Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Катрин Панколь

Белки в Центральном парке по понедельникам грустят

Посвящается Роману и Жан-Мари..
Жизнь всего одна, и я в итоге уж как-нибудь ее проживу, не так ли? Бернар-Мари Кольтес
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гортензия схватила бутылку шампанского и вылила содержимое в ведерко со льдом. Странная череда звуков: удар стекла о металлический край ведерка, скрежет кубиков льда, бульканье и шипение лопающихся на поверхности пузырьков. Бутылка была полная.

Официант в белой фирменной куртке и бабочке вопросительно поднял бровь.

— Ну и бурда это ваше шампанское! — воскликнула Гортензия, хлопнув по донышку бутылки. — Не можете закупить качественный продукт — исключите из меню, вместо того чтобы подсовывать эту дерьмовую кислятину!

Схватив вторую бутылку, она повторила акцию протеста.

Официант побагровел. Он потрясенно наблюдал, как вытекает шампанское из бутылки, и, похоже, прикидывал, не позвать ли на помощь. Оглянувшись, он поискал глазами свидетелей акта вандализма, совершенного этой ненормальной, которая к тому же не стеснялась в выражениях.

Он даже вспотел, и на влажном лбу еще отчетливее заалела россыпь прыщей. Мужлан, тупое ничтожество! Недоумок англичанин, пускающий слюни перед бутылкой виноградной газировки. Гортензия заложила за ухо непокорную прядь. Он не сводил с нее глаз, словно готовился связать ее, если она вновь примется буянить.

— Чего уставился? Хочешь сфотографировать?

Сегодня вечером ей нравилось говорить по-французски. Сегодня вечером ей хотелось все взорвать. Сегодня вечером ей нужно было на ком-то сорвать зло, и официант буквально напрашивался на роль невинной жертвы. Бывают такие люди, так и хочется их ущипнуть, унизить, помучить. Из разряда рожденных в понедельник.

— И что у тебя с лицом? Твои прыщи мне глаза режут!

Парень, словно поперхнувшись, откашлялся и выпалил:

— Скажи, ты всегда такая стерва или это ты для меня стараешься?

— Ты что, француз?

— Из Монтелимара[1].

— О, послушай! Нуга портит зубы… А прыщавость от нее — не лечится…

— Ах ты сучка! И какая муха тебя укусила? Может, наглоталась чего?



Оскорбление. Вот чего она наглоталась. Она проглотила оскорбление и никак не может прийти в себя. «Он посмел. Прямо у меня под носом. Словно я прозрачная. Он сказал мне, он сказал… и я, подобрав юбчонку, пробежала стометровку за восемь секунд. Я такая же кретинка, как этот прыщавый любитель нуги».

— И вообще, если у человека прыщи, ему и без того плохо… А ты…

— Понятно, Ваше Преосвященство. Сними-ка сутану и подай мне колу…

— Надеюсь, он еще заставит тебя пострадать, тот парень, из-за которого ты бесишься!

— Так ты еще и психолог! И к какой школе ты принадлежишь — Фрейда или Лакана? Скажи поскорее, мне жуть как интересно!

Она взяла у него бокал, потянулась, будто хочет чокнуться, и, кружась, исчезла в толпе гостей. Вот удача! Француз! Урод уродом, весь потный. Одет строго: черные брюки, белая сорочка, никаких украшений, волосы зализаны назад. Студент, подрабатывающий на карманные расходы, или бедняк, вкалывающий на трех работах, чтобы заработать побольше бабла. Платят пять ливров в час и обращаются как с шелудивым псом. «Но меня-то он вовсе не интересует. Ни капельки! Не для него я вложилась в шузы за три сотни евро. Он и подметок их не стоит!»

Она поскользнулась, едва удержалась на ногах, посмотрела на подошву и обнаружила на пластиковом каблуке алых туфелек из крокодиловой кожи розовую жвачку.

— Этого еще не хватало! — воскликнула она. — Туфли от Диора, совершенно новые!

Она пять дней недоедала, чтобы их купить. И нарисовала десяток бутоньерок для Лауры.

Она поняла: сегодня не ее вечер. Пора отправляться спать, пока на лбу не высветилась надпись: дура набитая. Как он сказал накануне? «Пойдем к Сибил Гарсон в субботу вечером! Будет большой праздник. Там и встретимся». Она тогда скривилась, но день запомнила. И запомнила выражение: встретимся. «Встретимся» означало вместе под ручку вернуться домой. Об этом стоило поразмыслить. Она едва удержалась, чтобы не спросить: «А ты один идешь или с этой заразой?» Нет, ей не стоит говорить о Шарлотте Брэдсберри, никогда и ни при каких обстоятельствах. Она тут же начала изыскивать возможность попасть на вечеринку. Сибил Гарсон, идол желтой прессы, англичанка весьма знатного рода, элегантная и высокомерная, никогда не приглашала к себе иностранок — в особенности француженок, делая исключение разве что для таких знаменитостей, как Шарлотта Генсбур и Жюльет Бинош, ну или в крайнем случае для спутницы шикарного Джонни Деппа. «Я, безвестная и безродная француженка Гортензия Кортес, не имею никаких шансов туда пролезть. Если только надену белый передник и стану разносить сосиски. Нет уж, лучше умереть!

