина в ответ бросает: «Я не хочу быть костлявой, как американская манекенщица!» Она выходит замуж за первого встречного, чтобы досадить отцу, а потом просит приехать и забрать ее. По мнению Джеки, Кристина не умеет себя вести, это избалованный ребенок, типичная дочка богача. Онассис упрекает жену в жестокости. У него чувство вины перед дочерью. Ему вечно было некогда, он мало заботился о ней, а в качестве извинения за свое отсутствие осыпал подарками. Кристина становится поводом для разногласий. Обида на Джеки у Онассиса разгорается еще сильнее.

В итоге он теряет к ней всякое уважение. Если она, скучая на борту «Кристины», спрашивает, чем бы ей заняться, он предлагает «взяться за художественное оформление меню». Он все больше отдаляется от нее. «Он признался мне, что дурацкая идея жениться на Джеки Кеннеди — самое большое безумство в его жизни. Это самая дорогостоящая и самая нелепая из ошибок, какую он когда-либо совершал», — рассказывает один близкий к нему человек.

Утонченность и элегантность жены раздражают его. Часто он нарочно выказывает себя невежей — лишь бы ее позлить. За едой чавкает, рыгает, запихивает в рот огромные куски, потом выплевывает. Одному журналисту, который выпрашивал у Онассиса интервью, тот ответил: «Вы хотите, чтобы я открыл вам секрет моего успеха?» С этими словами он расстегивает брюки, спускает трусы и демонстрирует свои мужские достоинства, со словами: «Мой секрет в том, что у меня есть яйца!»

Если она указывает ему на его промахи, когда они не одни, он приходит в ярость. И напоминает, какие чудовищные суммы выплачивает по ее счетам. «Двести пар туфель за один раз! Может, я и супербогач, но у меня такое в голове не укладывается! Эта женщина ненормальная! Никто ведь не скажет, что я заставляю ее жить в нищете! История с туфлями — только один случай из многих! Она заказывает себе сумки, платья, манто и костюмы дюжинами, — всего этого добра хватило бы на целый магазин на Пятой авеню. Она не может остановиться. С меня хватит. Я хочу развестись».

Он издевается над ее детским голоском, над ее нью-йоркскими приятельницами — «Они все ненормальные!», высмеивает ее привычку ходить, завернувшись в платки или шарфы. Прямо как бродяжка. Притом, что он дает ей столько денег! Приглашает ее поужинать у «Максима», потом отвозит на авеню Фош и говорит, что не поднимется с ней в квартиру: сегодня он ночует у одной прелестной манекенщицы. Джеки выслушивает это с невозмутимым видом, потом идет наверх, ложится в постель и рыдает. Как они дошли до этого? Она вспоминает финал «Унесенных ветром». Скарлетт кричит Рэтту Батлеру: «Что теперь со мной будет?» А Батлер-Онассис отвечает: «Право же, дорогая, это не мое дело…»

Она перестала его волновать. И он больше не оплачивает ее безумные счета. Она продает свои платья, сумки и безделушки в одном из нью-йоркских магазинов, чтобы выгадать несколько долларов. Он узнает об этом и обзывает ее скупердяйкой. Сам он, надо отдать ему должное, отличается необыкновенной щедростью. Как утверждает Коста Грацос, «Он не только содержал шестьдесят человек родни, но еще и платил своим сотрудникам и прислуге так, словно те тоже приходились ему родственниками… Он был требовательным, но возмещал это подарками и любезностью. Если жена садовника на Скорпиосе нуждалась в медицинской помощи, он ей это обеспечивал. Если сын того же садовника проявлял блестящие способности, он оплачивал учебу мальчика. Он всегда давал огромные чаевые. Если он брал такси, то шофер получал от него вдвое больше, чем полагалось по счетчику».

Бедности он не боялся. Когда-то он испытал нищету, все унижения, какие выпадают на долю изгоев, но сумел выбраться наверх. Никакая беда не могла его испугать, и менее всего — отсутствие денег. Он верил в себя, знал, что ему под силу преодолеть любые препятствия, превозмочь любое горе.

Кроме одного. Двадцать второго января 1973 года потерпел катастрофу вертолет, в котором летел его сын. Александр погиб. После этого несчастья Ари расхотелось жить. Богатый, могущественный человек, не признававший ни законов, ни велений совести, гениальный делец начал медленно превращаться в ничто. Скорбь его выражается бурно и неистово, и Джеки находит такое поведение неприличным. Ее всегда учили скрывать свои чувства. Взрыв отчаяния на публике — это последнее дело. Она часто вспоминает, как Этель, жена Боба, вскоре после его гибели обратилась к врачу, прося дать ей какое-нибудь средство, чтобы она не плакала! И Джеки это одобряет. В том, как ведет себя человек после тяжелой утраты, проявляется его воспитание, его культура. Ей противно смотреть на Онассиса, который кричит, рыдает и клянет на все лады небо, богов и злую судьбу! Ее отвращение к нему усугубляется. Она не хочет больше ужинать с ним за одним столом, потому что у него плохие манеры. Онассис в ужасе: он только сейчас разобрался в том, что за женщина та, на которой женился. «Ей нужны мои деньги, а не я. Она мне чужая».

