— Извини меня, я не должна распускаться, надо держать себя в руках. Просто очень тяжело… До сих пор не могу поверить. Как вспомню, что мы совсем недавно с ней беседовали о… — ее голос снова задрожал, но она быстро овладела собой. — Ладно, мне пора собираться на работу. А то я и так опаздываю. Она поднялась со стула, пригладила растрепавшиеся волосы, плотнее запахнула халат.

— Людмила Александровна, — не выдержала я. — А кого-нибудь подозревают? Ведь если ее так жестоко убили, как вы говорите, то это может быть маньяк, серийный убийца, как их называют, и тогда… — Я вдруг подумала о том, что, насколько я знаю по фильмам и детективам, на одной жертве маньяк обычно не останавливается. Что, если, он начнет убивать и дальше? Как правило, такие типы весьма хитры и осторожны, и поймать их бывает нелегко. Вон сколько времени Чикатило ловили, пока он массу народу не загубил. Неужели в городе появился новый Чикатило?! От этой мысли мне стало не по себе.

— Пока еще рано о чем-то говорить. Насколько я знаю, проверяют всех, кто мог бы это сделать. — Она вдруг нахмурилась. — Зря я тебе все это рассказала, Машенька. Сама не знаю, что на меня нашло. Я не должна была говорить на эту тему.

— Вы не хотите, чтобы в городе началась паника? — догадалась я. — Не хотите, чтобы газеты писали о новом серийном маньяке?

— Именно так, — она присела на краешек стула, повертела в тонких пальцах чашку с недопитым кофе. — Александр Владимирович предупредил меня, чтобы я не распространялась об этом убийстве, пока, во всяком случае. Конечно, сейчас не те времена, и журналисты быстро все пронюхают, и никто не сможет запретить им писать всякие ужасы и нагнетать страх.

— Я понимаю и ничего никому не скажу, — заверила я. — Да и кому я могу рассказать? Я же в вашем городе, кроме вас, никого не знаю.

— Извини, что я тебя напугала и расстроила.

— Да что вы! Я-то в порядке. Вот вам тяжело… А Паша знает?

— В общих чертах. — Она поднялась с места. — Пойду одеваться. Паша еще спит? Не буду его будить. Когда проснется, поцелуй его от меня. Вы сегодня на речку собираетесь?

Она уже казалась совершенно спокойной и уравновешенной, как всегда, только голос ее звучал немного устало. Я с невольным уважением и даже восхищением посмотрела на свою свекровь. Какая сильная и мужественная женщина! Как она держится! Позволила себе всего лишь минутную слабость и уже готова идти на работу. Я бы так не смогла. Если бы с Лизой случилось такое, я даже похолодела от одной этой мысли, я бы, наверное, в обмороке валялась и рыдала беспрерывно. А она молчала все это время и только сегодня не выдержала, да и то потому, что я застала ее врасплох.

— Людмила Александровна, — промолвила я. — А может, вам лучше сегодня побыть дома, отдохнуть или пойти с нами на речку, просто полежать у воды, вода успокаивает.

— Спасибо, девочка моя, за заботу, но я должна работать. Меня люди ждут, пациенты. У меня сегодня трудная операция, и я не могу не прийти в больницу.

— Но как вы сможете работать в таком состоянии?

— Как и всегда. Понимаешь, когда я стою у операционного стола и провожу операцию, я не должна думать ни о чем другом, кроме больного. Все эмоции должны быть на время забыты. Сердце отключено, работает только голова. Эти советы давал мне еще мой первый наставник, когда я только начинала свою карьеру. Потом можешь все, говорил он, пожалеть, посочувствовать, погоревать — в общем, все эмоции только после операции. А когда ты стоишь у стола и жизнь человека в твоих руках, ничто не должно отвлекать. Никакие посторонние мысли, как печальные, так и радостные. Обо всем надо забыть. И вообще, работа помогает забыться. Так что не волнуйся за меня. Все будет нормально. Идите с Пашей спокойно куда собирались, отдыхайте и ни о чем плохом не думайте. У вас каникулы, и вы имеете полное право развлекаться на полную катушку.

Она дружески подмигнула мне и вышла из кухни. Я посмотрела в окно, солнце уже светило вовсю, и небо было таким голубым и нежным, что трудно было оторвать от него взгляд. Не думать ни о чем плохом и развлекаться… Хотелось бы, конечно, но боюсь, сегодня у меня это вряд ли получится. Я отчетливо представила себе эту жуткую картину — мертвое изуродованное тело женщины с выколотыми глазами, и у меня все похолодело внутри. Ей нанесли десять, так она, кажется, сказала, ударов ножом. Кто это мог сделать кроме сумасшедшего, ослепленного яростью и дикой злобой?

— Маша, я ухожу, закрой за мной дверь, пожалуйста.

На пороге кухни стояла Людмила, уже совершенно одетая. И когда она успела? Модный, но строгий костюм серо-жемчужного цвета, который ей очень шел, умело подкрашена, волосы уложены. Я даже уловила слабый запах духов, которыми она пользовалась. Мне очень нравился этот запах, такой летний, аромат полевых цветов, меда, трав и солнца. Давно хотела спросить название этих духов, чтобы купить себе такие же, но все забывала. Сейчас как-то неловко это делать, как-нибудь в другой раз. Я закрыла за ней дверь, мы простились до вечера, она посоветовала мне долго не плавать, вода в этой речке довольно холодная, пожелала приятного отдыха и ушла. Я же поплелась на кухню, чтобы сварить себе еще кофе. Ту чашку я так и не допила. И не успела ничего съесть, просто в рот не лезло. Теперь же почувствовала голод. Я посмотрела на часы. Пора будить Пашку. Впрочем, пусть поспит, успеем еще наплаваться и загореть. Весь день впереди. Хотя, если уж быть совсем честной, основная причина была не в трогательной заботе о любимом муже, просто мне хотелось сейчас побыть одной.

Я прошла на кухню. Поставила чайник. Старалась думать о чем-то другом, но в голову упорно лезли слова Людмилы: «Ей сегодня должно было исполниться сорок, младшая девочка все время плачет и спрашивает, где мама… Ей выкололи глаза и отрезали правую грудь…». Господи, каким же надо быть подонком, чтобы сделать такое! За что, почему?! Что чувствует убийца, вонзающий нож в живую плоть? Видит кровь, струящуюся по коже, теплую, красную, яркую? Боже мой! А глаза, глаза жертвы? Смотрит ли в них убийца или отворачивается, не в силах вынести этого взгляда? И если смотрит, то как потом он может спать, не является ли ему во сне убитый и не прожигают ли его глаза мозг и сердце убийцы, словно каленым железом? Не заставляют ли корчиться под теплым одеялом, обливаться потом, кричать что есть сил, во всю мощь своих легких? Или… Вдруг я услышала жалобный крик, словно наяву материализовавшийся из моих мыслей. Я даже поперхнулась глотком кофе и закашлялась. Может, мне почудилось? Но нет, крик снова повторился, теперь я ясно слышала, что кричат из нашей с Пашкой спальни. Я быстро вскочила и в два прыжка добежала до комнаты. Открыла дверь.

Мой супруг лежал на постели не в самом приличном виде, откинув одеяло, и вопил во сне так, как будто его резали.

— Паша, проснись! — я усиленно трясла его за плечи и кричала в самое ухо.

Но мои попытки разбудить его не сразу увенчались успехом. Перестав кричать, он еще какое-то время ворочался, стонал и хватал ртом воздух. Наконец проснулся. Непонимающе посмотрел на меня, похлопал глазами, как молоденький теленок, и спросил хриплым от сна голосом:

— Что, что случилось?

— Это я тебя должна спросить. Ты вопил, как будто тебя режут. Я чуть из-за тебя не подавилась. Летела с кухни тебя спасать.

— Да? — Он наконец проснулся окончательно, присел на постели. — А что, сильно я орал?

— Еще как! Думаю, слышно было даже на улице.

— Вот это да! — удивился он мощи собственной глотки.

— А чего орал-то? Приснилось что-нибудь страшное? — поинтересовалась я.

— Да сон противный приснился. — Он поморщился и провел ладонью по лбу, постепенно приходя в себя. — Уф, даже вспотел.

— А что снилось-то?

— Да я толком и не помню. Какая-то муть.

— Ну все-таки, интересно, чего ты так вопил? Убивали тебя, что ли?

Он вздрогнул и как-то странно посмотрел на меня. Мне показалось, что я вижу страх в его расширенных зрачках.

— Говорю же, не помню. Что-то противное. Вроде чудовищ каких-то, монстров, наверное, вчера с тобой видак пересмотрели.

Я вспомнила, что мы и в самом деле смотрели вчера два ужастика подряд, про каких-то вампиров, привидений и прочую лабуду. Иногда хочется пощекотать себе нервы.

— Больше не будем смотреть эту дрянь. Отныне только комедии, — решительно заявила я.

— Согласен. — Он вскочил с постели, представ во всей своей красе. Что и говорить, сложен он был отлично, я невольно залюбовалась его поджарым мускулистым телом.