Он сказал: «Встретимся там». «Мы встретимся» означает мы — я и он, Гортензия Кортес и Гэри Уорд. «Мы» предполагает, что мисс Брэдсберри нынче не в чести. Мисс Шарлотта Брэдсберри получила от ворот поворот — или свалила сама. Какая, собственно, разница? Ясно одно: путь свободен. Сейчас мой ход. Сейчас все для Гортензии Кортес — лондонские вечеринки, клубы и музеи, галерея Тейт, столик у окна в ресторане при Музее дизайна с видом на Биг-Бен, уик-энды в шикарных усадьбах, вельш-корги[2], которые лижут руки королевы в Виндзорском дворце, ячменные лепешки с изюмом к чаю, с вареньем и сметаной, она будет грызть их у камина под слегка выцветшей картиной Тернера, осторожно поднося к губам чашечку… «Английские ячменные лепешки не принято есть абы как! Их разрезают пополам, намазывают сметаной и держат между большим и указательным пальцами». А иначе, утверждала Лаура, прослывешь неотесанной деревенщиной.

Я проникаю на вечеринку к Сибил Гарсон, хлопаю глазами, подкатываю к Гэри, занимаю место Шарлотты Брэдсберри. Я делаюсь важной персоной, обретаю международную известность, обо мне говорят с уважением, все суют мне свои визитки, меня одевают с головы до ног, я отбиваюсь от папарацци и придирчиво выбираю себе будущую лучшую подругу. Я уже не безвестная француженка, которая лезет из кожи вон, чтобы сделать себе имя, я пойду по головам и стану Чванной Англичанкой. Засиделась в анонимах. Нет больше сил терпеть, чтобы со мной обращались как с недочеловеком, чтобы ноги об меня вытирали и смотрели сквозь меня, словно я стеклянная. Хочу уважения, почета, известности и власти, власти.

Главное — власти.

Но прежде чем стать Чванной Англичанкой, нужно придумать фокус, с помощью которого я пролезу на вечеринку, предназначенную для немногочисленных счастливцев, мелькающих на страницах английской желтой прессы. Это непросто, Гортензия… А если соблазнить Пита Доэрти[3]? Тоже не дело… Лучше попробую проскользнуть туда как тень».

У нее получилось.

Перед домом номер три на площади Белгравия она догнала двух англичан, которые, раздувая ноздри, говорили о кинематографе. Она сделала вид, что заслушалась их рассуждениями, и, словно она пришла с ними, прошмыгнула в огромную квартиру с высоким, как в Кентерберийском соборе, потолком, продолжая на ходу впитывать мудреные высказывания Стивена и Ника о фильме «Яркая звезда»[4] Джейн Кэмпион. Они видели этот фильм на предпремьерном показе на Лондонском кинофестивале и упивались своей принадлежностью к тем немногим счастливцам, которые могут его обсудить. Принадлежность. «То belong or not to belong?»[5] — основной вопрос каждого модного англичанина. Следует непременно иметь отношение к одному или нескольким клубам, к знатному семейству с поместьями и угодьями и шикарной квартирой в дорогом районе Лондона, — а иначе к чему вообще существовать?



Стивен учился на историка кино и любил рассуждать о Трюффо и Кустурице. Он пришел на вечеринку в черных облегающих джинсах, старых резиновых сапогах, черном жилете в белый горошек, надетом на белую майку с длинным рукавом. И при каждом высказывании яростно тряс длинными немытыми волосами. Его приятель Ник, чистенький и розовый, представлял собой юную пасторальную версию Мика Джаггера. Он кивал, почесывая подбородок. Видимо, считал, что от этого выглядит старше и умудреннее жизнью.

Она сбежала от них, положив пальто в просторной комнате, служившей раздевалкой. Бросила его на большую кровать, заваленную шубами из искусственной кожи, парками цвета хаки, черными непромокаемыми плащами. Потом поправила волосы перед трюмо над камином и прошептала себе: «Ты совершенство, милая, ты просто совершенство! Он попадет в твои сети, как золотая рыбка». Туфельки от Диора и маленькое черное платье от Аззедина Алайи, купленное на винтажной распродаже на Брик-лейн, превратили ее в секс-бомбу замедленного действия. «Замедленного действия — это если захочу, если сама так решу, — прошептала она зеркалу, посылая своему отражению воздушный поцелуй. — Я пока не определилась — укокошить его на месте или заменить смертную казнь пожизненным заключением. Поживем — увидим».



Вскоре и увиделось. Выходя из комнаты-раздевалки, она заметила Гэри в обнимку с Брэдсберрихой: та хохотала, запрокидывая лебяжье горло, деликатно прикрывая бледные губы ладошкой. Гэри прижимал ее к себе, обвивая рукой ее тонкую, о, до чего тонкую талию… И его темные волосы касались волос этой сучки… Гортензия почувствовала, что умирает.

Ей захотелось вернуться в комнату-раздевалку, обругать зеркало, схватить пальто и скрыться со всех ног.

Но тут она вспомнила, какого труда ей стоило вломиться в это проклятое место, и тогда, сжав зубы, направилась к буфету, где излила свою ярость на дешевое шампанское и прыщавого официанта.