Он переписывает завещание, вычеркнув из него упоминание о Джеки, и назначает ей и детям пожизненное содержание. Он хочет развестись с ней и нанимает частного детектива, чтобы следить за ней и уличить ее в неверности. Но детектив терпит неудачу. Через полгода после смерти сына Онассис тяжело заболевает. Врачи ставят диагноз: миастения, болезнь, при которой разрушаются мышцы. Один глаз перестает открываться, тогда он поднимает веко и закрепляет его пластырем. Он сам подшучивает над этим. Он продолжает работать, но без прежнего вдохновения. В начале февраля 1973 года у него начинаются сильные боли в животе, и он ложится в американский госпиталь в Нейи. Джеки навещает его там, но, решив, что его состояние не слишком тяжелое, улетает в Нью-Йорк.

Пятнадцатого марта 1975 года Аристотель Онассис умирает. Его жена узнает об этом в Нью-Йорке. Она явится на похороны в сопровождении Теда Кеннеди. Церемония пройдет в маленькой часовне на острове Скорпиос, где они поженились шесть с половиной лет тому назад. Она не подаст виду, что они с мужем были в ссоре и произнесет перед журналистами «образцовое» надгробное слово в его честь: «Аристотель Онассис пришел мне на помощь в самый мрачный период моей жизни. Он открыл для меня мир любви и счастья. Мы пережили вместе чудесные минуты, которых я никогда не забуду и за которые я буду ему вечно благодарна».

Человек ушел из мира живых, настала пора создавать его культ.

Она по-прежнему будет называть себя миссис Онассис, на светских приемах в Нью-Йорке при упоминании Ари глаза ее будут светиться, и она будет рассказывать о том, какие безумства он совершал ради нее, какое немыслимое счастье она узнала с ним. Он должен навсегда остаться сказочным героем, сумевшим на несколько месяцев сделать ее такой счастливой. Ему тоже найдется место на пьедестале, куда поднялись два других ее героя, вечно живых в ее памяти: Джек Бувье и Джон Кеннеди. Пусть реальность так часто и так беспощадно одерживала верх над Джеки — Джеки по-прежнему старается ее не замечать, как не замечает всего того, что ее беспокоит.

XII

После смерти Онассиса его состояние было оценено в миллиард долларов. Большую его часть наследует дочь Онассиса, Кристина. Между ней и Джеки развернется жестокая борьба за наследство. Чтобы избежать судебной тяжбы по поводу завещания, Кристина и ее советники предлагают Джеки договориться: они дают единовременно 26 миллионов долларов, а Джеки отказывается от дальнейших претензий. Кристина довольна: она избавилась от Джеки, которую называла «Черной вдовой». Впоследствии она признается, что готова была предложить мачехе даже большую сумму.

В биографии Джеки Стивен Бирмингем логично объясняет поведение Кристины: «Джеки приносила несчастье. У Кристины было ощущение, что Джеки губит все, к чему прикасается. Ангел смерти — вот кто эта женщина». Коста Грацос был согласен с Кристиной: «Она притягивала беду, как громоотвод — молнию. Доказательство тому — Джон и Боб Кеннеди. Кристина боялась Джеки и приписывала ей магические способности. Все, кто окружал ее, умирали».

Сейчас, когда Джеки исполнилось сорок семь, она наконец-то получила возможность отдохнуть от своих вечных страхов. У нее никогда больше не будет финансовых проблем. Она сможет жить сама по себе, не зависеть ни от Очинклосов, ни от Кеннеди, ни от какого-либо мужчины. И спокойно смотреть в будущее: ей не суждено разориться, как Блэк-Джеку. У нее внушительный счет в банке, который избавляет от бессонницы, ночных кошмаров и приступов паники лучше, чем снотворное, успокоительное или любовник. Отныне она может рассматривать свою жизнь как приключение, переживаемое в одиночестве, но увлекательное.