— Пошли завтракать и купаться. Смотри, солнце какое! — с этими словами я раздвинула шторы.

Солнечный свет брызнул в комнату. И я даже зажмурилась от его сияния.

— Не надо! Убери! — услышала я сердитый и испуганный окрик за спиной. Обернулась, — Пашка сидел на постели, заслонившись рукой от света и весь как-то съежившись.

— Что убрать? — я не сразу поняла, чего он хочет.

— Да свет, господи! Задерни шторы! — в его голосе звучало раздражение.

Я пожала плечами:

— Но зачем? Такой день хороший, да и вставать пора.

— Да сделай ты, наконец, то, о чем я тебя прошу, черт тебя возьми! — закричал он так сердито, что я даже рот открыла. Никогда он так не разговаривал со мной. Что это с ним?

Я резко задернула шторы. Придя в себя, поняла, что надо бы обидеться. Что это за хамские выпады с самого утра, хотела бы я знать?

— Вот, пожалуйста, сделала, как ты просил. И нечего было так орать. Вот уж не знала, что ты такой нервный. — И, всем своим видом демонстрируя обиду и непонимание, я прошествовала к двери, стараясь не смотреть в его сторону.

Ишь ты, что удумал, орать на меня, как муж-тиран на дурочку-жену! Не выйдет, дорогой! Как советовала мне «опытная» в этих делах подружка — с мужиками надо держать ухо востро. А то они сначала ласковые, а потом как начнут покрикивать, командовать, и сама не заметишь, как на шею сядут, а ты даже пикнуть не успеешь. Надо пресекать все эти гнусные попытки в зародыше, как сорняки на грядках. Упустишь маленький сорнячок — и не заметишь, как вся грядка зарастет огромными сорничищами, которые уже так просто не выдернешь. Мудрая женщина моя подруга, ничего не скажешь!

— Маш! — виновато окликнул меня нашкодивший супруг. — Ты куда?

Я с гордо поднятой головой направилась к двери, храня ледяное молчание.

— Машка, ты что, обиделась, что ли? — жалобно протянул он. — Ну извини. Я что-то не с той ноги встал.

— Не знаю, с какой ноги ты встал, но орать на меня совсем необязательно! — все еще обиженно отозвалась я. — Если ты думаешь, что я буду терпеть такое обращение, то…

Он не дал мне закончить, подскочил, обнял за плечи:

— Клянусь: это первый и последний раз! Это все сон виноват, я еще не совсем проснулся. Сам не знаю, что на меня нашло. Солнце ослепило, глаза резануло неприятно. Прости меня, ладно?

Я хотела еще немного подуться, но он не дал мне этого сделать, притянул к себе, закрыл мне рот поцелуем, и я смирилась, растаяв в его объятиях, как льдинка под жаркими лучами солнца. Его поцелуи становились все настойчивее, дыхание все прерывистее, мое тоже, и надо ли говорить о том, что позавтракать нам удалось нескоро. Очень нескоро, равно как и отправиться загорать и купаться на речку. Но лично я об этом не жалела. Ни капельки…

Глава 7

На следующий день прокурору не удалось поговорить с мэром о покойной Алине Вайзман. Он позвонил ему по телефону. Трубку взяла Эльвира и в ответ на его просьбу позвать отца объяснила, что тот опохмелился и снова лег спать. По опыту известно, что до завтрашнего дня он вряд ли проснется. Александр уже собрался вешать трубку, как вдруг Эля виноватым голоском произнесла:

— Я хочу извиниться за вчерашнюю сцену. Я вела себя как последняя идиотка и свинья. Сама не знаю, что на меня нашло. У меня было ужасное настроение. Вы меня простите? — в ее голосе звучало искреннее раскаяние, но он не очень-то верил этому трогательному милому голоску. Эта девочка далеко не так проста, как может показаться на первый взгляд, в ее хорошенькой головке творится такое…

— Будем считать, что ничего не было. — Возможно, он тоже лукавил, но решил быть великодушным. — Но обещай мне, что это было в последний раз.

— Клянусь, я клянусь своей жизнью! — горячо заверила девушка.

— Не стоит клясться жизнью, вдруг не сможешь исполнить обещания, — посоветовал он.

— Если не смогу, тогда я умру, — быстро проговорила она и, чуть помолчав, добавила: — Передавайте привет своей жене. Она у вас красивая и мне нравится. И еще, я ей завидую. У нее есть вы, а у меня вас нет. Хотя я… — тут ее голос сорвался, и в трубке раздались короткие гудки.

Он с удивлением посмотрел на телефонный аппарат. Чего хочет от него эта взбалмошная девчонка? Неужели и в самом деле влюблена? Или это просто игра с ее стороны? Ладно, бог с ней, перебесится, и ей в конце концов надоест. А вот мэр тревожит его намного больше. Если он будет так много пить, то добром это не кончится. Непременно надо с ним поговорить на эту тему, попытаться образумить. И эти его слова про Алину, что они значат? Почему он скрыл от него свою связь с этой женщиной? Какие странные и противоречивые чувства испытывал он к ней, одновременно ненависть и страсть, хотел уйти, но не мог, боялся и обожал. Прямо как у Достоевского. Вот уж не думал, что этот человек способен испытывать такие сильные чувства, да и возраст уже солидный. Какая глупость, при чем тут возраст. Наоборот, как писал Тютчев: «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» Впрочем, тут не любовь, тут иное чувство. Да и вообще, все слова, сказанные вчера его другом, произвели тягостное впечатление, как и он сам. Одиночество, тоска, грызущая душу, страх внутри тебя, от которого так трудно избавиться. Почему, откуда он берется, этот страх? И как с ним бороться, как победить, и возможно ли это? Внешне так легко быть сильным и заставить поверить в это других, но вот себя обмануть тяжелее. Не чувствовать, не поддаваться эмоциям, только разум. Один голый разум, расчет. Можно ли так жить? Так легче и труднее одновременно. Да, остекленевшие глаза мертвой женщины, точнее, один глаз, темно-карий, с черной точкой зрачка. Второй выколот, и на его месте застывшие сгустки крови, нервов и мышц. Десять ножевых ран на ее теле, две из них в живот, в утробу, в которой она выносила троих детей. Один удар ножом в бедро, два в шею, три в грудь и предплечья, и в ладони. Они проткнуты насквозь, кровавые стигматы, как у распятого Христа. Ей было больно, очень больно и страшно, когда она умирала. Но даже в эти минуты она думала не о себе, а о детях. Как они останутся без нее, как сумеют выжить в этом сумасшедшем жестоком мире? Дети были смыслом ее жизни, всем на свете. Ее муж, их отец, умер пять лет назад, нелепо и глупо, как, впрочем, и жил. Сорвался с балкона, будучи в стельку пьяным. А она, эта хрупкая милая женщина с застенчивой улыбкой и кроткими большими глазами, смиренно терпела его выходки, тянула на себе детей и все ему прощала. Она тяжело прожила свои сорок лет. Она успела устать от такой жизни, но не хотела умирать. Не хотела. Она цеплялась за жизнь до последнего. В ее жизни, как она считала, был смысл, в ее смерти смысла не было. Была боль, нечеловеческая, разрывающая тело и душу, затмевающая разум, и страх, равный этой самой боли или даже превосходящий ее по своей разрушающей гибельной силе и накалу. Кричать, кричать изо всех сил, выплевывая из саднящего немеющего горла звуки. А вдруг произойдет чудо и кто-нибудь услышит, придет на помощь и спасет?! Невероятно, ведь кругом никого нет, темнота, тишина.

Несмотря на то что день уже близился к вечеру, было еще довольно жарко, и поэтому хотелось купаться. Нырнуть с разбега в ледяную воду, ощутить на своей коже сильное прикосновение упругой водной глади. Прокурор решил отправиться на речку, окунуться перед сном, чтобы снять усталость и привести свои мысли в порядок. Воду он любил с детства, она успокаивала и влекла к себе. Она могла быть доброй и ласковой, но в то же время опасной и жестокой. Для тех, кто ее не боялся и умел с ней обращаться, она была другом, для других же она могла стать палачом, врагом. Как для той девочки, которую вынесли из воды мертвой. Это было его первым знакомством с Ее Величеством Смертью. Как давно это было! Ему тогда было неполных десять лет. Но все помнится, словно это произошло вчера. Сколько с тех пор смертей ему пришлось увидеть и пережить! Но та смерть была первой в его жизни…

Они с друзьями, как обычно, проводили время на речке, дело было во время летних каникул, в деревне. Играли в мяч, носились друг за другом по берегу, плескались в воде, как все нормальные мальчишки. Ему было весело и здорово. Был выходной, на редкость жаркий день, народу на речке полно. И вдруг — крики, шум, всеобщая паника. Сначала он не понял, что произошло, почему все кричат, волнуются, куда-то бегут. Они в это время с приятелем зашли в кусты, чтобы переодеть мокрые плавки. И вдруг…

— Что там случилось? — спросил он друга, который подбежал к ним и тяжело дыша, закричал:

— Скорее, побежали, не то самое интересное пропустите!

— Да в чем дело-то? Что пропустим?