«А теперь-то, что теперь делать? Заловить первого более-менее сносного парня, подхватить под ручку и мило ворковать с ним на глазах у изумленной публики? Старая песня. Заезженная, убогая стратегия. Гэри поймет, если я появлюсь в таком виде, что ему удалось меня задеть, «туше» — прочту я в его ироничной улыбке, идешь ко дну, подруга?

И я правда пойду ко дну.

Нет-нет! Я приму довольный вид гордой одиночки, которая не может найти достойного партнера, все как-то мелковаты, и рядом с ними она чувствует себя великаншей. Скривить губы в высокомерной улыбке, изобразить удивление, если встречу проклятую парочку, наметить в толпе курицу-другую, чтобы затеять с ней подобие беседы, прежде чем отправиться домой… на метро».

Мэри Дорси подвернулась как нельзя кстати. Унылая одинокая девица, одна из тех, чья единственная цель в жизни — найти мужчину. Не важно какого — лишь бы он остался с ней больше чем на сорок восемь часов. Целый уик-энд — уже счастье. Обычно парень, которого Мэри Дорси приводила в свою квартирку на южном берегу Темзы, исчезал прежде, чем она успевала спросить его имя. Последний раз, в Боро-маркете, куда Гортензию затащил Николас, Мэри прошептала: «Вау, какой милый! Когда наиграешься с ним, передашь мне, ладно?» — «Ты видела, какие у него короткие ноги? А длинное туловище?» — заспорила Гортензия. — «Плевать. Длинное туловище — может, к нему прилагается еще что-то длинное?»

Мэри Дорси была безнадежна. Она испробовала все: скоротечные романы и долгие заходы, иудейство и христианство, была лейбористкой и тори, хиппи и зеленой, растаманкой и феминисткой… Она готова была на любые опасности и лишения, лишь бы не сидеть дома, поедая ведерками мороженое «Бен и Джерри» и рыдая над последней сценой «Незабываемого романа»[6], ну, той, когда Кэри Грант наконец понимает, что Дебора Керр прячет от него что-то под большим бежевым пледом. Одна, в растянутых тренировочных, в окружении смятых бумажных платочков, Мэри всхлипывала: «Хочу мужчину, который вытащит меня из-под пледа и унесет на руках! — А поскольку вместе с ведерками мороженого она заглатывала бутылку ликера «Драмбуи», то прибавляла, размазывая тушь по лицу: — Нет больше Кэри Грантов на земле, все, конец… Настоящий мужчина — вид, находящийся на грани исчезновения, его необходимо занести в Красную книгу…» — и в конце концов скатывалась на пол, к измятым платочкам.

Она любила описывать эти удручающие сцены, выставлявшие ее не в лучшем свете. Считала, что нужно пасть как можно ниже и проникнуться отвращением к себе, чтобы потом возвыситься.

Вспомнив этот разговор, Гортензия, которая уже сделала было шаг к Мэри Дорси, резко повернулась и двинулась в сторону чудесного, удивительного белокурого создания…



Агнесс Дейн собственной персоной. Такая девушка! Девушка с большой буквы! Та, что вытеснила с подиумов Кейт Мосс. Муза «Барберри», Джорджио Армани и Жан-Поля Готье, та, что раскручивала песенку Five O’Clock Heroes[7] и собирала обложки глянцевых журналов со своими портретами. И вот эта супердевушка была здесь, тоненькая, светленькая, с синим-пресиним платком в коротких-прекоротких волосах, в очень красных колготках и очень белых теннисных туфлях, в маленьком жатом кружевном платьице и узенькой тертой-претертой джинсовке.

Просто чудо!

И с кем это так заинтересованно беседует Агнесс Дейн, приветливо улыбаясь (а глазами при этом прочесывая зал в поисках добычи)? А, со Стивеном и Ником — киноманами, послужившими Гортензии входным билетом.

Гортензия, правое плечо вперед, ринулась к ним, раздвигая толпу, как ледокол. Добравшись до маленькой компании, она с ходу встроилась в беседу.

Ник — тот, что посимпатичнее, — рассказывал, как на последней Неделе моды в Париже работал моделью Эди Слимана. Агнесс Дейн спросила его мнение о последней коллекции Эди. Ник ответил, что с трудом может вспомнить показ, но зато хорошо помнит девчонку, которую затащил под лестницу в парижском кафе.

Они расхохотались. Гортензия тоже заставила себя рассмеяться. А Агнесс достала из крохотной красной сумочки фломастер и записала название кафе прямо на своих белых теннисках. Гортензия зачарованно смотрела на нее, при этом размышляя: видно ли со стороны, что она составляет часть этой группы? И на всякий случай придвинулась поближе, чтобы исключить всякие сомнения.

Тут подошла какая-то девица, схватила у Ника стакан и одним махом выпила. Потом оперлась на плечо Агнесс и проверещала:

— I’m so pissed off! До чего вонючая вечеринка! Выходные в Лондоне — развлечение для бедных, вот что я вам скажу! Лучше бы я за город поехала! А это еще кто? — спросила она, ткнув ярко-алым ногтем в Гортензию.

Гортензия представилась, стараясь скрыть акцент.

— French? — выплюнула девица, ужасно скривившись.