Сперва она робеет, как положено начинающей. Не выходит из дома, возится с детьми, смотрит телевизор, занимается йогой, бегает, катается на велосипеде, вытаскивает из шкафа кулинарные книги, заказывает продукты по телефону, устраивает ужины в узком кругу, приводит в порядок квартиру, переставляет мебель, отдает любимые фотографии в мастерскую, чтобы их вставили в рамки. Она осматривается, ищет ориентиры и занимается собой. Она не может устоять перед искушением стать красивее и, как все шикарные дамы Манхэттена, ложится под скальпель хирурга, чтобы избавиться от морщинок в углах глаз и убрать второй подбородок. На уик-энд она уезжает в свой загородный дом в Нью-Джерси. Катается верхом, пишет маслом, рисует, читает. Как утверждает ее тетка, Мишель Патмен, «она установила в своей квартире на Пятой авеню мощную подзорную трубу, которая давала ей возможность рассматривать людей, гуляющих в парке: женщина, привлекавшая взоры всего мира, оказалась любительницей подглядывать за другими!». У нее так и не появилось близких подруг, если не считать младшую сестру Ли. Как и раньше, ей неприятны люди, которые стремятся сблизиться с ней и ведут себя бесцеремонно. Она предпочитает побыть в одиночестве или со своими детьми. Джон и Кэролайн подросли: они учатся, обзавелись друзьями, часто уходят, потом возвращаются, в доме слышны веселые голоса, шум, — но вскоре все опять стихает. Они по-прежнему привязаны к матери, но сейчас уже не нуждаются в ней так, как раньше. Она сумела воспитать в них волю, уверенность в себе: теперь они хотят быть независимыми.

И она страдает, как страдают все женщины, сделавшие детей смыслом своей жизни, когда их дети вырастают и становятся самостоятельными. Она чувствует себя одинокой и никому не нужной. Чем теперь заняться? Она не находит себе места, хотя жизнь ее более чем благополучна. И вспоминает времена, когда работала журналисткой, встречалась с интересными людьми, разъезжала по свету, узнавала много нового. Работать — вот чего ей хотелось бы. Она говорит об этом знакомым, тщательно обдумывает этот вариант.

И вот издательство «Вайкинг Пресс» предлагает взять ее на работу. Она соглашается. В ноябре 1975 года она поступает на должность редактора с годовым окладом в 10 000 долларов и очень гибким графиком, — чтобы иметь возможность заниматься детьми. Вначале она ощущает некоторую неуверенность: ей не совсем ясно, чего от нее ждут. Потом осознаёт, что ей все это нравится — править рукописи, работать с авторами, готовить книги к печати. Ее помощница, Барбара Берн, вспоминает: «Когда стало известно, что она будет работать у нас, большинство сотрудников отнеслись к этому скептически. Но уже через несколько дней мы были приятно удивлены. Нельзя было не признать, что перед нами — не чучело с дурацким голосом, а живой человек. В ней не было ничего от Марии-Антуанетты, вздумавшей поиграть в фермершу, — она отнеслась к своему новому занятию со всей серьезностью. Очень быстро выяснилось, что ей нравится работать над рукописью, усовершенствовать текст. У нее это хорошо получалось, и она трудилась на совесть. Когда мы все это поняли, она стала держаться более раскованно. И все же нелегко было привыкнуть к тому, что в коридоре ты постоянно встречаешься с обложкой глянцевого журнала».

В вестибюле издательства ее поджидают журналисты, фотографы, телеоператоры. Но она не обращает на них внимания. К чему ей дешевая популярность, когда она нашла для себя нечто гораздо более увлекательное: любимое дело.

Однако она все так же непримирима к тем, кто норовит покопаться в ее жизни. Однажды в книжном магазине некий автор, опубликовавший о ней книгу, надписывает свое сочинение читателям; проходя мимо, она демонстративно зажимает нос. Вместе с тем она может быть необычайно любезной и предупредительной с совершенно незнакомыми людьми. Одной девушке, у которой нога в гипсе, она помогает усесться в такси. Та не может опомниться: «Вы только представьте: вас сажает в такси Джеки Онассис!» Всякий раз, когда ее приглашают на ужин, она присылает письма с благодарностью, изящно написанные и изысканно вежливые. Все, кому доводится с ней встречаться, покорены ее обаянием, умом и красотой. Английский поэт Стивен Спендер, который знакомится с ней на вечере у друзей, просто ослеплен ею. Он спрашивает, чем в своей жизни она больше всего гордится, и она спокойно и мягко отвечает: «Я пережила очень тяжелые моменты и не сошла с ума». «Это растрогало меня до глубины души, — вспоминает хозяйка дома, Розамонд Бернье, гид в музее Метрополитен. — Тут есть чем гордиться! Пережить то, что пришлось пережить ей, и сохранить душевное равновесие, — с этим можно только поздравить. Я не говорю, что она — идеал. Как у любого человека, у нее есть недостатки. Ей трудно дается откровенность, отчасти, вероятно, из-за всего пережитого. Кроме того, она очень замкнутый человек. Ей не нравится, когда с ней хотят быть накоротке. Думаю, по характеру она нелюдимая и застенчивая».

