— Вы извините меня, господа? Я немного устала. И вам наверняка нужно обсудить важные дела.

Все встают, когда я делаю осторожный шаг в сторону, прохожу через мраморный бар с фонтаном, покрытым ракушками, и статуей Венеры, вхожу в старое барочное здание отеля. Я останавливаюсь у стойки портье, чтобы взять ключ, вглядываюсь в зеленое мерцание компьютера. Он здесь? Или там? Одежда кажется влажной и мятой, спина болит. Но мой преследователь должен быть доволен представлением. Он наверняка оценил ту внутреннюю силу, что исходит от меня, и поворот шеи, и свод ступни, и изгиб тонкой талии, — готовность принять и исполнить его взыскательные желания.

Есть что-то зловещее в здешних чайках. Огромные, с неестественно большим размахом крыльев, с крючковатыми желтыми клювами и колоссальными перепончатыми лапами. Они не приручены, но приближаются к людям уверенно и агрессивно. По утрам я люблю часок позагорать у бассейна. Они подходят вразвалку к лежаку, дергая головами в мою сторону, потом отступают, потом опять приближаются. Они обыскивают урны с мусором, шумно бьют крыльями, рассекая теплый воздух. Я вижу, как повар, в безнадежной попытке отогнать их, выскакивает из кухни. Он вооружен шваброй и визгливым потоком греческой брани. Чайки похожи на мародеров, слетевшихся поживиться падалью. На гангстеров, что работают в одиночку, криками предостерегая друг друга об опасности. Однако они действуют организованно, как эскадрон бомбардировщиков, тяжелые крылья начинают бить по моему балкону, как только уходит муж, а затем они исчезают в серо-голубой дымке рассвета. Я побаиваюсь этих птиц.



Мне понадобился год, чтобы разыскать ее последнюю любовницу — женщину, с которой Линдси встречалась перед тем, как ее убили, — чтобы все о ней разузнать и найти к ней подход. Я располагала лишь нечетким газетным снимком заплаканного, искаженного лица. Еще одна амазонка, облеченная властью и успехом. Но скорбь была настоящей. И я не сомневалась: если я сумею ее найти, она будет говорить со мной.

У меня нет близких подруг. Я предпочитаю компанию мужчин. С женщинами мне скучно, мне претят их секреты и переживания, эта эгоистичная уверенность, что я должна сочувствовать их бесконечным печалям и мелким бедам. У всех моих знакомых оксфордских жен было всего три темы для разговора: их седеющие мужья, ужасные дети и неизбежные разочарования, прошлые и нынешние. Чашка кофе с тех пор неизменно ассоциируется у меня с монотонным женским нытьем. Они поступили во второразрядный колледж, рекомендованный школьной директрисой. Директриса сама там училась — правда, задолго до войны. В колледже их третировала завуч-грымза — каждую из них, лично. Разумеется, старая карга завидовала их молодости, красоте и уму. Каждой пришлось оставить самостоятельные исследования, которые принесли бы им мировую славу, чтобы стать недооцененной помощницей мужа. Всегда было почему-либо слишком поздно подавать на грант (стипендию, конкурс). Они бы непременно выиграли, все как одна, несмотря на большое количество претендентов, — стоило лишь заполнить бланк заявления. И теперь их разъедает обида. Их труд опубликовали под чужим именем, они ходили на интервью, но их не взяли из-за возраста. Ноющий голос всегда один и тот же, и всегда кто-то другой виноват в их среднем возрасте, среднем достатке, средних способностях. Их мир — желтый, исполненный бессилия и злобы. Они сидят в своих уютных кухнях, обставленных сосновой мебелью, на викторианских диванчиках с цветочным узором, и цедят густую, вязкую горечь. Считается, что цвет зависти — зеленый, но я всегда представляю их желтыми, над извечной чашкой кофе: боязнь рака разрастается в отвисших грудях, а они все пестуют свое желтое, жиреющее разочарование.

Но я-то всегда добиваюсь своего.

Я нашла в Интернете ее электронный адрес: helena.swann@leaderproducts.net.uk — и отправила весьма загадочное послание.



От: macmillan@ox.ac.uk

Дата:

Кому: helena.swann@leaderproducts.net.uk

Тема: Линдси де да Тур

дорогая елена я одна из любовниц линдси и должна поговорить с вами ради нее ответьте на этот адрес как можно скорее сем



Несколько дней ответа не было. Потом срочное сообщение заглавными буквами:



СЕМ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, КТО ВЫ ЕСЛИ ВАМ ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ, ПОЗВОНИТЕ 020.7485.6823 Х2718

ЕЛЕНА



Сообщение победоносно мерцало на бледно-голубом экране мужниного компьютера, и я набрала номер. Страх ее заметно поубавился при звуках моего интеллигентного голоса.

— Да, в школе. Мы были лучшими подругами.

— Я замужем. Мой муж знает.

— Я тоже замужем. Ему все равно.

Линия фонит от облегчения, звучащего в ее голосе.

— Дознание. Это было ужасно.

— Прошло больше года.

— Я знаю. Не отпускает.

— Вы очень ее любили?

Резкий, глубокий вдох.

— А вы разве?..

Время лгать.

— Я до сих пор люблю ее.

Она выдыхает.

— Я тоже.

Мы молчим, в полном согласии.

— Нам нужно встретиться.

— На следующей неделе?

— Вы бываете в Лондоне?

— Я приеду.

— Можно вас кое о чем спросить?

— Спрашивайте.

— Вы не боитесь?

— Чего?

— Что он все еще здесь.

— Он все еще здесь.

— Но вы не думаете…

— Что?

— Что это личное. Что мы следующие.

— Да. Иногда. — Пауза. — Вы живете с мужем? Он знает, что вы боитесь?

— Нет. Я не могу об этом говорить.

Пауза.

— Мы встретимся. Мы должны встретиться.

— Тогда приходите.

— Приду.

— Сем?

— Да.

— За мной следят.

Она разражается истерическими всхлипами.

Но когда мы встречаемся в ее звуконепроницаемом офисе на двенадцатом этаже с видом на здание Парламента, она прекрасно владеет собой, свежая и ухоженная, как модель на обложке журнала. Но когда я смотрю ей в лицо, я вижу огромную воронку страха на дне ее глаз. Она — исполнительный директор компании “Лидер Продактс”, дни ее состоят из встреч, на которых обсуждаются фантастические суммы, из переговоров, презентаций, дорогих ресторанов. Она целыми днями принимает важные решения.

Она познакомилась с Линдси в спортзале. Представьте себе, каково это. Когда уровень стресса превышает допустимые нормы, нельзя замедляться. Нужно же куда-то девать этот адреналин. И я хожу в зал. Штанга. Велосипед. Я ясно вижу, как с намокшей повязкой на лбу она бешено крутит педали, энергично едет в никуда. Внезапно ее прохладная манера дает трещину. Она говорит мне правду. Мы встретились в бассейне. У нее были изумительные спортивные плечи. Она была сильная, как мужчина. Я влюбилась в нее с первого взгляда. А потом она сняла плавательные очки, и я ее узнала.