— Девчонка утонула, пошли смотреть!

Девчонка утонула… Ее вынес из воды какой-то мужчина, кажется, ее отец, а может, кто-то другой. Сейчас это плохо помнится. Зато четко и ясно, словно это случилось вчера, он помнит ее лицо, ее неподвижное, бледное, нет, даже не бледное, а синее, распухшее, страшное лицо, тонкие плети рук, бессильно свисавшие вдоль тела, заключенного в розовый купальник, ее длинные, как у русалки, волосы, потемневшие от воды. Ее пытались спасти, делали искусственное дыхание. Кто-то плакал, кто-то давал советы, кто-то кричал, а кто-то просто с любопытством, смешанным со страхом, смотрел. Любопытных было много. Особенно мальчишек, большинство из которых впервые в своей жизни ТАК близко увидели смерть. Их пытались прогнать, но никто не слушался, да и не до них было, поэтому они не уходили, а вовсю глазели на мертвую девочку. Его приятель прибежал с криком: «Пошли скорее смотреть!», дергал его за рукав и почему-то жгучим шепотом говорил:

— Ты смотри, смотри, она мертвая, видишь, да? Я ее знаю. Это Катька Семенова, я на той неделе на ее велике катался. Ей родичи велик купили, классный такой, со свистком. Она мне покататься дала, а я за это жвачку ей подарил, клубничную.

А он смотрел на неподвижное тело девочки, на ее застывшее лицо, и одна мысль стучала в висках: «Мертва, она мертва, мертвая… Что это, как, почему? Разве так бывает?» Только что она плескалась в воде, он помнил ее, она плохо плавала, как все девчонки визжала и по-собачьи колотила руками по воде, поднимая кучу брызг. Он как раз проплывал мимо, и фонтан, поднятый ей, обдал его. Он еще поморщился и с неприязнью подумал: «Девчонки, какие они все дурные, ничего не умеют делать по-человечески!»

Он хотел сказать ей что-то обидное, но она, по-собачьи молотя руками и ногами, уплыла от него. Кажется, он все-таки крикнул ей вслед: «Чокнутая», или «Ненормальная», или что-то в этом роде. Она была живой, как и он сам. И вот ее нет, она мертва, неподвижна, и никогда уже не научится нормально плавать, и не прокатится на новом велосипеде, не попробует вкусную клубничную жвачку. Никогда…

— О чем вы задумались, можно узнать?

Он стряхнул с себя сеть воспоминаний и посмотрел на стоящую перед ним девушку в розовом купальнике. У той девочки тоже был розовый купальник. И длинные волосы. Как и у той, что стояла сейчас перед ним. Только она, его невестка, убрала свои густые темные волосы в небрежный пучок. Пряди волос выбились из него и намокли во время купания. Ее кожа уже успела покрыться легким загаром. А она неплохо сложена, эта милая брюнеточка, стройная, в меру длинноногая, талия тонкая и грудь красивая. Он рассматривал ее из-под полуопущенных ресниц. Впрочем, молчание длилось недолго, он довольно быстро ответил на ее вопрос:

— Вспоминаю кое-что, одну историю из детства.

— Связанную с водой?

— Угадали.

— А можно узнать, что это за история? Люблю слушать чужие воспоминания. — Она присела рядом с ним на мокрый песок.

— В самом деле? — он немного удивился. — Большинство чужих воспоминаний слишком нудные, скучные и затянутые. И слушать их невыносимо. Вначале еще ничего. Но потом начинаешь отчаянно зевать, пытаясь делать вид, что тебе безумно интересно, и думать про себя: «Да когда же ты, наконец, заткнешься, черт возьми!»

Она засмеялась:

— Пожалуй, вы правы. Но все зависит от рассказчика. Некоторые люди очень интересно рассказывают. Помню, мой сосед, пенсионер, так увлекательно рассказывал нам, детям, во время прогулок во дворе о своей жизни, о войне, что мы переставали играть, бегать и слушали, открыв рот, стараясь сесть поближе к нему на скамейку, чтобы было лучше слышно.

— Это лишь исключение, которое подтверждает правило. Но чаще бывает наоборот. И знаете почему?

— Почему?

— Люди вообще обожают поговорить о себе, любимых, и считают, что все, что произошло с ними в этой жизни, начиная от первых слов, сказанных в розовом младенчестве и заканчивая последними успехами и поражениями, самым важным на свете. Впрочем, о поражениях говорят реже, только когда хотят поплакаться в жилетку, чаще рассказывают о своих достижениях и победах. Люди так увлекаются, что забывают о том, что слушателю глубоко безразлично, какие отметки они получали в школе и когда впервые поцеловались.

Она усмехнулась, закусила нижнюю губу:

— А вы разве не входите в их число? Не любите говорить о себе?

— Я — нет. Впрочем, если вам в самом деле интересно, могу рассказать, о чем я сейчас думал. Тем более что мои воспоминания связаны в большей степени не со мной. А с ней, с одной весьма оригинальной дамой, которую все боятся. Одна всемогущая дамочка, знаете ли, может быть жестокой и коварной и приходить нежданно.

— Вы меня заинтриговали. Кто эта дама? Я ее знаю?

— Вы, конечно, слышали о ее существовании, как и все, живущие на этой земле, но вот знаете ли вы ее лично, утверждать не берусь.

— Да кто же она? Как ее имя?

Он чуть помедлил и произнес, растягивая звуки:

— Ее имя — смерть.

— Что?!

— Ее Величество Смерть, королева Смерть. И именно про мою первую встречу с ней я думал. Это было давно, мне тогда было всего десять лет…

Он рассказал ей эту историю. Она слушала внимательно, затаив дыхание, он же чувствовал, как она напряжена и заинтересована.

— Наверное, после этой трагедии вы стали бояться воды и долго не могли плавать? Я угадала? — спросила она, откинув назад мокрую прядь волос, которая лезла ей в глаза.

— На сей раз не угадали, — он едва заметно усмехнулся уголком рта.

— Неужели пересилили страх и заставили себя войти в воду? — Она была так взволнованна, что перестала его стесняться и даже придвинулась ближе, сама этого не заметив.

— Да собственно, нечего было преодолевать.

— Как же это?

— Очень просто, потому что не было никакого страха. Я не боялся воды. Наоборот, я даже полюбил ее еще больше, я привязался к ней и начал по-настоящему учиться плавать. Даже записался в секцию по плаванию. Правда, потом бросил. Но страха не было, могу вас заверить. Я верил воде, я знал, что она не причинит мне вреда, не сделает ничего плохого.

— Но как же так?

Она казалась пораженной и недоумевающей, на ее смуглых щеках выступил румянец, она вынула заколку из своих густых волос, и они водопадом упали на ее плечи, совсем как у Эльвиры… Этот жест, цвет и длина волос были похожи, впрочем, на этом сходство между ними заканчивалось. В остальном они были разными, очень разными.

— Как же так? — повторила она, глядя на него расширенными светло-карими глазами. — Неужели смерть этой девочки не произвела на вас никакого впечатления? Неужели вам не было жаль ее?

— Почему же? — он пожал плечами. — Было жаль, и я часто и много думал о ней и о смерти. Она даже снилась мне. Вернее, они обе. Они надолго стали моими спутницами и собеседницами.

— Но тогда почему же вы не испытывали страха перед водой, перед ее стихией и жестокостью?

— Не знаю, возможно, потому, что я понимал — вода и другие природные стихии не могут быть жестоки. Жестокость — привилегия людей. А природа хотя и убивает, но делает это не по своей воле.

— А по чьей же? По воле Бога?

— Бога или судьбы, как угодно называйте. Но сама природа тут ни при чем. Да, она может стать невольным убийцей и палачом для тех, кто оказывается слабее ее.

Она задумалась и покусала нижнюю губу.

— А вы отлично плаваете, — похвалила она. — Вы и Пашку, наверное, с детства к воде приучали?

— Да, было дело.

— Он тоже хорошо плавает. Кстати, что-то он долго плескается, надо бы его позвать. Уже вечереет, и вода становится холодной. — Она встала на ноги, отряхивая песок, приставший к ее округлой попке.

— А вы научите меня хорошо плавать, по правилам? — вдруг спросила она, уже на ходу оборачиваясь. — А то я плаваю по-собачьи, много сил трачу и дышу неправильно. Я-то сама долго не умела плавать, воды боялась, хотя и не думала о ее жестокости, но все равно боялась. С подружкой мы купили абонемент в бассейн, и только в старших классах она меня научила плавать. Так вы покажете мне, как правильно плавать? — повторила она свой вопрос и посмотрела на него.

— Почему бы и нет? — Он тоже поднялся. — В следующий раз и начнем. А пока я окунусь последний раз, перед уходом. Скоро начнет темнеть. Пора собираться домой.

И он быстрым уверенным шагом направился к реке…



Я остановилась, глядя ему вслед, и с недоумением подумала, обращаясь к самой себе: «Интересно, почему я обратилась к нему с этой просьбой? Ведь Пашка вполне может меня научить. Как раз сегодня он предлагал мне, я же отказалась. Лень было. Почему же я попросила именно его, человека, которого побаиваюсь и перед которым робею?»