В ноябре 1975 года умирает добрый дядюшка Хьюги. Перед смертью он разорился. Мерривуд и Хаммерсмит Фарм были проданы. Дженет Очинклос живет теперь в домике сторожа! Джеки переводит миллион долларов на банковский счет матери, чтобы та ни в чем не нуждалась. Но их отношения не стали более теплыми. Джеки занимается делами матери, заботится о ее здоровье, в общем, ведет себя как человек долга, но без громких слов. Только новые испытания, свалившиеся на семью, заставят этих двух женщин помириться.

Джон Сарджент, директор издательского дома «Даблдэй», предлагает Джеки стать его компаньоном. Предложение почетное, сулит немалую выгоду: она соглашается. «Ее задача заключалась в том, чтобы привлекать к нам знаменитостей, — рассказывает Джон Сарджент. — Кроме этого, она занималась выпуском книг по искусству и фотоальбомов, как прежде в «Вайкинг Пресс». Считалось, что благодаря ее связям к нам потянутся новые авторы».

Как всегда, у нее есть сторонники и противники, и трудно было бы разобраться в логике тех и других. Ее робость одних смешит, другим кажется трогательной. Она не бывала раньше в конференц-залах, заходит не в ту дверь, стесняется высказать при всех свое мнение. Она смущается так же, как смущалась много лет назад, когда впервые переступила порог Белого дома. «Она была больше похожа на перепуганного цыпленка, чем на вдову президента Соединенных Штатов», — скажет один из ее коллег. Ее особый статус вызывает у них раздражение. Она присутствует на работе лишь три дня в неделю. Остальное время работает дома. Кому-то она неприятна своей всегдашней манерой держаться отстраненно, кому-то досаждает толпа ее фанатов, растущая день ото дня. Вдобавок ее рассеянный вид, как обычно, наводит на мысль, что она презирает всех вокруг. Джеки не создана для работы в коллективе, — перерывов на кофе, когда все собираются возле кофейной машины, доверительных бесед шепотом, письменных поздравлений, которые коллеги вручают друг другу по торжественным случаям, манеры потешаться над начальником у него за спиной, соленых шуточек и пересудов. Она живет обособленно, в своем мире. Работает, выпускает книги; среди этих книг есть хорошие, есть и похуже. В частности, она редактировала воспоминания Майкла Джексона. Прилежно, словно школьница, вникает она в тайны новой профессии. Ведь если твое имя Жаклин Бувье Кеннеди Онассис, у тебя нет права на ошибку. Если идешь с высоко поднятой головой, нельзя спотыкаться. Если тебя привыкли видеть на высоте, нельзя опускаться до болтовни с коллегами. Если ты много лет считалась главным врагом общества и главной его любимицей, за тобой постоянно наблюдают, тебя либо поносят, либо превозносят. Но никогда не высказываются о тебе объективно. В отделе обсуждения рукописей ее отчеты вызывают или восторг, или недоброжелательную критику. Она не обращает на это внимания и продолжает делать свое дело. Работы она не боится, а быть мишенью для придирок давно привыкла. И держится стойко.

У нее полно забот другого рода. На семью Кеннеди продолжают сыпаться несчастья. «У Питера Лоуфорда все более усиливалась зависимость от наркотиков и алкоголя, — рассказывает Дэвид Хейман, — и его брак с Пэт Кеннеди трещал по швам; у детей Боба Кеннеди неприятности следовали одна за другой (автомобильные аварии, провалы в учебе и переэкзаменовки, наркотики, лишение водительских прав); Кара, дочь Теда, курила гашиш и марихуану, однажды пыталась убежать из дома, но безуспешно; Джоан Кеннеди стала алкоголичкой; Тедди Кеннеди-младший заболел раком костного мозга, и ему ампутировали ногу. И Джеки, помимо ее воли, тоже была вовлечена в эти неурядицы. Когда Джоан Кеннеди узнала, что муж ей изменяет, она решила посоветоваться с Джеки. Ведь если кто и знал все, что можно было знать о супружеской неверности мужчин из клана Кеннеди, то это Джеки. «В их семье все мужчины такие, — спокойно сказала Джеки. — Не могут не бегать за каждой юбкой. Для них это обычное дело». Джоан Кеннеди не удалось отстоять свои интересы. Ей это было не по плечу. Она пыталась как-то приспособиться, но не смогла; а вот «чудачке» Джеки хватило духу противостоять разрушительным силам, таящимся в семье Кеннеди, вдобавок она еще умела использовать определенные обстоятельства к своей выгоде».

Джеки не хочет, чтобы этот губительный вирус подхватили ее дети. «Больше всего на свете меня волнует счастье моих детей. Если человек не смог устроить судьбу своих детей, непонятно, что важного осталось для него в этой жизни, — так, во всяком случае, представляется мне».