Звонит телефон. Елена берет трубку, бормочет что-то вопросительное. Я пролистываю рекламную брошюру на стеклянном столе. Там представлен новый дизайн и новые слоганы.



* ЛИДЕР — мягкий, как лебяжий пух

* Широкий ассортимент продукции

* Предметы женской гигиены и товары для дома

* Попробуйте наши новые прокладки с дополнительными крылышками для ежедневного комфорта

* “Он и Она” — новая серия памперсов — еще лучше держат влагу, специальный крой для девочек и для мальчиков

* Новая жизнь туалетной бумаги — мягкая, белая, свежая, экологически чистая, перерабатывается для повторного использования…



Почему-то идея повторного использования туалетной бумаги кажется мне особенно отвратительной. Ничто другое они вторично не используют. Может, за вторичное использование памперсов и прокладок освобождают от налогов? Елена Свонн заканчивает разговор чередой распоряжений и возвращается в свое директорское кресло. Я мило улыбаюсь, глядя на застывшую маску с незаметным макияжем.

— Такое впечатление, что вы занимаетесь исключительно экскрементами.

И она через силу улыбается, и вдруг тревожно задается вопросом, зачем я искала ее, почему я здесь, невозмутимо сижу на ее бледно-зеленом диване среди стеклянных столиков, утопая ногами в коврах из Курдистана.

— Откуда вы знаете, что за вами следят?

Она съеживается.

— Может, нервы. Но иногда я уверена, что это так. Я его не видела. Просто чувствую его тень, где-то вне поля зрения. Я знаю, что это крупный мужчина. Огромный. Но я не вижу его отчетливо. Это случается время от времени. Иногда в ресторане или в метро я чувствую: кто-то на меня смотрит. Не просто мельком, а не отрывает глаз. Я оглядываюсь — никого. То есть я не вижу никого, но странно — даже когда я оборачиваюсь и не вижу его, я и тогда чувствую, что он за мной наблюдает. Не могу же я сказать полиции, что за мной следит неизвестно кто, и я его никогда не видела?

— Может, кто-то знакомый?

— О нет. В этом я уверена. Я работаю в основном с мужчинами. Кому-то из них я нравлюсь, некоторые пробуют за мной ухаживать. К этому привыкаешь. Муж мне доверяет. У меня никогда никого не было, кроме Линдси. И потом, я занимаю такой пост… Они бы не посмели. И я просто не знаю никого такого огромного.

— Но откуда вы знаете, что он огромный?

Она беспомощно машет рукой:

— Просто знаю. Когда он уходит, освобождается столько места.

Елена бледнеет и замолкает. В этот момент я понимаю, что на самом деле она не блондинка. Красится.

— Я знаю.

— Вы знаете, как она умерла?

— Я была на дознании. Там сказали, что она ждала его.

— Откуда они знают?

— Ну, она нарядилась, как будто ждала кого-то. И стол был накрыт на двоих. Она приготовила праздничный ужин. Она его ждала.

— Или кого-то другого? Не своего преследователя? Не убийцу? Елена, ее дверь показывали по телевизору. Стальная рама была погнута, замки взломаны и выдраны.

— Вы не все знаете. Дверь была взломана изнутри. Она сама его впустила.

Мы обе смотрим на рекламную картинку с прокладками, мягкими, как лебяжий пух, такую неуместную на гладком стеклянном столе.

Елена — кто она? Меня притягивает эта женщина с ее двойственностью, контрастом власти и хрупкости, испуга и высокомерия. С ее уверенностью, что за ней следят. С этим роковым именем. В зеркале я вижу нас обеих — вдов, скорбящих в молчании. Я отмечаю различия. Она выше меня, прекрасно, безупречно сложена. Она создана для витрины, напоказ, незаменима там, где приходится иметь дело с жалобами и неприятностями. Я восхищаюсь ее отутюженной гладкостью, ее бархатистыми разрезами. Я меряю взглядом длинный изгиб ее шеи, нежную линию подбородка. Да, она моложе меня. Когда она встает, чтобы принести мне стакан холодного апельсинового сока, я вижу ту единственную деталь ее тела, которая выдает женственность, нежность, доступность прикосновению, живую плоть. Идеально округлые полушария ягодиц, нежно подрагивающие в гладком футляре от Сен-Лорана.

Она подает мне стакан, я смыкаю пальцы на ее руке и смотрю ей в глаза.

— Не бойтесь, — говорю я.

Мускулы вокруг ее рта недоверчиво твердеют. Взволнованный портье выскакивает из-за стойки и мчится на террасу, окликая меня по имени. Ваш муж звонит! Подойдите скорее! Подойдите! Я не тороплюсь. Одергиваю шелковый саронг, аккуратно заправляя его в бикини, а потом босиком иду по мраморным плитам. Макмиллан звонит с мобильника. Он заплатил бешеные деньги за то, чтобы телефон работал на острове, и теперь может звонить мне в любое время дня и ночи. В трубке — гул и шорохи.

— Солнышко, мы тут кое-что нашли. По-моему, наконец что-то стоящее. Приедешь посмотреть? Приезжай прямо сейчас.

Как ребенок. Нажимает кнопки на своей новой игрушке, звонит мамочке и рассказывает, что он еще откопал в дальнем конце сада. Я никогда не хотела заводить детей — в том числе из-за Макмиллана.

Но у меня тоже есть странное ощущение, что поиски окончены. Я вдумчиво одеваюсь, намазываю нос кремом от загара с максимальной степенью защиты, как австралийский спортсмен, и надеваю шляпку. Мой нос краснеет и покрывается волдырями при первых же лучах солнца. А если не проявить бдительность, он раздуется и вспухнет, как у Человека-Слона[4]. Я всегда осторожничаю, даже ранней весной, когда солнце еще не начало оттачивать зубки на туристах.

Я сажусь в “лендровер” и еду по длинной грунтовке к раскопкам на холмах. Палатка археологов пуста. Они все собрались на том плоском квадрате пастбища, где обычно беспорядочно толпятся козы с бубенчиками и сумасшедший пастух-сквернослов. Мне нравится этот старик, уродливый, как Терсит[5]: у него беззубый рот, он говорит на непонятном диалекте, его лохмотья страшно воняют. Он подходит ко мне, требует кока-колы. Я даю ему денег, и он, посмеиваясь, ретируется. Вон он — оперся на свой посох, козы разбрелись по склонам и с ненавистью поглядывают на зеленые проволочные заграждения, растущие вдоль границы археологической империи, что протягивает гибкие щупальца вокруг камней и деревьев при финансовой поддержке Министерства культуры и исторических памятников. Вот пара кипарисов, один — одутловато-приземистый, другой — фаллически-прямой, оба затаились, их неглубокие корни нащупывают спящие внизу сокровища.