— О, вы тогда, должно быть, знаете Эди Слимана? — поинтересовался Ник, уставившись на нее черными глазищами. Гортензия наконец вспомнила, что видела его фото в «Метро», он выходил из клуба под ручку с Эми Уайнхауз[8] — у обоих на голове были пакеты, которые дают в самолетах на случай, если пассажира стошнит.

— Ну… нет! — промямлила Гортензия. Безбородый Ник был очень даже ничего.

— А-а-а… — разочарованно протянул он.

— А какой тогда смысл быть француженкой? — усмехнулась девица с красными ногтями, пожав плечом. — В жизни ничто не имеет смысла, надо просто ждать, когда пройдет отведенное тебе время и наступит смерть… Ты долго намерена здесь торчать, или пойдем бухнем еще где-нибудь, darling? — спросила она у шикарной Агнесс, глотнув пива прямо из горлышка бутылки.

У Гортензии не нашлось остроумного ответа, и она, злясь на себя, решила покинуть это воистину вонючее местечко. «Поеду домой, с меня хватит, ненавижу острова, ненавижу англичан, ненавижу Англию, ненавижу ячменные лепешки, ненавижу Тернера, вельш-корги и долбаную королеву, ненавижу быть пустым местом, хочу быть богатой, знаменитой, шикарной, хочу, чтобы все меня боялись и ненавидели».



Она зашла в комнату-раздевалку, стала искать свою одежду. Подняла одно пальто, другое, третье и на секунду призадумалась — не украсть ли ей пальтецо от Майкла Корса с пушистым светлым меховым воротником, но, поколебавшись, положила на место. Нет, слишком рискованно… При их мании везде совать камеры — до выхода не дойдет, поймают. В этом городе ты всегда на виду, вечно тебя снимают. Потеряв терпение, она засунула руку в кучу одежек и вскрикнула от неожиданности. Ее пальцы коснулись теплой кожи. Там был кто-то живой, он заворочался, что-то при этом ворча. Человек под грудой одежды! Наверное, выпил целую бочку «Гиннесса» или обкурился в хлам. В субботу вечером здесь все ходят обдолбанные или пьяные. Девицы, качаясь, бродят посреди пивных потоков, сверкая стрингами, а парни, не выпуская из рук стаканы, пытаются прижать их к стенке, чтобы потом вместе всласть поблевать. Как возвышенно! So crass![9] Гортензия дернула за черный рукав, человек зарычал. Она выпрямилась, пораженная: голос-то знакомый! И, копнув поглубже, обнаружила Гэри Уорда.



Он возлежал под несколькими слоями одежды, прикрыв глаза и вдев в уши наушники, и преспокойно слушал музыку.

— Гэри! — взвыла она. — Что ты тут забыл?

Он вынул наушники и тупо уставился на нее.

— Я слушаю великого Гленна Гульда… Это так прекрасно, Гортензия, просто прекрасно! Нотки у него перекатываются, словно живые жемчужины, и…

— Но ты здесь не на концерте! Ты на вечеринке!

— Терпеть не могу вечеринки.

— Так это ты меня сюда позвал…

— Я думал, ты не придешь…

— А перед тобой кто, по-твоему? Моя тень?

— Я искал тебя, а тебя нигде не было…

— А вот я тебя видела, причем вместе с мисс Той-Кого-Нельзя-Называть. Вцепился в нее, облапил… Этакий защитник и покровитель. Кошмар!

— Она перепила, и я помогал ей держаться на ногах…

— И давно ты вкалываешь на Красный Крест?

— Думай что хочешь, но я поддерживал ее под руку, а в это время искал глазами тебя…

— Что-то я не замечала, чтобы у тебя было плохо со зрением!

— А ты беседовала с какими-то двумя кретинами… Ну, я не стал навязываться. Ты же у нас любишь кретинов!

Он вновь сунул в уши наушники и натянул на себя кучу пальто, отгородившись от мира этой плотной завесой.

— Гэри! — приказала Гортензия. — Послушай меня!

Он схватил ее за руку и притянул к себе. Она нырнула в мягкую массу, вдохнула запахи духов, узнала «Гермес», «Армани» и «Шанель», все смешалось, вокруг были шелковые подкладки и жесткие манжеты, она попыталась отбиться, вырваться, но он затянул ее под груду одежды и крепко прижал к себе.

— Тс-с! Нас не должны видеть!

Она лежала, уткнувшись носом в его шею. Потом почувствовала, как он вдел ей в ухо наушник, и услышала музыку.

— Послушай, как красиво! Это «Хорошо темперированный клавир». — Он слегка отодвинулся и посмотрел на нее улыбаясь: — Можешь назвать что-нибудь прекраснее?

— Гэри! Почему ты здесь?..

— Тсс! Слушай. Гленн Гульд не бьет по клавишам. Он их трогает, воображает, воссоздает, лепит, изобретает вновь, и пианино у него обретает исключительное, необычное звучание. Ему даже играть не надо, чтобы творить музыку! Это одновременно что-то очень земное, плотское и при этом неземное, волшебное…

— Гэри!

— Чувственное, сдержанное, воздушное… такое… Прямо слов не нахожу.

— Когда ты позвал меня сюда…

— Давай лучше еще послушаем…

— Я хочу знать…

— Ты не могла бы хоть немного помолчать?