Она упорно старается держать их в стороне от запутанных семейных дел, хотя отнюдь не возражает, чтобы вся семья иногда собиралась вместе: надо сохранять связи и поддерживать (в глазах посторонних) престиж знаменитого имени. Она знает, что принадлежать к клану Кеннеди — по-прежнему завидное преимущество, но не хочет, чтобы неприятные фамильные черты проявились у ее детей. Она всегда приветлива и любезна с родственниками первого мужа, а раз в год собирает их у себя в загородном доме на гигантский пикник.

Кэролайн тоже предпочитает держаться от них в стороне. Она стала самостоятельной и хочет жить по-своему. Уезжает учиться в Лондон, потом возвращается в Соединенные Штаты, чтобы завершить образование. Ей нравятся люди искусства, маргиналы, и элегантный мир матери нисколько ее не привлекает. Когда Джеки предлагает ей начать выезжать в свет, она отвечает отказом. Она появляется на людях с журналистами, художниками, скульпторами, писателями. В итоге она станет адвокатом и выйдет замуж за чудаковатого типа, немного художника, немного интеллектуала, родит ему троих детей и будет жить с ним счастливо, вдали от суеты. Джеки в глубине души этому рада: она узнаёт в Кэролайн двадцатидвухлетнюю Жаклин, мечтавшую о необычной, далекой от общепринятых норм, жизни. Она неизменно одобряет решения дочери.

А вот за Джона, не такого упрямого и не такого решительного, как сестра, Джеки беспокоится. Ее пугает мысль, что он может стать гомосексуалистом (он вырос без отца, в окружении женщин), поэтому она старается быть с ним построже, следит, с кем он дружит, у кого бывает в гостях. «Это был славный парень, — рассказывает его первая любовь, — но с ним было сложно встречаться, за ним все время приглядывали и, вероятно, так будет всегда. Чем бы он ни занялся в жизни, ему никогда не сравниться с отцом».

В представлении людей он так и останется маленьким Джон-Джоном в синей курточке, который отдает честь гробу отца. Я вспоминаю, как однажды увидела его на улице, в Нью-Йорке, поздно вечером: он стоял в очереди, чтобы войти в дискотеку. Одна из девушек взглянула на него и закричала: «Это же Джон-Джон!» Парень, который пришел с ней, заорал во всю глотку: «Это Джон-Джон, это Джон-Джон!», а Джон чуть не полез в драку. Но с ним были друзья, они удержали его, и все обошлось.

Такие истории наверняка случались с ним часто.

Джеки зорко наблюдает за ним. Отправляет его на консультацию к психиатру, выговаривает за плохие отметки, переводит в другую школу, не позволяет стать актером и заставляет закончить юридическое образование. Потом у него возникает желание посмотреть мир, и он на год уезжает в Индию. Джон с его мягким характером не перечит матери. Что бы он от нее ни услышал, он неизменно любит и уважает ее. Они связаны навсегда — Джеки, Джон и Кэролайн. Это трио станет самым прочным и самым важным завоеванием в ее жизни.



Умудренная годами, Джеки как будто исцелилась от душевных бурь. Она богата. Она все еще красива: когда она входит в гостиную, мужчины не могут оторвать от нее глаз. Но ей это безразлично. Она обрела спокойствие и, как говорил Вольтер, «возделывает свой сад». По-прежнему заботится о том, чтобы люди не забыли Джона Кеннеди, торжественно открывает в Бостоне библиотеку, которая носит его имя.

Всякий раз, когда она появляется в обществе с мужчиной, говорят, будто это ее очередной любовник. Но менять любовников — это не для нее.

Последнего мужчину в ее жизни будут звать Морис Темпельсман. Они проживут вместе четырнадцать лет.

Он ее ровесник, нажил состояние торговлей бриллиантами. Они знакомы с давних пор, когда он работал у президента Кеннеди советником по африканским делам и вместе с женой часто бывал в Белом доме. Сначала он был просто другом Джеки, консультировал ее по финансовым вопросам (он увеличил ее состояние в десять раз), потом стал ее возлюбленным и компаньоном. Бельгиец, родившийся в Антверпене, Морис разговаривал с Джеки по-французски. Это еще больше сближало их и, что было немаловажно для Джеки, вносило в их отношения европейскую ноту.

Люди называли его «Онассисом для бедных», но Джеки не обращала на это внимания. «Я восхищаюсь Морисом, его волей и его успехами, и всей душой надеюсь, что моя известность не оттолкнет его от меня». Маленький, тучный, лысый, он курит сигары, коллекционирует произведения искусства и, словно фокусник, делает из одного миллиона десять. У них общие вкусы, они катаются на лодке, совершают морские путешествия (хотя рядом с «Кристиной» их яхта кажется просто шлюпкой под парусом), беседуют о литературе и искусстве, слушают оперы, ужинают в маленьких ресторанчиках, не вызывая шумихи. Он окружает ее лаской и вниманием. Конечно, он не так красив и не так знаменит, как Джон, не так влиятелен и не так неотразим, как Ари, — ну и пусть! С ним Джеки познает иное счастье, нежное и простое.