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я заколола волосы и побежала к воде, чтобы тоже искупаться напоследок. А то и в самом деле солнце садится, и пора домой. К тому же я успела проголодаться. На воздухе и после пребывания в воде всегда хочется есть. Большую жареную курицу с хрустящей коркой и соленым огурчиком. Я сглотнула слюну и с разбега бросилась в воду, и сразу поплыла, хотя обычно входила в реку медленно и постепенно, приучая тело к ее прохладным прикосновениям…

Несмотря на то что я вдоволь сегодня наплавалась, отдохнула на воздухе и, по всем законам природы, должна была крепко и сладко спать, словно младенец, заснуть мне удалось не скоро. Я лежала, откинув одеяло из-за ночной жары, и пялилась в потолок, на который луна порой бросала причудливые тени. Пашка мирно сопел рядом, уткнувшись носом в мое плечо, как маленький котенок. В такие минуты я чувствовала в себе материнские инстинкты и ощущала себя матерью своего мужа, а его — несмышленым дитем, нуждающимся в моей заботе и защите. Смешно… Ведь на самом деле он сам способен меня защитить. Он сильный и смелый, мой мальчик. Это я маленькая, слабая девочка, которая так всего боится. Если подумать, то я ужасная трусиха, я боюсь так многого, что даже замучаешься перечислять. Впрочем, есть ли среди живущих на земле те, кто совершенно лишен чувства страха? По-моему, таких людей не бывает, страх дается человеку с генами, одни в меньшей степени подвержены его воздействию, а другие — в большей. Но таких людей, которым страх вообще неведом, не существует. Уф, куда меня занесло! Я глубоко вздохнула и сменила положение тела. Пашка к тому времени сполз с моего плеча и перевернулся на бок, так что я могла лицезреть его спину. Так что там со страхом? Даже при всем своем бесстрашии мой свекор тоже чего-то боится. Интересно, чего? Я хорошо помнила наш странный ночной разговор на балконе. Я не раз мысленно возвращалась к нему, но так до конца и не могла понять его слов о том, что самый сильный страх внутри нас самих и от него избавиться труднее всего. Нет, в целом я, конечно, понимала, что он имеет в виду, но все-таки чего боится он, этот человек с таким бесстрастным лицом и холодными непроницаемыми глазами? Неужели эти глаза умеют плакать, сердце биться, как у подстреленного зайца, а голос дрожать? Невозможно представить себе подобное. Но ведь наверняка такое случалось, он же не супермен, не робот, а всего лишь человек, пусть сильный и смелый, но человек. Подумать только, маленький десятилетний мальчик, но сцена, которая поразила бы и испугала даже взрослого человека, не произвела на него никакого впечатления. Вернее, произвела, но не совсем то, которое испытал бы любой нормальный человек. Например, представляю себя на его месте, да я к воде близко не подошла бы после того случая! Сделаем скидку на то, что он мальчик и его психика более устойчива, но все равно должно было пройти время, прежде чем он перестал бы видеть в воде источник опасности. А что делает десятилетний мальчик? Бежит записываться в секцию плавания, когда еще так свежи воспоминания об утонувшей девочке, о ее длинных русалочьих волосах, потемневших от воды, о посиневшей коже, остекленевших глазах. Я даже поежилась, ощутив в жарком воздухе ледяное прикосновение смерти. Я так задумалась о природе страха, о смерти, что не заметила, как начался дождь. Я с облегчением вздохнула и вытерла ладонью пот со лба, рука моя дрожала. Мне стало ужасно стыдно, видел бы сейчас меня мой свекор! Нет, я не только безнадежная трусиха, а еще и слишком впечатлительная идиотка, у которой не все в порядке с нервами. Надо же так себя накрутить! Хорошо, что я успела вовремя закрыть рот и не заорать. Иначе перебудила бы всех своими воплями, и как бы я выкручивалась потом? Сказала бы, что сон страшный приснился, ничего другого сразу и не придумаешь. Да, получилось бы неудобно и глупо… И снова мысли мои вернулись к тому маленькому мальчику, каким был когда-то мой свекор. Я не понимала, как он мог сразу после встречи со смертью бросить ей вызов, забыть о мертвой девочке и презреть опасность, таившуюся в глубине вод… И вдруг меня осенило. Я даже подпрыгнула на кровати. А что, если он таким образом пытался побороть свой страх, подсознательно гнездившийся в его сердце? Победить его в самом зародыше, не дав ему разрастись, овладеть им, поэтому и пошел в секцию по плаванию. Оригинальная мысль. Ты не такая уж дурочка, Машенька, — похвалила я себя. Но черт возьми, и зачем я попросила свекра научить меня плавать? Теперь я уже не уверена, что хочу этого. А отказаться неудобно. Остается надеяться, что он забудет о моей просьбе или будет слишком занят. Встретились же мы сегодня совершенно случайно. Нам с Пашкой так понравилось купаться и загорать, что мы до самого вечера не могли покинуть пляж. Говорили, вот еще разок окунемся — и пойдем домой, но никак не могли уйти. И вдруг я заметила свекра, идущего к нам своей легкой уверенной походкой. Надо сказать, что фигура у него очень даже ничего, особенно для мужчины, которому за сорок. Пусть он и невысокого роста, но зато стройный и подтянутый, ничего лишнего, в том числе и намека на намечающийся живот, мускулистый торс, широкие плечи. Интересно, сохранится ли так же хорошо Пашка к его годам и не расплывется? Хорошо бы, не люблю толстых. Впрочем, что за бред лезет в голову? Какое мне дело до физических данных моего родственника? Будь он жирным, как хряк на почившей в бозе выставке ВДНХ, и имей он брюхо, как у беременной дамы, что это меняет? Все равно он противный тип и не вызывает у меня теплых чувств. Любопытно, а что он думает обо мне? Считает меня маленькой глупенькой девочкой? Нравлюсь ли я ему внешне или я не в его вкусе? Пашка сказал, что в новом розовом купальнике, который я сегодня одела впервые, я смело могу идти на конкурс красоты, уверенная в том, что займу там первое место. Возможно, он слегка преувеличил, но скажу без лишней скромности, выгляжу я в этом купальнике очень неплохо. Недаром я сидела на диете почти два месяца и сбросила лишние шесть кило, чтобы чувствовать себя уверенно на пляже. И загореть успела, загар мне идет. Заметил ли это господин прокурор, или ему все равно и он не видит во мне женщину? Да, он смотрел на меня, но понять по его бесстрастному взгляду, что он думает и чувствует, очень трудно. Обычно я всегда понимаю, какое впечатление произвожу на мужчин. Но видно, это тот редкий случай, когда мое чутье меня подводит. Впрочем, бог с ним, пусть относится ко мне как хочет. Мне с ним не жить, слава богу. С Людмилой мы нашли общий язык, и я очень этому рада. Редко, когда невестка может похвастаться искренними и теплыми отношениями со своей свекровью. Мне повезло. Кстати, как она себя чувствует? Сегодня утром она выглядела такой расстроенной. Эта жуткая смерть ее знакомой… все это так ужасно. Вечером она вернулась поздно, когда мы уже лежали в постели. И я лишь еле услышала, как хлопнула входная дверь. Хотела выйти, спросить, как дела, но не решилась. К тому же я слышала голос Александра Владимировича, он что-то говорил жене. Было неудобно им мешать. Обязательно утром встану пораньше, чтобы встретиться с ней и расспросить обо всем. Впрочем, что нового она может мне сказать, кроме того, что уже сказала? Вот свекор мог бы много любопытного мне поведать, он ведь прокурор, и наверняка ему известны подробности этого жуткого убийства. Я хотела его расспросить там, на пляже, но побоялась. К тому же Пашка предупреждал меня, что отец не любит говорить о работе и очень редко обсуждает с ним свои дела, только если сам считает это нужным. Странно, что я почти забыла о столь поразившей меня истории, легкомысленное создание — это я о себе, — увлеклась солнцем, водой и свободой и не хотела думать о страшных горьких вещах…

Дождь за окном начал утихать. И мне вдруг ужасно захотелось вдохнуть полной грудью влажный воздух, ощутить на своей коже прохладное прикосновение влаги и коснуться рукой дрожащих капель на листьях дерева. Как раз перед нашим балконом росла развесистая липа, и если немного податься вперед, то можно дотянуться до ее ветвей. Обожаю это «последожье» — мой авторский неологизм, по аналогии с «послевкусием». Как легко дышится и живется в эти минуты! Я осторожно выползла из постели, стараясь не разбудить мужа. Уже второй раз за это время я покидаю среди ночи супружеское ложе и устремляюсь на балкон, к ночи, к звездам. Я накинула халат, висящий на спинке стула, и вышла на балкон…

Воздух и в самом деле был чист и свеж, как слеза ребенка. Фи, какое пошлое сравнение! Я потянула носом и слегка свесилась с балкона.

— Похоже, теперь вы решили прыгнуть с балкона вниз? — услышала я знакомый насмешливый голос.