Дверь комнаты внезапно раскрылась, и она услышали женский голос. Хриплый, тягучий, противный голос перепившей женщины. Она, качаясь, налетела на камин, чертыхнулась.

— Я не стала класть его на кровать, а положила на камин. Баленсиага как-никак…

Она явно к кому-то обращалась.

— Вы уверены? — спросил мужской голос.

— Уверена ли я? Баленсиага! Вы, надеюсь, знаете, что это такое?

— Это Шарлотта, — прошептал Гэри. — Я узнал ее голос. Что это с ней?! Она вообще не пьет!

Шарлотта тем временем поинтересовалась:

— Вы не видели Гэри Уорда? Он должен был увезти меня отсюда. И вдруг исчез. Испарился. Рассеялся как дым. I’m so fucked up. Can’t even walk!

Она повалилась на кровать, и Гэри поспешно убрал ноги, сплетя их с ногами Гортензии. Он знаком велел ей не двигаться и молчать. Она слышала, как глухо стучит его сердце. И ее сердце тоже. Ей захотелось, чтобы они стучали в унисон, и она улыбнулась.

Гэри догадался, что она улыбается, и прошептал:

— Что ты смеешься?

— Я не смеюсь, я улыбаюсь…

Он прижал ее к себе, она не отстранилась.

— Ты моя узница, ты не можешь пошевелиться…

— Я твоя узница, потому что не могу пошевелиться, но погоди немного…

Он закрыл ей рот рукой, и она вновь улыбнулась, в его ладонь.

— Ну, вы уже закончили любоваться в зеркало? — немузыкально взвизгнула Шарлотта Брэдсберри. — По-моему, тут на кровати кто-то есть… Оно шевелится…

— Я думаю, вы просто выпили лишнего… Идите-ка лучше спать… Вы неважно выглядите, — мягко посоветовал мужчина, словно уговаривая больного ребенка.

— Нет! Уверяю вас, тут кто-то есть!

— Все так говорят, когда перепьют… Идите домой!

— А как я пойду?! — простонала Шарлотта Брэдсберри. — Боже мой, я в жизни не бывала в таком состоянии… Что произошло? Вы не знаете? И вообще, хватит смотреться в зеркало! Вы меня утомили!

— Я не смотрюсь в зеркало, я вспоминаю, мне кажется, у меня чего-то не хватает… Чего-то, что было, когда я пришел сюда…

— Не мучайтесь! Того, чего у вас не хватает, у вас никогда и не было!

— Вот как?

— Что еще она выкинет? — вздохнула Гортензия. — Лучше бы ей свалить отсюда, чтобы мы могли вылезти…

— А мне и здесь хорошо, — заметил Гэри, — это стоит того, чтобы повторить… — Он пальцем погладил ее губы. — Мне очень хочется тебя поцеловать… И кстати, думаю, я сейчас поцелую тебя, Гортензия Кортес.

Гортензия почувствовала на губах его дыхание и ответила, легко касаясь губами его губ:

— Это слишком легко, Гэри Уорд, чересчур легко, раз — и ты в раю.

Он провел чутким пальцем по ее губам:

— А мы потом придумаем что-нибудь посложнее, у меня куча мыслей на этот счет…

Тем временем разговор между Шарлоттой Брэдсберри и ее спутником продолжался.

— Я не спрашиваю, что вы имеете в виду, так как опасаюсь, что ответ будет не слишком любезным.

— Ухожу. Завтра рано вставать…

— О! Точно! У меня был красный шарф!

— Какая безвкусица!

— Весьма польщен…

— Ну и дурища! — фыркнула Гортензия. — Ему расхочется ее провожать!

— Тсс! — приказал Гэри, пальцами продолжая обрисовывать контур ее губ. — А ты знаешь, что у тебя верхняя губа с одной стороны полнее, чем с другой?

Гортензия слегка отпрянула.

— Ты хочешь сказать, что я ненормальная?

— Нет, наоборот. Ты до скучного обыкновенна, у всех людей рот асимметричный…

— Только не у меня. Я совершенство.

— Я могу отвезти вас, если хотите. Вы где живете? — спросил владелец потерянного шарфа.

— О! Первая интересная фраза, которую я от вас услышала…

Шарлотта Брэдсберри попробовала подняться, но у нее ничего не вышло. При каждой попытке она тяжело падала на кровать, пока наконец не рухнула окончательно.

— Говорю вам, там кто-то есть… Я слышу голоса…

— Давайте-ка мне скорее руку, я уведу вас отсюда и доставлю домой!

Шарлотта Брэдсберри нечленораздельно что-то пробормотала — ни Гэри, не Гортензия не разобрали, что именно, — и удалилась, чертыхаясь и явно налетая на мебель.



Гэри склонился к Гортензии и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. В его карих глазах появился дикарский отблеск, словно в нем проснулся первобытный инстинкт. «Так приятно было бы жить под сенью пальто, в надежном укрытии, жевали бы печенье и тянули кофе через соломинку, не пришлось бы больше вставать и мчаться куда-то, как Белый Кролик из «Алисы в Стране чудес». Никогда я не мог его понять, этого Кролика с красными глазками и при часах, который вечно куда-то опаздывал. Я хотел бы провести свою жизнь, слушая Гленна Гульда и целуя Гортензию Кортес, гладя волосы Гортензии Кортес, вдыхая чудный запах кожи Гортензии Кортес, придумывая для нее аккорды, ми-фа-соль-ля-си-до, и напевая их в завиток ее уха.