Некий наблюдатель, пожелавший остаться неизвестным, был потрясен, встретив ее однажды в обычном кафе, «забегаловке, где подавали гамбургеры. Она сидела за стойкой! И читала «Нью-Йорк Мэгэзин». На ней был серо-бежевый непромокаемый плащ, и она ела сандвич».

Ей за пятьдесят, и она, по-видимому, примирилась с жизнью и с людьми. Обрела душевное равновесие, нашла свое счастье, не омраченное даже тем обстоятельством, что Морис Темпельсман женат и супруга не дает ему развода. Он живет с Джеки, сопровождает ее в путешествиях, выезжает с ней в свет, Кэролайн и Джон привязались к нему. У нее наконец-то есть нормальная семья.

Последние годы жизни Джеки пройдут спокойно. Иногда ей, правда, еще приходится сражаться с фотографами, которые преследуют ее по пятам, и с фирмами, которые без разрешения используют фото- и телекадры с ее изображением. Как и прежде, она не желает, чтобы кто бы то ни было совал нос в ее дела, и яростно отстаивает свое право на неприкосновенность частной жизни. Она не простила тем, кто ее обидел. Такой уж у нее характер: однажды поняв, что ее предали, она будет помнить это до конца. Ее изумительная память хранит всё, и в особенности — нанесенные ей оскорбления.

Она установила для себя удобный ритм жизни. Встает в семь утра и час прогуливается в Центральном парке с Морисом Темпельсманом. «Я видела ее в парке каждый день, — рассказывает нью-йоркская приятельница Джеки. — Она была одета кое-как, укутана в шали и шарфы, поверх всего — старая куртка, на голове берет. Ее можно было принять за бродяжку, но лицо у нее при этом сияло от счастья, и даже в таком странном наряде она казалась красивой и не похожей ни на кого…»

Потом она переодевается и едет на работу. Она уже вполне освоила профессию редактора, выпускает фотоальбомы, книги по истории, биографии знаменитостей, американские и переводные романы. Она готова встречаться с авторами в любое время и с каждым разговаривает так, словно перед ней — восьмое чудо света. Это не притворство: она действительно умеет слушать, ей нравится узнавать новое.

Когда у тех, кто ей дорог, случается беда, она без промедления спешит на помощь. «На Джеки всегда можно было положиться в трудную минуту, — рассказывает ее подруга Сильвия Блейк. — Бывало так, что она подолгу не давала о себе знать, но, если вдруг что-то случалось, она тут же оказывалась рядом. Когда в 1936 году умерла моя мать, Джеки стала часто навещать меня. Невозможно было быть более ласковой, внимательной, любящей и тактичной, чем она…»

Когда у Дженет Очинклос обнаруживается болезнь Альцгеймера, Джеки, забыв старые обиды, занимается ее лечением, терпеливо ухаживает за нею.

Джеки становится бабушкой: у Кэролайн родились трое детей — Роз, Татьяна и Джек. Она с удовольствием возится с внуками. Раз в неделю забирает их на целый день, гуляет и играет с ними в Центральном парке. Она проводит с ними отпуск в доме, который купила (и самостоятельно обставила) на острове Мартас Виньярд. «Мой домик, мой чудесный домик», — в восторге повторяет она.

О счастливых людях мало что можно рассказать, и Джеки в этом смысле — не исключение. Нет больше прекрасного принца, который пробудил бы в ней мечты и заставил бы страдать, нет больше убийц, притаившихся в засаде, нет больше ни злых языков, осуждавших ее без всякой жалости, ни порочащих слухов и сплетен, имевших целью загубить ее репутацию.

В феврале 1994 года шестидесятичетырехлетняя Джеки, все еще красивая и обворожительная, узнаёт, что у нее рак лимфатических желез. Она ложится в больницу, проходит курс химиотерапии, затем, когда становится ясно, что болезнь неизлечима, просит отпустить ее домой. И составляет завещание, которое американский экономический журнал «Форбс» назовет образцовым. Она никого не забыла: в завещании упомянуты все, кто любил ее, все, кто служил ей. Свое имущество она оставляет главным образом Джону и Кэролайн, однако часть его достанется племянникам и внукам, а еще — фонду Кей-Джи (от «Кэролайн» и «Джона»), который будет финансировать «различные проекты, имеющие целью духовно возвысить человечество или облегчить его страдания». Таков был ответ Принцессы тем, кто при жизни называл ее жадной и эгоистичной!