— Вы ошиблись, — стараясь попасть ему в тон, так же спокойно и насмешливо произнесла я, — если бы я решила покончить с собой, то выбрала бы другой способ.

— Какой же? Можно узнать?

— Я отправилась бы в море на белоснежной быстроходной яхте и спрыгнула бы с нее в бушующие лазурные волны.

— Красиво, — оценил он. — Вот только моря здесь нет, да и с яхтой проблемы. Хотя могу предложить лодку.

— Спасибо, я подумаю над вашим предложением, — ответила я.

— Держу пари, что вас разбудил дождь, а выманило наружу желание насладиться влажным воздухом, — вдруг сказал он.

— Да, так и было, — немного приврала я. — Я проснулась от стука капель по стеклу. Они так громко стучали, словно молоточки. А потом решила выйти подышать воздухом. Я люблю время, когда проходит дождь. Сразу так легко дышится. Жаль, что в Москве это не так остро чувствуется. У вас в городе все по-иному.

— Вам нравится наш город? — спросил он.

— Да, очень. — Я была искренна. — Он такой зеленый, чистый и уютный. — И безо всякого перехода добавила: — Знаете, Александр Владимирович, я, кажется, поняла, почему вы сразу после смерти той девочки увлеклись плаванием и даже записались в секцию. Я сейчас лежала, думала об этом.

— И почему же?

— Мне кажется, что таким образом вы пытались избавиться от зарождающегося страха перед водой и вообще перед смертью. Вы хотели быть сильнее его, победить страх еще в зародыше. Победить страх страха.

Я замолчала, понимая, что сморозила глупость. Надо же, в голове все так четко и красиво сложилось, а мысли ясно выразить не могу, одолело косноязычие. Но, как ни странно, он понял, что я имею в виду.

— Возможно, вы правы, Маша. Так все и было. Кстати, как насчет уроков плавания, не передумали? Как раз послезавтра у меня свободна первая половина дня, и я собираюсь на речку. Пойдете со мной? Или уже жалеете о своей просьбе?

Как он догадался? Но отступать было поздно.

— Нет, я не передумала. Наоборот, с удовольствием попробую. Вот только неудобно отнимать у вас время, ведь вы, наверное, очень заняты.

— Ничего, время найдется. К тому же я сам обожаю плавать. Весьма полезно для поддержания формы.

— Вы и так в отличной форме, — неожиданно для самой себя отвесила я комплимент.

— Спасибо, — усмехнулся он.

— Паша говорил, что вы серьезно занимались борьбой и даже достигли высоких результатов?

— Да, было дело. Занимался самбо и дзюдо. Получил мастера спорта, участвовал в разных соревнованиях и даже побеждал. Мне прочили неплохое будущее.

— Почему же не пошли дальше?

— Трудно сказать, — он пожал плечами. — Занятия спортом, особенно профессиональным, требуют максимум отдачи, и ни на что другое времени уже не остается. Я выбрал другой путь. Но не жалею об этом. Спорт мне многое в жизни дал. Это ведь не просто борьба, физическое воздействие, это целая философия, образ жизни. Здесь очень важна и духовная сторона.

— А Пашку вы заставили пойти по вашим стопам?

— Я никогда ничего его не заставлял делать. Он всегда выбирал сам, чем хочет заниматься. Даже в раннем детстве.

— Я неточно выразилась. Я хотела сказать, заразили его этим увлечением, посоветовали.

— Я рассказывал ему об этом виде спорта и показывал некоторые приемы. Он заинтересовался и решил записаться в секцию.

— Но недолго там пробыл, насколько я знаю.

— Да, хотя у него и были определенные успехи. Но он решил уйти, потому что понял, что это не для него. Начал заниматься физикой.

— Пашка молодец, он один из лучших студентов на своем факультете, — неожиданно горячо заверила я. — Его все преподаватели обожают. И девушки тоже. А я его очень люблю, и он меня тоже. — Не знаю, зачем я произнесла последнюю фразу?

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Мне показалось, что в голосе моего собеседника прозвучала насмешка.

Но скорее всего мне просто почудилось.

— Скажите, Александр Владимирович, — неожиданно решилась я задать волнующий меня вопрос, — а эта женщина, медсестра, которую недавно жестоко убили… кого-то подозревают в убийстве? Наверное, это сделал маньяк, да?

Он не стал спрашивать, откуда мне это известно, наверное, и так догадался и, слава богу, не сказал, что это не мое дело.

— Маньяк, какой смысл вы вкладываете в это определение?

— Маньяк, серийный убийца, так обычно говорят. Это человек, который совершает убийство ради самого убийства, не преследуя при этом никакой выгоды. Потому, что не может не убивать, или потому, что убийство доставляет ему удовольствие. — Я вспомнила, что читала или смотрела на эту тему.

— Или потому, что его влечет смерть, он очарован ей, очарованный смертью… Или боится ее, и этот страх движет им, заставляет лишать жизни других.

— Снова страх?

— Да, как и везде. Но не только страх.

— А что еще? Почему человек убивает? Что заставляет его это делать?

— Человека никто не может заставить что-то делать, если он сам этого не захочет. В любом случае, у него всегда есть выбор. А что касается убитой женщины, то пока рано что-либо говорить. Ее нашли в овраге, недалеко от церкви. Сильно изуродованной. Кто это сделал, пока неизвестно.

— Но вы все же не исключаете версию, что это был маньяк, да?

Он молчал так долго, что я решила — он не хочет отвечать.

Но неожиданно он сказал:

— Возможно, он сам себя таковым не считает.

— А кем же он себя считает?

— Сверхчеловеком, божьим избранником? Тем, у кого пустота поселилась в сердце и чей разум омрачен тьмой, — понизив голос, нараспев произнес он.

— Что? — растерялась я. — Что это значит?

Он не ответил, словно не расслышал мой вопрос, немного помолчал и вдруг изменившимся голосом, так не похожим на его обычный холодный и уверенный тон, произнес:

— Ни мысли в голове, ни слова с губ немых, но сердце любит всех, всех в мире, без изъятья, и сладко в сумерках бродить мне голубых, и ночь меня зовет, как женщина в объятья.

И коротко добавив: «Спокойной ночи», так же, как и в прошлый раз, быстро и почти бесшумно покинул балкон.

А я осталась стоять с открытым ртом, пораженная и недоумевающая. Этот человек уже в который раз удивлял меня…



Неужели это началось снова?! Я надеялся, что это больше не повторится. Но не смог сдержаться. Я сам не понимаю, почему она так подействовала на меня, что мне захотелось ее убить. С Алиной все было ясно, она презирала меня, оскорбляла, она бросала мне вызов, и я не мог не принять его. Она была проклятой гордячкой, наглой и хитрой. Но эта женщина, она не была такой и ко мне относилась хорошо. Так почему же я убил ее?! Почему вонзал нож в ее теплую плоть, как зачарованный глядя на льющуюся кровь, такую густую и яркую. Похожую на вишневый кисель, который варила мне в детстве бабушка. Какой он был вкусный! Я мог выпить подряд стаканов пять, и все равно хотелось еще. Я облизал ладонь, обагренную ЕЕ кровью. И был разочарован. Вкус совсем не тот, соленый и противный. А собственно, чего я еще хотел? Она была так удивлена, изумлена, нет, не то слово — ошарашена, она не могла поверить в то, что я собираюсь убить ее. В ее глазах было изумление и страх. Снова страх. От этого чувства никуда не деться, не спрятаться, не убежать. Да и надо ли это делать? От самого себя все равно не убежишь. А между тем мне порой так хочется убежать, спрятаться от себя, от снедающей мою душу тоски. Откуда она взялась, эта тоска? Ведь еще недавно все было так хорошо, так ясно. И в моей душе поселились мир и покой. И вот снова… это началось снова. И странное дело, тогда, в первый раз, я чувствовал удовольствие и радость, нет, не те слова — чувствовал торжество от осознания своей победы. Это чувство было сродни тому ощущению, когда я одерживал победу на ринге над своим противником. И особенно сильным оно было, если противник превосходил меня по опыту, мастерству и физической силе. Тогда радость победы была троекратной. Да, так оно и было. В тот самый первый раз, когда я душил ее голыми руками, не прибегая к помощи других предметов. Они были мне не нужны. Я думал, что того одного раза будет достаточно. Я победил и был удовлетворен. Видит Бог, я не собирался больше никого убивать. В тот первый раз удача сопутствовала мне, хотя едва не изменила мне. Когда я чуть-чуть не столкнулся с ним. Он пришел к ней, я знал, что они встречаются. Она сама мне об этом сказала. И добавила, что он намного лучше меня, не только в постели, но и во всем остальном. Мне было обидно это слышать, тем более что это несправедливо. В общем, она получила по заслугам. Но эта бедная медсестра, эта кроткая милая женщина с добрыми усталыми глазами, она не сделала мне ничего плохого. И мне жаль ее. В самом деле жаль. Я даже плакал, но это случилось позже, когда я пришел в себя и понял, что натворил. Не то чтобы я не понимал этого, когда убивал ее, нет, мое сознание было ясным, ум четко работал, сердце билось, может быть, немного чаще, чем обычно. Мог ли я остановиться, заставить себя не делать этого? Не знаю, я не знаю… Но в тот момент, когда я убивал ее, я ощущал наслаждение, но не сексуального характера, нет. Это было ощущение совсем иного рода. Намного ярче, сильнее и выпуклее, что ли, чем радость секса. Я проникал не в ее чрево, я проникал намного глубже, в ее душу, в ее разум, в ее смерть… И я видел ее, эту грозную и прекрасную даму, ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО СМЕРТЬ. Я ее видел и смог заглянуть в ее глаза. Всего лишь на миг, но я это сделал. Ее глаза были бездонны, как водная гладь, как темные бушующие волны… Боже мой, как жаль бедных детей! Они остались совсем одни, совсем одни. Надо им помочь, непременно…