Я хотел бы… Я хотел бы…»

Он закрыл глаза и поцеловал Гортензию Кортес.



Так вот что такое поцелуй, удивилась Гортензия Кортес. Сладостный ожог, который вызывает желание броситься на человека, вдыхать его, лизать, вжиматься в него, вертеть так и сяк, вообще раствориться в нем…

Раствориться в глубоком омуте, погрузиться в него ртом, губами, волосами, затылком…

Потерять память.

Стать карамельным леденцом, который можно смаковать кончиком языка.

И самой дегустировать, как хорошее вино, находя ноты соли и перца, амбры и кумина, кожи и сандала.

Вот, значит, что это…

До настоящего момента она целовалась только с парнями, которые были ей безразличны. Она целовалась для пользы дела, целовалась светски, целовалась, откидывая шелковистую прядь с лица и глядя поверх плеча партнера. Она целовалась с ясным рассудком, ее раздражали острые зубы, жадный язык, клейкие слюни. Иногда целовалась со скуки, чтобы поиграть, целовалась, потому что на улице шел дождь или потому что никак не удавалось сосчитать стеклянные квадратики на окне. Или — воспоминание, по правде говоря, довольно постыдное, — чтобы получить сумку «Прада» или топик «Хлоэ». Гортензия постаралась забыть эту историю. Она была тогда ребенком, а звали его Шаваль[10]. До чего же грубый, жестокий человек!

Она вновь приникла к губам Гэри и вздохнула.

Выходит, поцелуй может быть источником наслаждения.

Наслаждения, которое распространяется по телу тысячью маленьких огоньков, вызывает чудесную дрожь в тех местах, которые прежде казались ей совершенно нечувствительными.

Даже в деснах под зубами…

Наслаждение! Какое чудо!

И тут же она мысленно отметила, что доверяться наслаждению не стоит.



Они долго шли в темноте.

По белым улочкам богатых кварталов, ведущих к Гайд-парку. Улочкам с чистенькими беленькими парадными.

К квартире Гэри.

Они шли в тишине, держась за руки. Вернее, их руки и ноги двигались в едином порыве, в едином ритме — ее левая нога одновременно с его левой ногой, ее правая нога одновременно с его правой ногой. С серьезностью и сосредоточенностью конной стражи в меховых шапках, сопровождающей Ее Королевское Величество. Гортензия помнила эту игру — идти в ногу, не сбиваться с ритма. Ей было пять лет, и она за руку с мамой возвращалась из школы имени Дени Папена. Они жили в Курбевуа; ей не нравились фонари на проспекте. И дом ей не нравился. И его обитатели. Она просто ненавидела Курбевуа. Мысленно отбросив это воспоминание, она вернулась в настоящее.

Сжала руку Гэри, чтобы как следует укорениться в настоящем, которое, как она надеялась, станет будущим. Не выпускать больше эту руку. Человек с черными кудрями и глазами, которые меняют цвет от зеленого к карему, от карего к зеленому, с зубами элегантного хищника, с губами, зажигающими огоньки по всему телу.

Так вот что такое поцелуй…



— Так вот что такое поцелуй, — сказала она почти шепотом.

Слова растаяли в ночной темноте.

Он легко и нежно пожал ей руку в ответ. И прочел стихотворение, которое наполнило все происходящее торжественной красотой:



Away with your fictions of flimsy romance,
Those tissues of falsehood which Folly has wove;
Give me the mild beam of the soul-breathing glance
Or the rapture which dwells on the first kiss of love[11].



— Лорд Байрон. «Первый поцелуй любви».

Слово «любовь» упало в ночь прямо им под ноги. Гортензии захотелось нагнуться, подобрать его и положить себе в карман. Что с ней творится? Она становится невыносимо сентиментальной.

— Но ты ведь не смог бы спрятаться под всеми этими пальто, если бы на улице был июль месяц… — пробурчала она, чтобы выбраться из всего этого липкого конфетно-розового мира, в который постепенно погружалась.

— В июле я никогда никуда не хожу. В июле я стараюсь свалить…

— Как Золушка в полночь? Не слишком мужественная позиция.

Он прислонил ее к дереву, прижал ее бедра своими и вновь принялся целовать ее, не оставляя ей времени опомниться. Она раскрыла губы, чтобы поцелуй разворачивался неспешно и неотвратимо, провела рукой по его затылку, погладила нежную кожу за ухом, на мгновение задержала пальцы и почувствовала, как множество маленьких пожаров зажигаются в ней под горячим дыханием Гэри…

— Помни, Гортензия, не нужно меня провоцировать, — тихо сказал он, вшептывая каждое слово в нежные сильные губы Гортензии. — Я могу потерять терпение и самообладание!

— Что для английского джентльмена…

— …было бы весьма огорчительно.