В четверг, десятого мая 1994 года, окруженная детьми и близкими, Джеки уходит из этого мира. Американский народ скорбит: он потерял свою королеву, свою принцессу, свою герцогиню. О ней одной было написано и успешно реализовано больше газетных статей, сценариев и книг, чем обо всех царствующих династиях мира. Но свою тайну она унесла с собой. Так она в последний раз обвела вокруг пальца своих поклонников и своих хулителей.

Где-то в немыслимой вышине красивый мужчина довольно потирает руки, достает свой лучший костюм — белый, из габардина, — причесывает густые черные волосы, придирчиво разглядывает свой золотистый загар и поправляет галстук: скоро он наконец встретится с дочерью. Как давно он ждет ее, как давно наблюдает за ее жизнью там, на земле! Он раскроет ей объятия и от души похвалит ее. Ведь она отлично усвоила его уроки, заставила весь мир затаив дыхание следить за ней. «Когда ты на людях, детка, сокровище мое, представь себе, будто ты на сцене, позволяй всем вокруг глазеть на тебя, но никто не должен понять, что у тебя на уме. Никому не раскрывай своих секретов. Будь замкнутой, неприступной, отстраненной, — так ты всегда, до конца своей жизни, будешь загадкой, манящей звездочкой, красавица моя, чудо мое, королева моя, принцесса моя…»

ЭПИЛОГ

Жаклин Бувье Кеннеди Онассис была похоронена рядом с Джоном Фитцджеральдом Кеннеди на Арлингтонском кладбище. «Какое красивое место, я хотела бы остаться тут навсегда», — сказала она, когда на это кладбище доставили прах ее убитого мужа. Там же лежат ее дочь, родившаяся мертвой, и сын Патрик, проживший всего три дня.

Она стала частью мифа Кеннеди.

Она сама отчасти создала этот миф и всячески старалась поддерживать его. Если представители клана Кеннеди, несмотря на все их злоключения, по сю пору остаются легендой, этим они во многом обязаны несгибаемой воле, благородному достоинству и тонкому историческому чутью Жаклин Бувье, никогда не отступавшей перед злой судьбой. Беды и несчастья так и сыпались на эту семью (Уильям Кеннеди Смит, один из племянников Джеки, был обвинен в изнасиловании и в последний момент оправдан судом), но Джеки не опускала руки. Она боролась. Она была гордым знаменосцем клана, который распадался за ее спиной. Старый Джо знал, что делал, когда уговаривал сына жениться на этой девушке, такой утонченной, такой обворожительной. По сути, глава клана выбрал себе преемника.

Но, согласившись стать «Кеннеди навсегда», Джеки расставила себе ловушку. Она превратилась в пленницу своей легенды и так и не сумела от нее освободиться. А подлинная сущность Жаклин Бувье осталась нереализованной. Она, прирожденная индивидуалистка, натура творческая и самобытная, вынуждена была загнать себя в жесткую, раз и навсегда отлитую форму. Она себя искалечила. Но не хотела, чтобы люди догадались об этом, и еще туже стягивала на себе невидимый корсет. Жила, словно стояла по стойке «смирно». Окружающие должны были видеть только непроницаемую, загадочную личину. Она была вознаграждена за принесенную жертву — ее превратили в живую икону. Но зададимся вопросом: действительно ли она хотела для себя такой необыкновенной судьбы?

Я так не думаю. Она была глубже, сложнее, чем глянцевая картинка, которую нам подсунули вместо нее, которая служила ей и щитом, и спасательным кругом. Ведь нередко ей случалось заблудиться в собственном душевном лабиринте: она любила власть, но предпочитала оставаться в тени, была от природы авантюристкой, но боялась остаться без защитника; у нее были запросы прогрессивной интеллектуалки и привычки мещанки, она разговаривала тоненьким детским голоском, но в случае несчастья обнаруживала стальную хватку; прикидывалась светской львицей, но читала Сартра. В ней одновременно уживалось слишком много женщин. И порой, раздираемая на части противоречивыми устремлениями, она застывала на месте, не в силах справиться с собой, не зная, куда двинуться дальше. В такие моменты она становилась глупой и ограниченной, мелочной и злой. И винила во всем мужчин. Ей казалось несправедливым, что вся власть в обществе принадлежит им, что без их участия нельзя сотворить историю ее жизни. Она выбрала самых влиятельных, самых знаменитых (она была слишком гордой, чтобы выбрать для себя легкую добычу) и заставила их заплатить за это. В прямом смысле слова. Сколько на свете женщин, несчастных, обманутых, униженных, которые мстят за себя таким же образом?