Глава 8

Черт возьми, как же трещит голова! Сколько уже он пьет? Сутки, неделю, месяц? Время остановилось, застыло, когда стрелки часов остановились на полуночи. С тех пор только темнота и пустота, давящая на сердце и мозг. И только спиртное помогает забыться и не дает утонуть в этой пустоте. Кажется, вчера он наговорил много лишнего Александру. Или это было не вчера? Черт, ну надо же было так нажраться, чтобы ничего не помнить. Но, к сожалению, не все, если бы можно было забыть ее глаза, ее кроткие нежные милые глаза. Как она умоляла его, как смотрела на него, перед тем как… Стоп, нельзя распускаться, надо взять себя в руки. Он просто обязан это сделать.

Мэр не без труда спустил свое грузное тело с кровати на пол, мягкий ворс ковра приятно ласкал босые ноги. Ему казалось, что болели все части его стареющего рыхлого тела. Начиная от затылка и заканчивая пятками. Держась за поясницу и по-стариковски покрякивая, он доплелся до ванной комнаты. Открыл кран, сполоснул лицо холодной водой и посмотрел в большое зеркало, висящее над раковиной. То, что он там увидел, повергло его в шок. На него смотрел незнакомый старик, которому можно было дать лет сто, никак не меньше, опухшее лицо с обвисшими щеками и нездоровой на вид грязно-серой кожей, сетка морщин, как паутина, опоясывала это лицо, маленькие глазки терялись в складках мешков, в которых спрятались, как в норе, и смотрели затравленно и дико. Как у загнанного в капкан зверя, который знает, что должен умереть и ничто ему уже не поможет. Неужели это он?! Не может быть! Конечно, он далеко не мальчик, да и красавцем никогда не был, даже в молодости, но это чудовище, которое смотрит на него из зеркала, это не он. Это кто-то другой, в безобразную внешность которого вселилась его душа. Неужели все это из-за… Он глухо застонал, словно от невыносимой боли. И отчаянно замотал головой, словно желая, чтобы она поскорее оторвалась от тела. Возможно, так было бы лучше для всех, и для него самого в том числе. Но голова осталась на прежнем месте, правда, заболела еще сильнее. Словно в нее забивали гвозди маленьким крепким молоточком — тук-тук, тук-тук…

— Папа, ты здесь? — звонкий, слегка капризный голосок вывел его из оцепенения.

Такой родной и любимый, от него перехватывает дыхание и подступают слезы. Доченька моя, моя кровиночка, единственная, милая, только ты одна у меня осталась, только ты одна. Он не стал говорить эти слова дочери, ограничился отрывистым приветствием:

— Доброе утро.

Это приветствие отчего-то рассмешило ее, и девочка залилась веселым, как хрустальный колокольчик, смехом. Как же он любил этот смех!

— Ну, папочка, ты даешь! Какое утро? Уже скоро вечер. Ха-ха-ха!

— Не может быть, — смущенно промямлил он, намыливая лицо, низко склонив голову над раковиной, чтобы не поворачиваться к ней лицом. Не хотелось показываться дочери в таком непотребном виде.

— Еще как может! Ты проспал почти несколько суток. Просыпался, вливал в себя выпивку и снова заваливался спать. Держу пари, что ты даже не помнишь, какой сегодня день недели и число.

Он промычал нечто нечленораздельное, делая вид, что старательно чистит зубы. Конечно же, он этого не помнит. Какой позор, боже!

— Я пыталась тебя разбудить, но ты же знаешь, это бесполезно. Мне так и не удалось это сделать.

— Мне звонили? — спросил он, наконец вынув изо рта зубную щетку и сплюнув в раковину сгусток зубной пасты вместе с кровью. То ли десны стали слабыми, то ли какая-то зараза прицепилась.

Весь организм разваливается, гниет заживо. Как и душа…

— Постоянно. Я уже устала брать трубку и всем говорить, что ты нездоров и поэтому не можешь подойти к телефону и приехать на какое-то там заседание или консультацию. Как там называются твои рабочие дела? Тебе повезло, папочка, что ты главный в нашем городе и над тобой нет начальников. Представь себе, что бы сказал твой хозяин, если бы ты был, скажем, простым рабочим или инженером. Лишили бы премии, урезали бы зарплату, влепили бы строгий выговор за прогулы, а может, вообще уволили бы с работы за пьянство и непотребный образ жизни.

Он покраснел как рак и попытался скрыть свой новый окрас, зарывшись лицом в большое махровое полотенце.

— Южный звонил? — спросил он приглушенным голосом, все еще втирая ткань в кожу лица.

Она слегка помедлила с ответом:

— Звонил, и не один раз.

— Он что-то просил передать?

— Не помню, по-моему, нет, просто хотел поговорить с тобой, — ее голос звучал несколько напряженно. — И вообще мне надоело за тебя отдуваться и врать. Я тебе не секретарша. И не обязана это делать. Тем более что толку врать про твое плохое самочувствие, когда всем прекрасно известно, что у тебя всего лишь банальный запой.

Последние слова она почти выкрикнула и, резко повернувшись, выбежала из ванной. Загоруйко тяжело вздохнул, он был расстроен, но не удивлен. Он привык к резким и неожиданным сменам настроения у своей дочери. Она была очень неуравновешенной и непредсказуемой. Только что смеялась, шутила — и вдруг слезы и печаль или гнев. Она с детства была такой. Влиять на нее было трудно, она росла без матери, сам он не мог уделять ей много времени из-за работы, хотя безумно хотел быть с ней как можно чаще. Конечно, она всегда была окружена нянями и самыми лучшими учителями, которые воспитывали, ухаживали и учили ее. Самыми лучшими, каких он только мог найти. У его девочки должно быть все самое лучшее. Но все равно они были чужими людьми и не могли дать ей того, что дала бы родная мать. Иногда в его голову закрадывались сомнения, а правильно ли он сделал, расставшись с Мариной и забрав у нее дочь? Может, надо было простить ее и жить ради дочери? Но нет, простить он не мог, а оставить Эльку с этой шлюхой, которая думала только о мужиках и удовольствиях, он тоже не мог. Нет, нет, он поступил правильно. Он не мыслил своей жизни без Эльки. Надо признать, что, особенно в последнее время, Эльвира училась с большой неохотой в самой лучшей в городе платной школе, где обучение стоило немалых денег. Хотя его сыновья закончили самую обычную школу, по отношению к дочери он принципиально пошел на такой шаг, и народ уважал его за это.

Эльвира обожала золотые украшения, которые он дарил ей в больших количествах, и за зиму успевала сменить три шубки: песцовую, норковую и лисью. Это при том, что сам он ходил в черном неброском пальто, а в сильные холода — в обычной турецкой дубленке, и вообще не любил роскоши в одежде, считая, что она должна, прежде всего, быть удобной и практичной. И в городе всем это нравилось, про него думали, что он такой же, как все. Так же обстояло дело с сыновьями и с обеими женами. Он, конечно, не держал их в черном теле, но и не баловал, не позволял роскошествовать. Он всегда был строгим, но справедливым отцом. Мог похвалить, но также и отругать за шалости или плохие отметки, и даже всыпать по мягкой части тела, если провинность была велика. Его громового раскатистого баса боялись не только домашние, но и коллеги, и подчиненные. И если он был на кого-то или на что-то рассержен, все трепетали, словно осиновый лист под порывами ветра. Вид в такие мгновения у него был поистине грозен и устрашающ. Глаза метали молнии, кустистые брови сдвигались над ними, рот кривился. В такие минуты мало кто решался встречаться с ним взглядом. И только маленькая Эля нисколько его не боялась. Она могла спокойно зайти в комнату, где происходила буря, невзирая на грозный вид папочки, залезть к нему на колени и потребовать: «Хватит кричать, у меня уши закладывает. Давай лучше играть».