Макмиллан чувствует себя в своей стихии. Он возвышается над двумя раскопщиками, которые балансируют на досках, а еще ниже из небытия медленно возникает хрупкий мозаичный пол. Тонкие кисточки убирают белую пыль. Кубики мозаики грязны и бледны, узоры неразличимы. Каждый крошечный квадратик тянется своими подслеповатыми красками к солнцу — впервые за много тысяч лет.

Все очень возбуждены. Все следят за каждым движением рабочих, затаив дыхание.

Один из французов, с которыми мы вчера ужинали, крепко хватает меня за руку, вежливо поддерживает, чтобы я не оступилась на груде выкопанной земли, и сообщает, что мозаика будет magnifique[6]. Конечно, она римская, но все равно magnifique.

Я гляжу вниз на не раскопанную массу белой земли. Значит, мы останемся тут еще на несколько месяцев — измерять, строить догадки, размышлять о загадочном склоне на утесах, рыть экспериментальный раскоп здесь, там, снова здесь, без конца фотографировать. Мы будем тут, когда из чрева чартерных самолетов хлынет первая волна летних туристов — писклявые младенцы, угловатые подростки от шестнадцати до тридцати пяти, с крашеными черными волосами и зловещебледными лицами, с косметикой, напоминающей фингалы, с драными юбками, сквозь которые просвечивает задница. Мы будем тут, когда начнутся вечерние танцы в гостиничном ресторане под ретро-музыку, вызывающую изжогу. Мы увидим и народные пляски, на которые невозможно смотреть без чувства жгучего стыда, и зрители будут недоуменно аплодировать. Пожилые, расфуфыренные люди станут призывать инфаркты на свое сердце, танцуя так, словно им по двадцать пять и вся жизнь впереди. В гостинице заведутся чудища: двойники Элвиса Пресли, фокусники, греки-эквилибристы в белых рубашках с бокалами вина на лбу, целующие немолодых толстых женщин, которые сидят, усмехаются, повизгивают от удовольствия. Я в гостинице не останусь.

Макмиллан стоит передо мной и весь сияет. Наконец-то годы исследований и мечтаний превращаются в мозаику и колонны под его пятой.

— Это оно, Сем. Я уверен. Это оно.

Мне уже скучно, но я поддерживаю его энтузиазм.

— Надо забронировать один из домиков на пляже, милый. Пока не начался сезон. Гостиничный бассейн скоро станет невыносим.

Макмиллан все понимает по-своему. Ему кажется, что все тут же съедутся смотреть на его раскопки.

— Да, да. Нужно придумать, чем занять туристов.

Не все любители быстрого секса, жестких наркотиков и сильных ощущений видят в археологии решение своих жизненных проблем. Тем не менее на протяжении следующих недель посмотреть на обнажающийся пол приходит довольно много восхищенных зрителей. Раскопки теперь обнесены забором по периметру. С каждым днем на полосе отходов нарастают огромные груды белого грунта. Туда-сюда снуют армии тачек. Регулярно появляются и исчезают телевизионные камеры. Мудрое лицо и цветистый греческий Макмиллана снова становятся широко известны местным телезрителям. Время от времени он обращается ко всему миру, и нам приходится установить компьютерную связь с американскими коллегами, чтобы они были в курсе открытий.

Каждый день проводятся три экскурсии. Студенты моего мужа, излучая довольство победителей, объясняют структуру и значение раскопок. Их объяснения меняются по мере продвижения работ.



Добро пожаловать в Иерокитию и Дом Зевса. Нам удалось точно датировать эту постройку. Она была возведена в конце второго века нашей эры. Вот эта мозаика — первое наше большое открытие в комплексе зданий, который простирается к востоку, до самого края утесов. Мы почти уверены, что те здания, которые мы в настоящий момент раскапываем, были возведены на месте гораздо более ранних построек. Мы уже обнаружили некоторые данные, подтверждающие эту гипотезу. Сейчас, обследовав подложку мозаик, мы можем сказать: здесь использовались самые распространенные в древности методы. Для начала землю выравнивают и утрамбовывают. На эту поверхность строители кладут так называемый “статумен” — опору. Это смесь необработанного камня и грубой штукатурки. Поверх нее кладется другой слой — “рудус”, который состоит из толченого камня или щебня и фрагментов керамики, смешанных с известью. Ниже уровня пола мы нашли множество грубых фрагментов разбитых керамических изделий. Некоторые из них окрашены. Последняя поверхность — это ядро, очень тонкая штукатурка, которая кладется поверх предыдущих двух слоев. Пока все это еще влажное, на штукатурку выкладываются кубики мозаики, затем все выравнивается. Немного похоже на фресковую живопись: художник должен работать очень быстро, по влажной поверхности. Очень немногие из этих фигурных мозаик — плоды самостоятельного творчества. Заказчики обычно выбирали то, что хотели видеть у себя на полу. Мастерские по мозаике копировали мотивы из стандартных сборников с узорами. Иногда подрядчик ошибался, и на выбранной мифологической сцене оказывались совершенно неуместные фигуры. Нет, я не знаю, получал ли заказчик деньги назад. Иной раз он мог и не заметить.

Так вот, в этом случае мы видим, что наша мозаика была, видимо, скопирована с более ранней мозаики в другом здании. Композиция не вполне укладывается в заданное пространство. Посмотрите — фигуры женщины и птицы в самом центре, но дерево с совой обрезано и сливается с шестиугольным узором возле каемки. А вот пруд с ивой — похоже на иву, да? — конечно, с уверенностью сказать нельзя — он сдвинут влево и создает слегка несбалансированную композицию между левым локтем женщины и краем фонтана. Эти фонтаны не были декоративными — их устанавливали в храмовых комплексах для очистительных обрядов. Чтобы приблизиться к богу, надо было как следует вымыться.

Посмотрите внимательно на кубики мозаики. Все они из местных камней, кроме самых ярких кусочков, например, темно-синих, которые сделаны из стекла. В ту эпоху существовали крупные мастерские, которые занимались мозаичными полами. Поэтому заполнение фона и даже геометрический узор по краям, скорее всего, готовили и устанавливали подмастерья и обычные строители. Мастер-ремесленник выкладывал только центральные фигуры — в данном случае это женщина и бог в образе лебедя.

Мы знаем, что все такие дома строились по одинаковой схеме. В центре здания находился “атриум”. Остатки прекрасного портика с колоннами можно видеть здесь и здесь. Цельные фигурные блоки на левом участке раскопок — это и есть периметр колоннады. Да, они очень хорошо сохранились. Мы еще не нашли ни одной целой колонны, но на острове в четвертом веке произошло сильное землетрясение, и в доме, возможно, после этого уже не жили. Колоннада шла по всем четырем сторонам атриума — примерно как галерея. Все крыши были скошены внутрь к центру здания, чтобы вода могла собираться в “имплювий” — это небольшой пруд в середине. Потом эту воду перекачивали по свинцовым трубам в подпол и хранили в больших цистернах.