Она умирала от любопытства, так хотелось спросить, чем закончилась его идиллия с Шарлоттой Брэдсберри. Если она действительно закончилась. Все, конец, разошлись, как в море корабли? Или конец, но с надеждой на возвращение, примирение, поцелуи, рвущие душу? Но лорд Байрон и английский джентльмен призвали ее к порядку, одев броней высокомерного презрения к сопернице. Держись молодцом, девочка моя, не обращай внимания на эту потаскуху. Это все в прошлом. Он здесь, рядом с тобой, и вы вдвоем идете сквозь лондонскую ночь. К чему разрушать эту чудную, неповторимую нежность?



— Мне вот интересно, что делают белки по ночам? — вздохнул Гэри. — Они спят сидя, лежа или свернувшись клубочком в гнезде?

— Ответ номер три. Белки спят в гнезде, прикрыв голову хвостом, как веером. Гнездо они делают из веток, сучков, листьев и мха. Оно спрятано в глубине дерева, на высоте не больше девяти метров, чтобы не унес ветер.

— Ты сочиняешь?

— Нет… Я прочитала в «Спиру»[12]. И подумала о тебе…

— Ах-ах! Ты иногда думаешь обо мне! — воскликнул он, воздев руку с видом победителя.

— Такое со мной бывает.

— А сама делала вид, что я тебе безразличен. Изображала холодную неприступную красавицу.

— Strategy of love, my dear!

— В стратегии и тактике тебе нет равных, Гортензия Кортес, верно я говорю?

— Я всего лишь ясно и четко мыслю.

— Жаль мне тебя, сама навязываешь себе какие-то границы, связываешь себя, сковываешь… Отказываешься от риска. А ведь только риск вызывает мурашки по коже…

— Я стараюсь себя обезопасить, вот и все. Я не из тех, кто считает, что страдание — первая ступенька к счастью.



Левая нога шагнула по инерции, а правая затормозила в нерешительности, застыла в воздухе, неуклюже опустилась. Ладонь Гортензии выскользнула из руки Гэри. Гортензия остановилась и подняла голову, задрав гордый подбородок маленького солдатика, собравшегося на войну, вид у нее был серьезный, важный, как у человека, который принял ответственное решение и хочет, чтобы его услышали.

— Никто не заставит меня страдать. Никогда ни один мужчина не увидит моих слез. Я отказываюсь от горя, боли, сомнений и ревности, от томительного ожидания, заплаканных глаз, от желтой бледности щек страдалицы, терзаемой подозрениями, от забвения…

— Отказываешься?

— Не хочу — и все! Мне и так хорошо.

— Ты уверена?

— Разве я не выгляжу абсолютно счастливой?

— Особенно сегодня вечером…

Он попытался засмеяться, протянул руку, чтобы взъерошить ей волосы — хотел как-то разрядить обстановку. Она оттолкнула его, чтобы, прежде чем новый поцелуй унесет ее далеко-далеко, прежде чем она не потеряет на несколько секунд сознание, они могли подписать хартию о взаимном уважении и добропорядочном поведении.

Сейчас не до шуток.

— Я заявляю раз и навсегда, что я редкостная, уникальная, чудесная, дивно прекрасная, хитроумная, образованная, оригинальная, талантливая, сверходаренная… что там еще?

— Думаю, ты ничего не забыла.

— Пришли мне напоминание, если я забыла еще какое-нибудь качество.

— Не премину…



Они двинулись вперед сквозь ночь, но правая и левая ноги уже не шагали в унисон, и руки уже едва касались друг друга — единство было разрушено. Гортензия заметила вдали решетки парка и большие деревья, сгибавшиеся от ветра. Она хотела бы так клониться под властью поцелуя, но не собиралась подвергать себя опасности. Нужно, чтобы Гэри это знал. В конце концов, будет честно его предупредить.

— Не хочу страдать, не хочу страдать, — вновь повторила она, заклиная верхушки далеких деревьев сохранить ее от любовных мук.

— Скажи мне вот что, Гортензия Кортес, сердце-то у тебя во всем этом участвует? Знаешь, такой орган, который трепещет, призывает к войне и насилию…

Она остановилась и торжествующим перстом указала себе на голову:

— Оно у меня сидит вот здесь, в единственном месте, где ему положено быть, то есть в моем мозгу… Так я могу сохранять над ним полный контроль… Неглупо, а?

— Удивительно… Мне такое в голову не приходило… — сказал Гэри. И как-то вдруг словно ссутулился.

Они теперь шли на некотором расстоянии друг от друга.

— Единственное, о чем я хотел бы попросить… перед лицом такого самообладания, которое не может не восхищать… Как бы сказать…

Взгляд Гортензии Кортес, устремленный было на вершины деревьев, вновь остановился на лице Гэри Уорда.

— Смогу ли я быть на высоте столь безупречного совершенства?

Гортензия снисходительно улыбнулась:

— Это вопрос тренировки, я просто рано начала.

— Но поскольку я в том пока не уверен, поскольку мне еще нужно отточить кое-какие детали, которые могли бы запятнать меня и уронить в твоих глазах, думаю, домой тебе придется идти в одиночестве, моя прекрасная Гортензия. И вновь вернуться в мой дом только тогда, когда я поднаторею в искусстве войны!