И сразу грозный великан превращался в кроткого, доброго Деда Мороза. Смущался, краснел и позволял своей драгоценной дочурке щипать его, тормошить, выкручивать уши и разглаживать густые брови. И все остальные облегченно вздыхали, буря миновала, отбой! Иногда Элю даже специально звали на помощь, когда папа начинал закипать, словно чайник на плите. Он не мог повысить на нее голос или в чем-то отказать. Года три назад ей пришла идея отправиться учиться за границу, в Англию. Сейчас это модно и престижно. Тогда он едва не сошел с ума, не спал ночами. Его доченька, его кровинка, будет так далеко от него, в чужой далекой стране, где каждый сможет ее обидеть. И он не будет видеть каждый день ее милое личико и сможет услышать ее капризный родной голосок только по телефону. Но в то же время он понимал, что хорошее образование действительно пригодится ей в жизни, к тому же он не умел отказывать ей. Он похудел и измучился за это время, томимый предстоящей разлукой. Но к его громадному облегчению и радости, она передумала. Возникшая в ее хорошенькой легкомысленной головке идея была всего лишь мимолетным капризом, как и многое другое…

Когда, освежившись и побрызгавшись дорогим фирменным одеколоном — единственное, что он позволял себе из предметов роскоши, — он зашел на кухню, чтобы выпить крепкого чая, Эля была там. Сидела у распахнутого окна, на подоконник, вытянув стройные загорелые ноги. На ней были узкие обтягивающие шорты вызывающе розового цвета и небесно-голубой топик, открывающий плоский красивый живот. На длинной шее болтались сразу три золотые цепочки. Она обожала навешивать на себя сразу несколько украшений. И хотя он тактично пытался сделать ей замечание, что подобное излишество выглядит не очень красиво, она не слушала его. Она все всегда делала по-своему, и если не добивалась того, чего хотела, в отношениях с другими людьми, то ужасно злилась и раздражалась. И тогда эти люди становились ее врагами. Впрочем, таких было не много: несмотря на свой капризный и своенравный характер, она была доброй и неплохой девчонкой, и к тому же очаровательной. И чем больше она взрослела, тем привлекательнее становилась. Впрочем, для него она всегда была и будет самым красивым и прелестным созданием на свете.

— Ну что, папочка, освободился от пут алкоголя? Головка-то, наверное, бо-бо? — ехидно, но незлобно спросила она, лукаво глядя на него из-под густых полуопущенных ресниц.

— Выпьешь со мной чаю? — вместо ответа спросил он, включая в сеть электрический чайник и доставая свою любимую большую кружку с изображением Кремля. Кружка была долгожительницей, сколько жидкости он выпил из нее, не сосчитать!

— Я недавно пила. Но чтобы тебе сделать приятное, так и быть, выпью еще. — Она легко спрыгнула с окна.

Он любовался ее сияющими глазами, смуглой кожей, нежной линией плеч. Как же она хороша и беззащитна, его девочка! Какая у нее тонкая шейка и руки. Она еще совсем ребенок, несмотря на всю свою кажущуюся самостоятельность и независимый нрав. Так же как и в детстве, она сосредоточенно дует на горячий чай, смешно выпятив пухлые губы.

— Па, ты так смотришь на меня, словно хочешь съесть, или так, как будто я твоя любовница. Прямо пожираешь меня взглядом. Может, ты меня хочешь?

Он даже поперхнулся чаем:

— Что ж ты такое несешь?!

— А что? — Она отхлебнула глоток, поморщилась: горячий — и весело посмотрела на него: — Я как раз сейчас читаю книгу, там про то, как отец спал со своей дочерью.

— Лучше бы читала классику, чем всякую гадость. Современные авторы такую мерзость пишут, что бумага краснеет от их писулек, — проворчал он, с наслаждением прихлебывая крепкий сладкий чай.

— Ошибаешься, папочка, это не современный автор. И эту книгу ты мне сам посоветовал прочитать.

— Не может быть. Кто же это?

— Френсис Скотт Фицджеральд, — нараспев произнесла она. — Роман называется «Ночь нежна». Между прочим, считается классикой.

— Ну, тогда ладно, — на мгновение смешался он и поспешил сменить тему: — Как дела в школе? Какие отметки?

— Какая школа, папочка, ведь сейчас каникулы!

— М-м-м… — он окончательно стушевался и покраснел как рак, уткнувшись в кружку с чаем. «Черт, совсем мозги пропил, старый дурак! Какая стыдобища перед дочерью», — с досадой подумал он.

— Ты, видно, папочка, совсем мозги пропил, — укоризненно пожурила Эля. — Скоро забудешь, как меня зовут, да и свое имя тоже.

— Ты как разговариваешь с отцом?! — сделал он жалкую попытку поставить обнаглевшую дочь на место. Впрочем, его вопрос прозвучал совсем не грозно, скорее жалобно, и Эля только махнула рукой и досадливо поморщилась:

— Да брось ты, кто тебе еще скажет правду, как не родная дочь? Остальные все будут в глаза льстить и делать вид, что ничего не замечают. А за спиной хихикать и язвить. И говорить: «Совсем спивается старый дурак, недолго ему осталось на теплом месте сидеть. Скоро мы его оттуда скинем, или сам уйдет».

«А ведь она права, так скорее всего и произойдет, — с тоской подумал он. — Только она и не боится сказать мне правду в лицо, какой бы неприятной она ни была, потому что, несмотря ни на что, любит меня, любит своего старого гадкого мерзкого пьяницу отца, хотя внешне и не показывает этого. Все равно он уверен, что в душе он единственный по-настоящему дорогой и близкий ей человек. Никто, кроме нее и его близкого друга Александра Владимировича Южного, главного прокурора города, не скажет ему правды в глаза. Наверное, он случайно произнес его имя вслух, потому что Эля насторожилась и спросила, приподняв бровь:

— Южный? Почему ты о нем вспомнил?

— Да так, — уклонился он от прямого ответа. — У меня к нему дело.

— Похоже, у него к тебе тоже, он очень хотел с тобой поговорить.

Все внутри у него похолодело. О чем Южный собирался с ним говорить? Неужели про Алину?! Черт возьми, самое паршивое, что он сам смутно помнит, о чем успел наболтать, пока был пьян. Но кажется, о главном, слава богу, не сказал. Старый пьяница, никчемный мерзкий ублюдок! Он скатывается все ниже и ниже. И что будет дальше, одному Богу известно — или дьяволу?

— Эй, папочка, что с тобой? — встревоженно окликнула его дочка.

— А в чем дело?

— Не знаю, но твоя красная, как помидор, физиономия вдруг стала белой, словно молоко. Тебе хреново, что ли?

Ему и в самом деле, пользуясь молодежным сленгом дочери, «хреново» было. Сердце защемило так, что стало трудно дышать. Нет, надо немедленно брать себя в руки и прекращать пить, совсем. Да, но как это сделать именно сейчас, когда ее прозрачные, словно виноградины, глаза жгут его своим светом и ранят душу? И невозможно ни уйти, ни забыться от этого взгляда, от этой боли в сердце.

— Папа! — испуганно окликнула она, и ее глаза стали круглыми, словно блюдца, и он увидел в них страх. Как и в глазах той женщины, что… Нет, невозможно думать об этом все время, иначе можно сойти с ума, если только он уже не сошел. Что вполне вероятно.

— Папочка, дать тебе таблетку? Валидол или, как его, валокордин? А может, позвонить врачу, я сейчас, быстро. — Она вскочила с места стремительно и резко, ударилась локотком об угол стола, чуть поморщилась, но стерпела и устремилась к телефону.

— Подожди, не надо. Все в порядке, — он остановил ее движением руки. — Мне уже лучше.

— В самом деле? Тебе правда лучше, или ты просто не хочешь меня волновать? — она испытующе посмотрела на него.

— Честное слово, все в порядке. Это была всего лишь минутная слабость.

Ему и в самом деле стало лучше, боль, сжимающая сердце, отступила, скрылась в своей темной укромной пещерке, решила дать ему передышку, до следующего раза. Его маленькая девочка, славная дочурка, она испугалась за него, он ясно видел это. Даже губы у нее дрожали. Нет, он не ошибся, она и в самом деле любит его, старого вонючего козла. Которого, в общем-то, не за что любить. Именно об этом он ей и сказал. Не о том, что он старый козел и его не за что любить, а то, что он заметил и оценил ее порыв. Но, убедившись в том, что опасность миновала, девочка снова взяла прежний снисходительно-насмешливый тон. Скривила в усмешке пухлые губы, потерла ладонью ушибленный локоток.

— Как же мне за тебя не волноваться, папочка, кто будет мне покупать шубки, украшения и баловать меня? Не всякий сможет выполнять мои капризы и желания.

— Это точно, — поддакнул мэр, наливая себе вторую кружку чая. Жажда сильно мучила его, как всегда после запоя. — Тебя, моя милая чертовка, мало кто может вытерпеть. Не исключено, что, кроме меня, никто не справится с этой трудной задачей.

— Ну почему же. — Она склонила свою хорошенькую головку к правому плечу. — Есть, например, один мужчина, ты его, кстати, хорошо знаешь, который говорит, что может вытерпеть все мои капризы и что мой вздорный характер только его возбуждает, равно как и мое тело. Он говорит также, что хочет меня, и если я не соглашусь, то он возьмет меня силой.

Загоруйко подавился чаем и закашлялся.

— Кто смеет говорить моей маленькой невинной девочке подобные пошлости? Кто осмелился?! Кто этот тип? — прохрипел он, борясь с приступом кашля. — Кто он?!