Основные комнаты дома группировались вокруг атриума. Кто знает, что нам еще посчастливится найти, когда мы начнем рыть к северу и востоку отсюда. В этом и состоит увлекательность археологии. Неизвестно, какое сокровище вдруг появится из земли. В основном да, старые шины. Нет, раньше я никогда не была на раскопках, где находили что-то настолько неожиданное и прекрасное. Однажды в Уилтшире мы выкопали средневековый скелет, и пришлось ждать, пока полицейские приедут и проверят, не свежий ли это покойник.

Следуйте за мной. Осторожнее на больших валунах и старайтесь не заходить за пределы обозначенной дорожки. Мы сделали здесь две недели назад экспериментальный раскоп, и там были кое-какие потрясающие находки.

Какие находки? Ну, разные артефакты. Амфора, такая большая ваза, с кладом серебряных монет. Тетрадрахмы эпохи Птолемеев. Некоторые — аж 204 года до нашей эры. Более того, мы обнаружили, что эта мозаика сооружена на фундаменте гораздо более раннего римского дома эпохи Флавиев. Мы смогли очень точно датировать то, что осталось. Это обычная практика — строить на фундаменте более старых построек. Мы до сих пор так делаем, да? И часто кое-что сохраняется. Римляне нередко использовали тесаный камень по второму разу. Я как-то была на раскопках, еще в Англии, и мы нашли цельную римскую стену, использованную при постройке средневекового амбара. У нас там работали заключенные из местной тюрьмы, копали, и один из них это заметил. Нет, я не думаю, что он был убийца. По-моему, он сидел за мошенничество.

А вот та яма, которая видна за кустами, — это источник самых потрясающих сведений о Иерокитии, которые только удалось пока обнаружить. Все сходится, как кусочки головоломки. Конечно, до публикации работ профессора Макмиллана нельзя составить полного представления, но я могу сказать вот что: та часть дома была, скорее всего, старой кухней. Там не было настоящего пола, просто утрамбованная земля, как и сейчас в некоторых простых домах на острове. Мы стали копать вглубь и дошли до остатков совсем ранних структур — бесспорно, там были более старые дома. Но вон та часть раскопок, с видом на море — это нечто особенное. Мы обнаружили святилище, высеченное прямо в скальной породе острова. Когда-то оно было очень величественным — огромное помещение, вырубленное внутри скалы. Главная находка, обнаруженная лично профессором Макмилланом, — рельефное изображение из слоновой кости: мальчик, выходящий из разреза, как бы из раны, словно рождающийся. Похоже, что это была декоративная ручка ножа. Думаю, мы смогли бы установить, чтó это, даже если бы надпись снизу не была такой отчетливой.

ΔIONYCOC



Выглядит вот так. Всем видно? Бледный треугольник — это “Д”, а “С” — это, собственно, заглавные сигмы, “С”. Да, рельеф изображает рождение Диониса. Он родился из бедра Зевса. Его мать была одной из храмовых девственниц. Эта история описана у Овидия. Дева захотела увидеть своего царственного возлюбленного не ночью и не под чужой личиной, а как есть. Зевс явился ей в виде молнии, и она сгорела дотла, но дитя от их союза удалось извлечь из ее матки, и бог донашивал ребенка в своем теле. Дионис — дитя любви; это бог вина и экстаза. Вполне возможно, создатели мозаики знали, что когда-то на этом месте было древнее святилище, и поэтому именно здесь изобразили любовь богов. С учетом текстологических свидетельств у Гомера, нам кажется, что мы, вполне вероятно, нашли то место, где когда-то стоял легендарный храм Зевса.

Нет, боюсь, в яму спускаться нельзя. Стены не очень надежны. К тому же там трудно что-либо увидеть, если не знать, что ищешь.

Таким образом, под этим домом и этой прекрасной мозаикой может оказаться обширный храмовый комплекс больших размеров и огромного культурного значения, который преобразит наши представления о ранних греческих поселениях в этой части Восточного Средиземноморья.

Вопросы есть?



Я переезжаю в домик на пляже. Он стоит в некотором отдалении от города, крайний в ряду нескольких коттеджей, рядом с еще одной гостиницей, к которой через банановую рощу идет неприметная дорожка. Все деревья стоят коричневые и скукоженные; золотые гроздья бананов укутаны в ярко-голубые пластиковые пакеты. Даже здесь зимой бывают морозы. Горничную зовут Афина. Она сообщает мне, что в этом году было три морозных дня, вскоре после Рождества. Мы смотрим на бананы, которые кажутся здесь, так далеко к северу от тропиков, неким оптимистическим безумством. Афина открывает ставни на террасу. Ступеньки выдолблены в камне, украшены галькой, они спускаются прямо к морю. Внизу — грубый каменный пляж, крошечный полукруг без песка, и куча белых камней с оранжевыми прожилками, постепенно уходящих в таинственную, прозрачную массу голубой морской воды. Есть что-то зловещее в море без прибоя, которое остается чистым. Я предпочитаю гостиничный бассейн. Я бросаю взгляд вниз и понимаю, что мне не нравится эта чистая, живая вода — незагрязненная, источающая запах недавнего жертвоприношения.

Теперь в пляжном домике у нас есть телефон и факс. Компьютер постоянно включен, по экрану змеится огромная цветная надпись: ПОЖАЛУЙСТА НЕ ВЫКЛЮЧАЙТЕ МЕНЯ, по-английски и по-гречески, с коринфскими колоннами и одинаковыми чернофигурными вазами между словами. На стене гостиной — огромная карта раскопок. По вечерам сюда приходят студенты, готовят крепкий, сладкий кофе и оставляют тонкий слой белой пыли на стульях. Макмиллан сидит посередине, умотанный, удовлетворенный и счастливый. По ночам он мирно покоится рядом со мной и довольно храпит под легким летним одеялом. С каждым днем его первоначальная гипотеза, видимо, подтверждается: дом богача, построенный на утесах, стоит на месте бывшего храма Зевса. Постепенно становится очевидной и форма святилища. Да, когда-то здесь был масштабный комплекс зданий, памятник, слава о котором разносилась во все концы света, достопримечательность недоступной трехтысячелетней давности. Макмиллан спит, довольный, и воркование голубей мирно ласкает его слух.



Я одна на террасе, читаю в лучах утреннего солнца. Звонок.

— Алло?

Тишина.

— Да?

Тишина.

— Кто это?

Тишина.

Тишина и опять тишина.

Я бросаю трубку, мои пальцы гудят. Он бросил меня на несколько недель, а теперь вернулся. Мой преследователь рядом, смотрит, ждет. Так это всегда и начинается. Пять лет назад он стал звонить одной женщине и молчать в трубку. Она знала, кто это. Она в панике позвонила в полицию.

— Но кто этот мужчина, который следит за вами?

— Он есть. Он здесь. Здесь.