Она остановилась, положила руку ему на локоть, слегка улыбнулась, как бы спрашивая: «Ты шутишь, да? Ты же это не серьезно?..» Сжала локоть чуть сильнее… И вдруг почувствовала, как внутри нее разверзается бездна, которая зияет все глубже, все страшнее, зияет на том месте, где был чудный жар и маленькие огоньки, где бегали мурашки и разливалось веселье с каждым шагом: правая с его правой, левая с его левой, — радостно, легко, вперед, в ночь…

Она опомнилась: под ногами серый асфальт, ледяной холод сковал горло…

Он молча толкнул дверь подъезда.

Потом обернулся и поинтересовался, есть ли у нее деньги на такси или, может, поймать ей машину.

— Как джентльмен я не забываю о таких вещах!

— Я… я… справлюсь без твоей помощи и без твоей…

И, не находя более достаточно злых, унизительных и убийственных слов, она сжата кулаки, наполнила холодной яростью легкие, взметнула бурю из самых глубин своего существа и заорала, заорала в черноту лондонской ночи:

— Будь ты проклят, Гэри Уорд, гореть тебе в аду, не хочу тебя больше видеть! Никогда!



Потому что…



Только это она и могла сказать. Все, что в рот попало. Все, что могла выговорить, когда ей задавали вопросы, которых она не понимала.

— Ну так как, мадам Кортес, вы не собираетесь переехать «после того, что случилось»? Вы так дорожите этим местом? Сможете жить в этой квартире?

Голос понижается на тон, все облекается в кавычки, движения становятся вкрадчивыми, вид — приторно-заговорщицким, словно говорится о чем-то запретном: «О, это странно, не совсем здорово, что ли… Почему вам нужно тут остаться? Почему бы не переехать и не забыть обо всем этом? Ну скажите, мадам Кортес?»



Потому что…



Она говорила, выпрямившись и устремив глаза в пустоту. В очереди в универмаге, в булочной. Хотя вольна была не отвечать. Вольна была не делать вид, что отвечает.

— Вы неважно выглядите… Вам не кажется, мадам Кортес, что вам следует обратиться за помощью, сама я об этом ничего не знаю, спросите у кого-нибудь… кто мог бы вам помочь… такое горе! Потерять сестру — такое горе, от этого не так-то просто оправиться… Кто-то должен помочь вам выплеснуть все это…

Выплеснуть… Выплеснуть воспоминания, как ведро помоев?

Забыть улыбку Ирис, большие синие глаза Ирис, ее длинные черные волосы, остренький подбородок, грустный и смеющийся взгляд Ирис, браслеты, звенящие на запястьях, дневник последних дней Ирис, крестный путь Ирис, счастливый и тревожный, в пустой квартире в ожидании своего палача, и этот вальс в лесу при свете фар?

Раз-два-три, раз-два-три.

Медленный, медленный вальс…



— …Вам следует успокоиться, прогнать мучительные воспоминания. Вы будете лучше спать, у вас не будет кошмаров, у вас же бывают кошмары, не так ли? Вы можете мне доверять, мне от жизни доставалось, знаете… И у меня был свой крест…

Голос делается тихим, вкрадчивым, тошнотворным, липким, он вытягивает из нее откровенность.

— Почему, мадам Кортес?



Потому что.



— …или вам надо вновь заняться профессиональной деятельностью, вновь взяться за перо, написать новый роман… Это вас отвлечет, займет ваши время и силы, некоторые утверждают, что писательство лечит, что это как терапия… перестанете сидеть в четырех стенах и думать о… ну, вы понимаете, об этом… этом… — Тут голос падает, затихает, делая стыдливую паузу… — О том, о чем нельзя говорить. А почему бы вновь не взяться за вашу любимую эпоху — двенадцатый век, а? Вы ведь изучаете двенадцатый век? С ума сойти! Да вас часами можно слушать! Я тут давеча говорила мужу — эта мадам Кортес просто кладезь мудрости! Даже интересно, где она все это раскопала? Почему бы не поискать там другую историю, вроде той, что принесла вам удачу, а? Там же их, наверное, хоть лопатой греби!



Потому что…



— А вы можете написать продолжение! Все только того и ждут! Тысячи людей, уверяю вас, сотни и тысячи этого ждут! Какой ведь успех имела та книжка! Как там она называлась? «Такая красивая королева», нет? Нет… Как-как вы говорите? Ах, ну да! «Такая смиренная королева», я-то сама не читала, времени нет, мне не до того, стирка да глажка, ребятишки, вся в трудах, вся в трудах, но вот невестка ее обожает, обещала принести, как только заберет у подруги, та выпросила почитать… Книжки-то нынче дороги… Не всем повезло в жизни… Ну так что, мадам, как насчет небольшого продолжения? А что еще вам делать? Я, если бы времени было побольше, уж точно написала бы! О! Я сейчас расскажу вам историю своей жизни, может, это вас вдохновит? Уж точно не соскучитесь!

Руки самодовольно смыкаются на груди. Глазки маслянисто поблескивают под прищуренными веками, шея вытягивается. Маска пристойного сочувствия. Обезьянья пародия на милосердие. И ведь про себя при этом приговаривает: «Я выполняю свой долг, я пытаюсь вернуть бедняжку мадам Кортес к жизни, я воодушевляю ее и подбадриваю. Если она выкарабкается, то лишь благодаря мне…»



Жозефина улыбалась. Вежливо и сдержанно.

Потому что…