Эля деловито похлопала его по спине.

— Да так, один человек, не важно. Хочешь еще чаю?

— Как это не важно?! Ответь мне, кто этот гад, как он смеет так с тобой разговаривать! — потребовал мэр.

— Ой, папочка, ты снова вернулся к цвету помидора, тебе нельзя нервничать, удар хватит. Лучше выпей еще чайку. — И она, как заботливая дочь, подлила ему кипятку в кружку.

Но ему уже было не до чая после всего, что он услышал. Даже жажда прошла.

— Эльвира, скажи мне, кто говорит тебе подобные гадости? Это твой одноклассник?

— Что ты, папа, он намного меня старше. Я не хотела тебе говорить. Не знаю, как у меня вырвалось. Я не хочу тебя расстраивать. Но молчать больше не могу. Я боюсь этого человека. Он угрожает мне. И преследует. Несколько раз пытался зажать меня в углу, а совсем недавно почти набросился на меня. Хватал за грудь. Правда, потом извинился, сказал, что не владел собой. Но все равно я боюсь его. — Она всхлипнула и смахнула с щеки несуществующую слезу.

— Почему ты мне раньше не сказала об этом?!

— Я же объяснила, что не хотела тебя расстраивать, я же знаю, как ты меня любишь и заботишься обо мне. И потом, мне было страшно, он запугал меня.

— Запугал?!

— Ну да, когда я пригрозила ему, что пожалуюсь тебе, если он не оставит меня в покое, то он…

— Что сделал этот ублюдок, эта сука?! — он даже не замечал, что выражается в присутствии дочери, хотя раньше никогда себе этого не позволял. Он был слишком взбешен. Его правая рука, все еще сильная и крепкая, сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он раздавит этого гада, кто бы он ни был, вот этими самыми руками, клянусь печенью, кто бы он ни был!

— Он рассмеялся и сказал, что ты все равно мне не поверишь. Потому что он твой друг, и ты ему доверяешь. Я боялась, что ты решишь, будто я все выдумала. Я не знала, как мне поступить. Он такой сильный и жестокий, папочка. Он так смотрит на меня, словно гипнотизирует. Я боюсь его, папочка! — она закрыла лицо и зарыдала, вернее, сделала вид, что рыдает, между тем глаза ее были абсолютно сухи, а на губах играла победная улыбка. Но ее отец не мог этого видеть.

— Успокойся, моя девочка, я не дам тебя в обиду, не бойся ничего и никого! — Он обнял ее вздрагивающие плечи. — Я поверю только тебе и никому другому. Назови мне его имя. И он получит по заслугам, кем бы он ни являлся. И даже если сейчас он считается моим другом, то сразу станет врагом. Обещаю тебе.

— Нет, нет! — она отрицательно замотала головой. — Я не могу назвать его имя. Тебе будет слишком тяжело его услышать. Ты очень ценишь этого человека и…

— Назови его имя! — рявкнул мэр своим знаменитым громовым басом.

Он был в гневе. И хотя Эля знала, что этот гнев направлен не на нее, а на ее «обидчика», ей стало не по себе. И какое-то мгновение она колебалась, верно ли она поступает, не перевести ли все в шутку, пока еще не поздно. Но тут же перед ее мысленным взором предстал Александр. Его холодные равнодушные глаза, презрительный взгляд. Он презирал ее, она ему не нравилась. Он считал ее глупой маленькой шлюшкой. Пусть он выразился мягче: «Ты не женщина, ты просто маленькая глупая девчонка», но, несомненно, имел в виду именно это — она грязная шлюха и он ее не хочет. Она не могла простить ему этого. Он отверг ее, оскорбил, и теперь горько об этом пожалеет. Расплатится сполна. За все. И вынув из ладоней лицо, на котором все же удалось «разместить» две слезинки, она решительным и чуть-чуть дрожащим голосом отчеканила:

— Его имя — Александр Владимирович Южный. Главный прокурор нашего города и твой лучший друг…



— Подожди, ты неправильно все делаешь. Во-первых, не стоит, словно щенок, молотить лапами по воде изо всех сил. А во-вторых, ты неверно дышишь. А это самое главное в плавании. Научиться правильно дышать.

Наконец-то мне удалось убедить его обращаться ко мне на «ты». Неловко я чувствовала себя, когда он говорил мне «вы». Мне все-таки пришлось получить первый урок плавания. И не послезавтра, как мы планировали, а раньше, на следующее утро после нашего «балконного», так я окрестила про себя наши таинственные и немного странные ночные беседы. Он сказал, что будет очень занят всю неделю, и только сегодня в первой половине дня у него появилось свободное время, и что если я не передумала, то он может немного поучить меня плавать. Мы с Пашкой собирались провести этот день на речке. Погода выдалась жаркая, и сидеть в четырех стенах было издевательством над собственным организмом. От прошедшего ночью дождя не осталось и следа. Яркое солнце успело все высушить. Я немного побаивалась предстоящих уроков плавания. Плавала-то я совсем слабо, если уж честно. Мы погрузились в черную «Волгу», в которой из-за кондиционера было прохладно, а в мини-баре находились охлажденные напитки. Все-таки неплохо быть невесткой прокурора, впервые подумала я, с удовольствием потягивая прохладную фанту из банки. Домчались мы быстро, машину мой свекор вел классно — очень уверенно и спокойно, в меру быстро, не лихачил, соблюдал все правила. Впрочем, он все так делал. Не люблю, когда водители начинают нервничать, суетиться, потеть, невольно начинаешь сама волноваться и с опаской смотреть на дорогу. Короче, мы с комфортом доехали до озера. Отыскали укромный уголок, где не было народа, и расположились на травке. Мне хотелось лежать, глядя в бездонное ясное небо с проплывающими редкими облачками. Я вдруг подумала о том, что цвет его глаз похож на это голубое небо. Только его глаза холодны и бесстрастны, а небесная лазурь — нежная, теплая и ласковая. Каким, наверное, никогда не бывает его взгляд. Мне было хорошо и спокойно, но долго нежиться на травке и глазеть ввысь мне не удалось, пришлось идти учиться плавать. И чего я, дуреха, напросилась вчера? Лежала бы сейчас себе и в ус не дула. Но, несмотря на то что начала я наш урок с неохотой, вскоре сам процесс увлек меня, и мне вдруг захотелось доказать Пашке, его отцу и самой себе, что я могу и сумею, и показать себя способной ученицей. Меня охватил спортивный азарт. Я барахталась в воде, дышала как паровоз. Да, он прав, дыхалка у меня ни к черту. То есть делаю я это совсем неверно, поэтому и не получается проплыть большое расстояние, начинаю задыхаться.

— Дыши глубже и ровнее, — наставлял он меня, как заправский тренер. — И не суетись. Помедленнее. Ты же не бегом на короткую дистанцию занимаешься.

Не сразу, но у меня начало получаться. Пашка наблюдал за нашими занятиями, время от времени давал советы, а когда ему надоедало, то плавал от одного берега до другого. Озеро было небольшим. А вода и в самом деле казалась теплее, чем в реке, словно парное молоко. Вылезать совсем не хотелось.

— Ну вот, молодец, у тебя уже получается, — похвалил меня Александр Владимирович.

Надо же, я даже удостоилась его похвалы! Я раздулась от гордости и, чтобы подтвердить свои способности, решила рвануть в глубину. Но не рассчитала своих сил, дыхание сбилось, и я, попав в воронку, испуганно заколотила конечностями по воде, словно маленький котенок. Пашка был далеко, на другом берегу, а мой тренер взирал на мои потуги вполне спокойно, словно не понимая, что я могу утонуть, черт возьми! Я не хотела признаваться в своем поражении, пыталась выкарабкаться сама, но неожиданно ногу у меня свело судорогой, и я почувствовала, как иду ко дну. Конечно, здесь было не очень глубоко и вряд ли я могла утонуть, но все равно ощущение было не из приятных. Мне сразу стало трудно дышать, и перед глазами поплыли черные круги.

— Помогите, тону! — пропищала я голосом полузадушенного цыпленка. И я уже приготовилась рыбкой опуститься на дно, погрузив лицо в воду, как вдруг почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили меня и вытащили на поверхность. Я буквально повисла на своем спасителе, вцепившись в его плечи и шею. И словно рыба, выброшенная на берег, хватала ртом воздух.

— Спокойно, спокойно, все в порядке, — его уверенный голос придал мне силы. Я спасена, ура! Мои длинные мокрые волосы болтались, как у русалки. Я вдруг очень некстати вспомнила рассказ о маленькой утопленнице и свои ночные страхи, и мне стало плохо. Я почувствовала, что теряю сознание. И как сквозь вату слышала встревоженный голос Александра:

— Маша, очнись! Что с тобой?!

Он вынес меня из воды на руках, как морскую принцессу из сказки. К тому времени я уже успела прийти в себя. И увидела себя со стороны — моя голова покоилась на его груди, мокрые волосы свисали, я обхватила руками его шею, а он бережно прижимал меня к себе. Идиллия, да и только! Я открыла глаза.

— Ты в порядке? — спросил он.