— Но послушайте, мадам, вы же сами говорите, что никогда его не видели.

Только я одна верила ей.

Елена Свонн жила в большом доме в Ислингтоне, в раду зданий начала девятнадцатого века с плоскими фасадами, среди юристов и политиков. В конце улицы стоял запертый шлагбаум с большим знаком: ВЪЕЗДА НЕТ. ЧАСТНАЯ ДОРОГА.

Сильные мира сего вылезали из своих прохладных “БМВ”, открывали шлагбаум и проезжали внутрь, но оставляли включенной сигнализацию в машинах, и одинокие красные глазки подмигивали им в полумраке.

У Елены Свонн был большой городской сад с декоративным прудом и цветником для диких цветов. Там она выращивала свои ирисы и болотные гладиолусы среди ромашек, волосатых зверобоев и водяных лилий. Она гуляла по любимому садику, где под бдительным надзором между розовых, желтых и белых цветов возникали аккуратные всполохи язвенника и чемерицы. Ранним летом, возвращаясь домой, Елена Свонн всегда переодевалась в старую одежду — джинсы и клетчатую рубашку, которая когда-то принадлежала ее мужу, и выходила в сад — невооруженная, без инвентаря — чтобы наблюдать, ласкать, полоть голыми руками, передвигаться с места на место как бы в случайном порядке, наклоняясь, чтобы приглядеться и повозиться во влажных усиках прохладной зелени.

Елена Свонн уделяла особое внимание своему пруду. В нем не было золотых рыбок — они пожирают всё, — но он тем не менее кишел жизнью: там кружились жуки-плавунцы, водомерки беспорядочно гарцевали от лилии к лилии, гребляки деловито гребли, лежа на спине, потом вдруг исчезали из вида, словно повинуясь неслышной команде нырять. А вот — стайка головастиков-мутантов в тисках неизбежного метаморфоза. Елена Свонн встала на колени у влажного бордюра, чтобы собрать коконы личинок стрекозы-стрелки, спрятанные в зелени. Само это создание отвратительно — коричневый монстр, водяная тварь с грязными усиками и загребущими ногами. Но стрекоза, тонкое светящееся существо, воскресает в ореоле красоты, отказывается от своих уродливых корней и улетает на свободу. Елена Свонн собирает все брошенные щитки и укладывает их в блюдечко у себя на кухне — получается причудливая коллекция покинутых трупиков.

Елена Свонн гуляет по своему саду прохладным днем. Ее ничто не тревожит. Она не видела, кто на нее напал.



Полицейским не удалось в точности реконструировать происшедшее. Она не кричала. Несколько часов спустя ее, полуголую, без сознания, нашел муж — она лежала, не двигаясь, среди своих аккуратных наперстянок. Ее сильно ударили по затылку, после чего зверски изнасиловали — несколько раз, во влагалище и задний проход. Никто ничего не слышал и не видел. Один странный факт привел следователей в особое недоумение. Нижняя часть ее тела была покрыта тиной и ряской, длинный шлейф склизкого зеленого венерина волоса оплел ее голую левую ступню, и та одежда, что еще на ней оставалась, промокла до нитки. Странный след тины вел к бордюру. Кем бы ни был нападавший, он, по всей видимости, выполз из пруда.

Полицейские обратились ко мне. Я уже была записана в их досье. Они подозревали, что нападавший — тот же мужчина, который полтора года назад убил Линдси де ла Тур. Они знали, что я ездила к родителям Линдси и встречалась с Еленой Свонн в ее плавучем офисе высоко над Темзой. Позвольте мне рассказать вам все, что я знаю. Я обещала, что сделаю все, чтобы помочь. Но теперь я не говорю им ничего, ничего.

Елена Свонн умерла не сразу. Во всяком случае, она успела позвонить мне из больницы. Ее голос был совершенно собранным, зловеще-ясным, а тон — настойчивым.

— Сем? Послушайте. Я вам кое-что не сказала. Не могла. Мне было стыдно. Про тот вечер, когда убили Линдси. Полиции я тоже не сказала. А надо было. Она ждала не его. Но она кое-кого ждала. Мы решили расстаться. У нее появилась другая любовница. Ее зовут Дайана. Как фамилия — не знаю. Но она работает в Сити, в банке “Чейз Манхэттен”. Линдси сказала, что она — гениальный брокер, коммерсант, что-то такое. Продает ценные бумаги. Она помогла мне вложить кое-какие акции. До того, как я узнала про ее связь с Линдси. Они сначала встречались тайно — не хотели причинять мне боль.

Пауза на линии.

— Да, я слушаю.

— Она ждала Дайану. Не меня. И не мужчину, который ее убил.

Но мое воображение уже где-то далеко. Я задаю себе очевидный вопрос. Если она ждала не этого мужчину, почему она его впустила? Она не могла перепутать гигантскую фигуру преследователя со своей любовницей. Разве что отворила дверь, не посмотрев, и он вошел. Но в доме же был охранник. И датчики, которые включали камеры слежения по всему дому. Охранник в тот вечер никого не видел. По крайней мере, так он сказал. На камерах слежения не отразилось ничего — километры пустой пленки. Датчики не сработали. Как получилось, что такой гигантский мужчина прошел, а его никто не заметил? Разве что он какой-нибудь оборотень.

Я ничего не говорю Елене Свонн.

— Сем. Телефонные звонки прекратились. Когда телефонные звонки прекратились, я поняла, что он подбирается все ближе.

— Елена. Ложитесь и отдыхайте. Успокойтесь. Постарайтесь отдохнуть.

— Сем. Позвоните в полицию. Скажите им.

— Что они могут сделать?

Зловещее молчание. Потом прорезается ее голос, слабый, угасающий.

— Тогда предупредите Дайану. Найдите ее. Предупредите.

Между половиной первого и тремя часами ночи Елена Свонн была убита в своей одноместной палате в Хэмпстедской Королевской больнице. Ее шею сломали каким-то тупым инструментом изогнутой формы. Видимо, борьба была отчаянной — одеяло было разорвано пополам, в палате остались облака перьев. Никто ничего не видел и не слышал. По крайней мере, никто ничего не сказал.



Я сама себе удивляюсь. Вы не знаете меня. Я знала Линдси. Мы были лучшими подругами в школе. Я думаю, что вам грозит опасность. Я не могу вам сказать, как он выглядит или кто он, но я думаю, что вы на очереди.