Поступая так, Джеки вновь становилась ребенком и вновь переживала драму своего детства. Она превращалась в маленькую Жаклин, разрывавшуюся между привязанностью к матери и любовью к отцу, метавшуюся между благонамеренным консерватизмом и жизнью, полной приключений и удовольствий; не в состоянии сделать выбор, она застывала на месте. А мгновение спустя каким-то чудом превращалась в неизъяснимо притягательное существо. «Ты станешь королевой, доченька…»

Если бы только она смогла забыть голоса, к которым прислушивалась в детстве, и жить по-своему…

Но нет, это было бы невозможно: чтобы жить по-своему, надо верить в себя. А чтобы поверить в себя, надо, чтобы в детстве тебя согревал нежный, ласковый, ободряющий взгляд отца или матери. Детство Джеки было другим. Вместо ласковых взглядов ей достались сверкающие клинки двух эгоистов, с лязгом сшибавшиеся над ее головой.

Она жила между двумя пираньями: одна преследовала ее своими придирками, другая — своим обожанием. И ей приходилось постоянно увертываться от них, чтобы не быть съеденной. В итоге ее жизнь превратилась в нескончаемое бегство. Она так и не смогла взлететь, за нее летали другие люди или двойник, совсем не похожий на нее, но тоже носивший имя Джеки. А самое печальное, что она это понимала. В глубине души ей не нравилось то, что она сделала со своей жизнью. Когда-то у нее была мечта… до которой у нее не хватило смелости дотянуться. Наверно, она думала так: будь у меня чуть больше мужества, я бы скроила себе жизнь по собственной мерке. Судьбу, на которой стояла бы подпись автора: «Жаклин».

Она сама была своим злейшим врагом. Ведь она обладала исключительной прозорливостью. И не могла простить себе проявленную когда-то слабость: отсюда и запоздалые вспышки гнева, необъяснимые и ужасные. Когда сознаешь, что могла бы жить, действовать, реализоваться самостоятельно, и в то же время остаешься во власти надуманных табу, навязчивых страхов и детских обид, — это тяжело. Она презирала свои слабости, но в то же время была их заложницей.

И тогда она сделала из своей жизни театральное представление. В пьесе «Королева цирка» она неизменно выступала в главной роли. Только арена и воздушный гимнаст менялись с годами. Это был самый грандиозный шоу-проект XX века, в его сюжете эффектно переплелись красота, власть, деньги, любовь и ненависть. Но единственной целью этой мистификации было скрыть от людей ее печальную тайну.

Тайну, которую маленькая Жаклин Бувье, дочь Джека и Дженет, унесла с собой в могилу. Но тайна эта не уникальна. Ее носят в душе многие мужчины и женщины, чья воля была сломлена в ранние годы, в ту пору, когда человек расправляет крылья. Именно эта тайна вызывает к Джеки сочувствие, неожиданным образом роднит ее с множеством обычных людей, которых в детстве морально искалечили родители, не ведающие, что творят. Она рассчитывала скрыть эту тайну, набрасывая на нее самые великолепные, блистающие покровы, какие только можно себе вообразить.

Она ушла из нашего мира, надеясь на тех, кто любил ее, кто угадал в ней скрытый душевный надлом: в их памяти она навсегда останется маленькой Жаклин Бувье. Всем прочим предназначался лишь глянцевый фасад, роскошный фотоальбом, заготовленный специально для них, да еще увлекательные истории, которые потомство, этот великий лжец, будет рассказывать с огромным удовольствием.



Эта книга — не научный труд и не обстоятельная, подробная биография. Это — литературный портрет или скорее романизированное эссе, на которое меня вдохновила девушка по имени Жаклин Бувье.

Хотелось бы поблагодарить всех тех, кто своей работой и своими изысканиями помог мне поближе разглядеть загадочную личность, какой была Жаклин Бувье Кеннеди Онассис. И в первую очередь — Дэвида Хеймана, автора книги «Джеки. Американский миф. Жаклин Кеннеди Онассис». Эта замечательная книга, в которой приводятся сотни подлинных историй и свидетельства очевидцев, очень помогла мне.

Выражаю признательность также авторам следующих изданий:

Стивен Бирмингем. «Жаклин Бувье Кеннеди Онассис».

Дж. Б. Уэст. «Восхождение в Белый дом».

Мэри Барелли Гэллахер. «Моя жизнь с Жаклин Кеннеди».

Найджел Хэмилтон. «ДжФК. Бесшабашная юность».

Китти Келли. «О! Джеки!».

Ромен Гари. Статья в журнале «Elle» (номер от 4—10 ноября 1968 г.).

Благодарю за помощь Фернанду Рикордо из «Пари-Матч», предоставившую в мое распоряжение все статьи, репортажи и заметки, касающиеся Жаклин Бувье Кеннеди Онассис.

Полный перечень журналистов, которые писали о Джеки, и их публикаций занял бы слишком много места, поэтому я приношу благодарность им всем: без их усилий я не смогла бы получить подлинное представление о личности и судьбе Джеки Кеннеди Онассис.