Большинство женщин живут с постоянным чувством страха. Но обычно их страх вызывают не те люди, не те места, не то развитие событий. Большинство женщин никогда не встретят в темноте сексуальное чудовище, как бы старательно они ни шагали по пустынным переулкам сквозь слой вчерашних газет. Большинство женщин хорошо знакомы с теми, кто на них нападет. Это их сосед, их дядя, их кузен, священник, которому они доверяли, их отец, их брат, их муж. Большинство женщин поддаются сексуальным буйствам, которые трудно назвать изнасилованием, но при этом справедливо чувствуют себя униженными. Изнасилование — это проникновение пениса во влагалище без согласия женщины в том случае, если мужчина знает о несогласии женщины или не интересуется тем, согласна она или нет (см. Закон о сексуальных преступлениях, 1956, часть I). Но вас когда-нибудь заставляли приподнять юбку перед шайкой хихикающих мальчишек? Вам когда-нибудь разрезали трусики перочинным ножом, чтобы “посмотреть получше”? Вам когда-нибудь засовывали в задницу бутылку кока-колы, пока мужчина, упираясь коленями вам в спину, орал про вашу вонючую дырку? Да какое же это изнасилование, Ваша честь. Мы просто немного развлекались.

Но меня беспокоит другой вопрос. Я — не жертва преследователя и никогда ею не буду. Почему? Почему? Почему Елена Свонн знала это так же верно, как я?

Есть что-то безличное и очень интимное в насилии, которое творит этот мужчина. Его жертвы — избранницы. Женщины, которые на виду. Женщины, которые зарабатывают мужские деньги, женщины, которые принимают решения, женщины, которые идут на риск. Но преследователь не просто преподает урок зарвавшимся. Сначала он устанавливает связь с каждой из женщин. Он ждет, пока его заметят. А потом, невидимый, переступает порог.

Я сижу и смотрю ночную телевизионную программу, пока Макмиллан разговаривает по телефону с Америкой. Интересно, что серийный убийца стал в своем роде героем Голливуда. Я смотрю на пестрый экран. Она заперла все окна, все двери. Она на восьмом этаже. Но вот и он — проник сквозь шахту лифта или поднялся по гладкому металлу при помощи чудесных магнитных устройств. Технология благоволит серийному убийце и раскрывает перед ним все свои секреты. Кричи, мое солнышко. Кричи сколько хочешь. Никто не услышит твой крик.

Я решаю позвонить этой незнакомой женщине. Только я следила за делом и поняла все улики. Я предусмотрительно звоню из лондонской телефонной будки.

Как ни странно, пробиться к ней оказывается труднее, чем к Елене Свонн. Череда защитных механизмов блокирует мои запросы:

Представьтесь, пожалуйста.

Пожалуйста, сообщите, по какому вы делу.

Я могу поинтересоваться, зачем вы звоните?

Я боюсь, ее сейчас нет на месте. Я могу вам помочь?

Пожалуйста, не кладите трубку, я соединяю вас с отделом кадров.

Извините, вы член ее семьи?

Без объяснений не обойтись. Поэтому я представляюсь клиентом, которому надо что-то продать. Тогда двери раскрываются, телефон звонит, и она представляется — так напористо, что я слегка теряюсь.

— Дайана Харрисон. Отдел ценных бумаг. Я вас слушаю.

Американка. Я удивлена. Я не ожидала, что она американка. Я слышу за ее спиной приглушенную фонограмму телефонных звонков, шум быстрых и неразборчивых голосов, как в фильме.

— Алло? Алло? — Нетерпение в голосе.

— Я знала Линдси. — Я просто констатирую факт. Мой голос четок и тверд.

— Кто это?

— Скажите, кто-нибудь вам звонит и молчит в трубку?

— Слушайте, милочка. Я не знаю, кто вы такая, но если это шутка — ваш звонок отследят, а вас будут судить за домогательства.

— Это не шутка. Я была лучшей подругой Линдси. Я — последний человек, который разговаривал с Еленой Свонн. Пожалуйста, выслушайте меня.

— Так. Секунду.

Где-то захлопывается дверь. Шум внезапно стихает наполовину. Я слышу мужской голос:

— Так, чтобы в день принятия бюджета все были на своих рабочих местах к половине четвертого утра. Я не шучу. — Потом вдруг его тон меняется на разговорный: — Ну, если Минфин полностью отменит сбор на корпоративные дивиденды, цены на британские акции должны упасть на десять процентов.

— Вам кто-нибудь звонил и молчал в трубку?

— Знаете, если вам больше нечего сказать, положите трубку. Я занята.

— Послушайте. Умоляю вас. Если вам кто-нибудь позвонит и будет молчать, наберите 1471, чтобы узнать его номер. Если номер не устанавливается, позвоните мне. Меня зовут Сем. 01865 722865. Записали?

Она машинально повторяет мой номер, но теперь в ее агрессивности появилась трещина сомнения.

— Да. Ладно.

За ее спиной мужской голос продолжает вещать:

— Да, я его знаю. Это градостроитель, он разработал “стальное кольцо” вокруг Лондона. Оно должно защищать от ирландских республиканцев, которые задумали нас всех укокошить. Ну вот, он предложил мне молодых тритончиков из своего пруда. Очень приятный мужик.

Она бросает трубку. Я додумываю все остальное.



1-4-7-1

ВАМ-ПОЗВОНИЛИ-СЕГОДНЯ-В-ДЕСЯТЬ-ЧАСОВ-СОРОК-МИНУТ. УСТАНОВИТЬ-НОМЕР-АБОНЕНТА-НЕВОЗМОЖНО. ПОЖАЛУЙСТА-ПОЛОЖИТЕ-ТРУБКУ.

— Джефф! Проследи этот звонок. Мне наплевать, сколько времени это займет. Выясни, кто мне звонил.

Но мне она не звонит. Мне звонят из полиции. Ее нашли мертвой в двенадцать часов на следующий день, когда в квартиру пришла уборщица. Она лежала возле телефона, нагая, прямая и белая, с открытыми невидящими глазами, как заброшенная классическая статуя. Она умерла от удушья. Убийца проявил невыразимую изощренность. Следы семени нашли у нее во влагалище и во рту. А вагина и глотка были забиты бесценными золотыми монетами. Теперь извлеченное золото изучали, датировали, оценивали. Сотрудники нумизматического отдела Британского музея прикасались к этому феноменальному кладу пальцами в белых латексных перчатках, недоумевая и изумляясь. Этой женщине заплатили золотом сполна.

В ее блокноте был нацарапан один телефонный номер. Мой.

Полицейские приехали ко мне в Оксфорд.

— У нас выстраивается совершенно ясная последовательность событий и обстоятельств, связывающая эти три инцидента, миссис Макмиллан. И все они так или иначе связаны с вами. Вы это можете как-то объяснить?

Да я понятия не имею, откуда она знала мой телефон. Я никогда не слышала об этой женщине. Я ничего, ничего не знаю. Как вы можете требовать от меня объяснений? Я все еще в ужасе от гибели Линдси де ла Тур и Елены Свонн. Откуда вы знаете, что теперь не моя очередь? О боже, боже, теперь моя очередь. Я заливаюсь слезами.

Макмиллан по-рыцарски меня защищает и выпроваживает полицейских. Я забираюсь обратно в постель и лежу, размышляя.



Наша сексуальность не так уж загадочна; душевная жизнь женщины — вот где темный материк. Вы можете глазеть на наши раздвинутые ноги сколько угодно. Наши тела кажутся обманчиво простыми. Но наши желания, часто — невысказанные, — текучи, переменчивы, непостоянны. Нас нельзя измерить; нас нельзя оценить. Наша внутренняя жизнь скрыта от глаз. Иногда внутри есть только мрачная закрученная в спираль пустота, черный карнавал невыраженных форм и значений. Но иногда там есть четкая дорога к цели, сияющая как железнодорожное полотно, невидимое пение, устремленное в бесконечность. Никто не знает, что формирует нашу внутреннюю жизнь. Это наше личное дело.

Посмотрите на женщину, которая вас родила. Посмотрите на женщину, с которой живете. Что она делает? Сидит, сосет прозак, грызет шоколадку, уставилась в телевизор? Уходит ли она из дома без четверти семь к вершинам славы, запустив стиральную машину на полную мощность, переложив что-нибудь из морозилки в холодильник, чтобы приготовить вечером? Провожает ли она вас воздушным поцелуем, теплая, только что из постели, торопливо закутавшись в халат? Вы знаете, что она потом будет делать весь день? Она вам сказала? И вы ей поверили? Или она еще спала, когда вы ушли? Любит ли она своих детей больше, чем вас? Вы — один из ее детей? Сносила ли она семь пар железных башмаков, прежде чем нашла вас? Она еще сидит на корточках на заднем дворе и читает? Она осталась в лавке? Ушла ли она однажды в пятницу вечером, ничего не сказав и не объяснив? Не оставив записки? Забрала ли все деньги с общего счета? И все, что были в ящике кухонного шкафа, и все бабушкино столовое серебро? Она послала вам заявление о разводе по электронной почте? Вы ее все еще любите? Вы понимаете, почему?

Женщины никогда не говорят правду. Они слишком хитры, слишком нацелены на выживание. Вы слышите, как она говорит: “О да, я люблю своего мужа”? У меня очень счастливый брак. О да, я люблю свою работу. Я бы работала больше, если бы могла. Дети — моя самая большая радость. О да, мне очень повезло. Я люблю своего мужа и детей. Да, да, да. Или она удивляет вас длинным списком упущенных шансов и ненавистью к себе? Я не люблю свой пол. Но позвольте мне отдать должное женской изощренности. Она — мастерица соглашательства и измены. Она произносит свою реплику и отступает на заранее подготовленные позиции. И пусть враг трепещет перед несокрушимыми бастионами лжи.

Я спокойно и взвешенно обдумываю адюльтер. Я никогда не изменяла мужу, потому что мужчины меня не очень интересуют. Ни один мужчина еще никогда не был ко мне по-настоящему внимателен. Они размышляли о том, какое впечатление произвели на меня, пока я сидела, сияющая и лучистая, и слушала их разговоры. Они занимали отведенные им места, весьма довольные собой.

Но теперь кто-то обратил на меня все свое внимание. Внимание — это род страсти. За мной наблюдают.

Я знаю, что за мной наблюдают. Я думаю, женщина всегда чувствует, когда мужчина следит за ней. Даже если она не знает, кто он. Его восхищают мои ступни и запястья. Его желание согревает мой затылок. От его яростного взгляда волоски на коже встают дыбом. Я прихожу на раскопки ближе к вечеру, когда камни под моими ногами еще излучают тепло. Площадка очень низкая, издалека вообще ничего не видно. Бесценные развалины затерянного города разбросаны вокруг маленькими кучками. Только две колонны возвышаются у дальнего конца рыночной площади. Здесь мы изучаем бесконечные тайны фундаментов. Я мягко скольжу по белой пыли. Два автомобиля последних туристов с грязью на розовых номерных знаках уезжают с парковки. Солнце уже не стоит в зените над потными археологами, которые сидят на корточках, как гномы, вдоль пересекающихся линий своих траншей или возятся, полуголые, под зеленым брезентом; у них розовые, неприличные рты, прополосканные пресной водой.

Я стою на краю святилища. Из белого камня возникает грубый, неровный квадрат. Это дом бога. Я крадусь мимо огромных кустов, мимо гигантских колючих кактусовых лопастей. Из их случайных порезов капает белый сок. Он был здесь. И здесь. И здесь.

Там не на что смотреть. Там только белая земля, с которой содрали слой кожи.

Я ускользаю прочь, стараясь не попасться на глаза мужу.



Вечер сгущается, но не приносит прохлады. Я глотаю влажную жару и чувствую воду во рту и соль в ручейке пота между грудями. Далеко над морем, на юго-западе, небо чернеет. Я залезаю в душ, где меня настигает волна тошноты. Я отчаянно блюю в раковину. Вокруг слива возникает желтая спираль блевотины. Я ретируюсь в спальню и ложусь в постель. Первые порывы ветра шевелят белые занавески.

Почему ко мне другой подход? Почему ты ждал, чтобы я дала тебе знак? Ты не боишься его. Ты вернулась. Ты его выбрала. Ты его искала. Выслеживала. Ты сделала так, чтобы он тебя заметил. Ты посмотрела на него.

Теперь я чувствую его присутствие, рядом, до боли близко, жаром меж бедер. Я пожелала, чтобы он пришел ко мне. Я лежу, раздвинув ноги, поглаживая лобок. Я оттягиваю покровы с розового холмика и вставляю пальцы глубоко внутрь себя. Я хочу, чтобы он пришел. Я совсем не боюсь. Я встаю, приглушаю свет, отпираю двери.

Потом я слышу, что кто-то зовет меня с террасы.

Я выбегаю полуодетая и вижу странного, высокого мальчика у подножия ступеней. Он грек, ему не больше шестнадцати. За его спиной, опершись на стройную серебристую подножку, стоит гигантский мотоцикл. На красивом, пустом лице юноши мое появление почти никак не отражается. Волосы у него странного светло-рыжего цвета. Он стоит, высокомерный и безучастный, в свинцовом светящемся воздухе. На нем черная кожаная куртка, нелепая в такую погоду. Его английский трудно понять.

— Шеф просил передать. Он говорит, что хочет вас видеть. Будьте готовы. Я вернусь.

Когда он отворачивается, я вижу, что между его лопатками сверкает золотой силуэт чаши. Он садится на мотоцикл, который оживает и исчезает.

Макмиллан проводит вечер в паническом припадке деятельности: гроза все ближе. Его команда раскладывает брезент над развороченной землей, торопливо вбивает колышки палаток в неподатливую каменистую почву, прижимает полиэтиленовую пленку камнями, пакует рисунки и инструмент, выставляет шеренгу ведер, чтобы собрать дождевую воду. Вот поднимается ветер. И мы слышим первый ропот грома, далеко-далеко, в холмах.

Но вдруг — оно над нами, вокруг нас, и первая зловещая вспышка электрического огня высвечивает удивительную мозаику с полуобнаженной женщиной и Лебедем, клюющим ее одежды. Кустарные убежища трепещут под порывами, их крыши прогибаются под титаническими вздохами жаркого ветра.

Потом начинается дождь.

Синие пластиковые пакеты вокруг бананов набухают и отвисают под тяжестью серого ливня. Ночь заливает окрестности.

Я стою на ступенях в белом шелковом платье, которое выставляет напоказ мою грудь и вздувается вокруг бедер. Море дышит подо мной, пугая своей страшной лаской. Я смотрю вдаль. И оттуда, пробиваясь сквозь банановую рощу, из клокочущей тьмы, мне навстречу стремительно несется серебряный диск огня на черном мотоцикле.

2

София Уолтерс Шоу

Меня зовут София. Но на самом деле нас трое. Нас всегда было трое; остальные два и сейчас со мной. Мы всюду ходим вместе. У того из двоих, что выше, — волосы песочного цвета и веснушки. Он кажется сутулым и нестрашным, но при этом на удивление ловок и очень силен. Его зовут Уолтерс. Третий — самый опасный. Спокойный, темный, с бритой головой — это он. Мелкая колючая поросль покрывает его череп, но когда мы планируем свою очередную операцию, он бреет голову. Это его подготовительный ритуал. Как будто ему нужно необратимо изменить свою внешность, прежде чем начать игру. Он становится немного другим человеком. Его зовут Шоу. Другого имени у него нет. Я думаю, мы все немного меняемся, когда работаем, но для него небезразлично еще и выглядеть иначе. Мы с Уолтерсом не меняем обличье. Мы кажемся такими же, как обычно. Он — тихий, но властный. Я — женщина, которая всегда хорошо одета. Я начала следить за этим много лет назад. Я никогда не рискую.

В моем ощущении мы не три разных человека, а один. Мы связаны друг с другом глубинными узами. В моей личности словно проставлены дефисы, как у современной женщины, которая, выходя замуж, идет на половинную меру: оставляет свою фамилию, но прибавляет фамилии мужей: София Уолтерс Шоу. Я не могу представить, что меня можно отделить от остальных. Как будто нас всегда было трое. Но это не так.

Мы познакомились через агентство. Я тогда была девочкой-оторвой. Мне исполнился двадцать один год. Я бросила университет, чего женщины никогда не делают — по крайней мере, те, которые собираются замуж, — и обросла кучей долгов. Я нагло торчала в приемных, ожидая интервью с банками, социальными службами и потенциальными работодателями; я сидела, раздвинув ноги, в черной мини-юбке и черных колготках, испещренных дырами и стрелками. Я хотела, чтобы меня заметили. Я ждала, мечтала, добивалась этого любой ценой.

Уолтерс первый предложил мне работу. Он был начальником конторы, якобы принадлежавшей агентству. Сидя за баррикадой из нескольких телефонов и монитора, по которому плавали разноцветные рыбы — бесформенная переливающаяся красно-зеленая флотилия, — он выглядел довольно безобидным. Сидел он очень спокойно, положив руки на стол. Ни одним карандашом из маленького коричневого стаканчика на столе никто никогда не писал. Я это заметила. Помню свою мысль: у него нет секретарши. Если бы контора была настоящая, тут бы сидела секретарша и набивала бланки заказов, докладные записки и перечни с пожеланиями клиентов. Но здесь ничего похожего не наблюдалось. Контора подставная. Этот мужик тут не работает. Он никогда ничего не записывал в этот блокнот, никогда даже не смотрел на этот календарь. Он делает все в компьютере. Он — подставное лицо своей организации.

Ну вот я там сидела, жевала жвачку и нарочно старалась выглядеть нагло. Мы изучали друг друга около минуты. Я ничего не говорила. Он тоже. Это твое дело, братец, — задавать вопросы. Я уже видела, что он классифицировал меня как наглую стерву — из тех, что они выпихивают из конторы каждый день. Но я видела и то, что он не испытывает ко мне неприязни. Он по-прежнему держал руки на столе, сложив их в замок. Потом сказал:

— Встань.

Я встала.

— Подними юбку.

Юбка прикрывала мое влагалище едва ли на четыре дюйма, но я все-таки задрала ее до самой талии, чтобы он мог в упор рассмотреть мои изодранные колготки, простенькие черные трусы без всякого кружева и торчащие лобковые волосы в паху. Я не бреюсь, в отличие от большинства женщин — по крайней мере, женщин, которые все еще учатся на будущих жен. Зачем? Какого хрена? Уолтерс внимательно меня рассмотрел.

— Достаточно.

Я опустила юбку.

— Повернись.

Я повернулась к нему спиной.

— Сними футболку и лифчик, — приказал он совершенно ровным, безразличным голосом, как будто просил поискать в шкафу нужную папку.

Я сделала, как он сказал.

— Теперь возьми стул, на котором сидела, и подними над головой.

Это меня слегка удивило. Стул был сделан из железных трубок и пластиковой пены, обитой грубой зеленой тканью. Тяжелый и неуклюжий. Но я дважды в неделю хожу в бассейн и посещаю городской спортзал. Я в хорошей форме. В общем, это было не так уж трудно. Я рванула стул вверх, раздвинув ноги для равновесия. Мини-юбка собралась складками вокруг моей задницы.

— Так и держи.

Я думала, он выйдет из-за стола и изучит форму и упругость моей груди. В конце концов, он собирается мне платить. Я буду одной из его девочек. Агентство имеет право проинспектировать свой товар. Но он не шевельнулся. Я взглянула через плечо, и он перехватил мой взгляд. Его руки по-прежнему неподвижно лежали на столе. Мои мышцы начали дрожать от напряжения.

— Две минуты, — спокойно сказал он.

Но получилось дольше. Я держала этот тяжеленный железный стул не меньше четырех минут, прежде чем решила, что с меня хватит. Я развернулась и хрястнула его об стол, сбросив с одного телефона трубку и спихнув со стола компьютерную мышку. Меланхоличные рыбы пропали с экрана, передо мной появилось мое собственное лицо, мрачное и неприветливое, и все мои паспортные данные:



СОФИЯ

Дата рождения:

Дочь…

Нынешнее занятие: безработная

Бывшая студентка Харрингтонского университета для жен

Братьев и сестер нет, один из родителей жив

Водительский стаж без нарушений



— Хватит! — рявкнула я.

Он смотрел мне в глаза, а не на грудь.

— Вот именно, — сказал он, разворачивая монитор к себе. Я оделась, не пытаясь от него отвернуться. Я разозлилась. Я не дам ему так легко меня унизить. Мне наплевать на его паршивое агентство. Найду работу где-нибудь еще. И за хорошие деньги. Может быть, даже в каком-нибудь международном аэропорту, или в секс-полиции, где достаточно раздеться или раздвинуть ноги, но не надо выполнять идиотские цирковые номера. Я подняла с пола куртку и собиралась выкатиться, но тут он сказал:

— Не ерепенься. Сядь.

Я бросила на него злобный взгляд.

— Вам сначала придется снять стул со стола.