— Еще бы! — хмыкнула она.

— Так кто же это? Говори, не томи.

— Ну ты даешь, подружка! — удивилась Лиза. — Я-то думала, ты сразу догадаешься. Это же Сенька, Пашкин друг.

— Господи, так у вас в самом деле что-то серьезное?

— Я вообще девушка серьезная. Знаешь, мне так о многом надо тебе рассказать.

— Мне тоже, — призналась я. — Слушай, а может, после юга приедете к нам? Вчетвером классно отдохнем, повеселимся. Город мне очень нравится. Такой зеленый, красивый.

— А церкви там есть? — спросила Лиза.

— Конечно, есть. И не одна. Специально для тебя построили, — пошутила я. — Кстати, одна из них находится в обалденно красивом месте. Стоит на высоком холме, и вид оттуда открывается сказочный. И купаться тут есть где, не хуже чем на юге. Речка чистая, вода как парное молоко. Приезжай, а?

— Я смотрю, ты уже стала патриоткой города, где родился твой муж, — слегка ехидно заметила подружка. — А как же родная столица?

— Да ну ее, эту столицу. Достала она меня. Шум, гам, суета, машины. Хочу в деревню.

— В глушь, в Саратов, — выдала подруга фразу из классики. — Нет в тебе никакого патриотизма, подружка. Ну да ладно, я тебя люблю и такой и целую в твой курносый нос. Заканчиваю болтать, а то такой счет придет, что родичи мне голову оторвут.

— И вовсе он не курносый, — слегка обиделась я. — Кстати, я тебя тоже целую в твои веснушки. Надеюсь, они не пропали?

— Дождешься, как же! — жалобно запыхтела Лиза. — Еще сильнее видны стали, будь они неладны! Не наступай на больную мозоль. Кстати, они очень нравятся Сеньке. Он уверяет, что это моя изюминка.

— Вот видишь, а ты переживаешь.

— Я пересмотрю свою точку зрения. Ладно, привет твоему дорогому муженьку. Пока, курносая.

— И твоему женишку привет. Пока, конопатая.

Положив трубку, я почувствовала, что ужасно соскучилась по моей шебутной рыжей подружке. Как же мне ее не хватает! А она в своем репертуаре, опять сменила кавалера. Ох, Лиса, драть тебя некому, какая ты несерьезная и легкомысленная! Впрочем, горбатого только могила исправит, а я тебя и такой люблю, конопатая моя Лисичка…



— Что ты молчишь, черт возьми?! Скажи хоть что-нибудь! Что ты молчишь, я тебя спрашиваю?! — На висках у мэра вздулась синяя толстая жила, лоб вспотел. Он нервничал и злился. Этот разговор давался ему очень непросто.

Прокурор поднял на него спокойные, казавшиеся равнодушными глаза.

— А что я должен говорить? — будничным тоном спросил он.

— Правду, мать твою за ногу! Я хочу слышать правду! — взорвался мэр. — Я чуть с ума не сошел, когда услышал от нее, что ты… что она… — Он замолчал, поднес руку к горлу, словно ему не хватало воздуха, и с ненавистью посмотрел на своего друга. — Неужели ты мог это сделать, но как, боже мой, как?!

Он что-то еще говорил, то и дело останавливаясь и тяжело переводя дыхание. Только его собеседник был спокоен, и со стороны казалось, что все эти обвинения и упреки относятся не к нему самому, а к другому человеку, некоему третьему лицу, которое не присутствует в этой комнате, и чье недопустимое ужасное поведение они сейчас обсуждают. Мэр грозил всевозможными карами, обещал, невзирая на их дружбу, сделать так, что его бывший друг приползет к нему на коленях и будет умолять о пощаде и прощении. И наконец, словно из него разом выпустили воздух, как из большой надувной игрушки, он как-то сразу сник, замолчал и посмотрел на своего собеседника совсем по-иному, виновато и даже умоляюще.

— Саша, ну что же ты молчишь? Ответь мне хоть что-нибудь! Иначе я сойду с ума. Ведь ты не мог этого сделать, не мог, я же знаю! Так не мучай меня, скажи, что это отвратительная гнусная ложь, и ты ни в чем не виноват! Поклянись мне!

— Зачем? Зачем я буду клясться и как? На крови, на Библии? — Александр поднял на него глаза и посмотрел спокойно и прямо. — Я уже сказал с самого начала, что ничего подобного не было и быть не могло. Ты не хочешь меня слушать. Точнее, ты меня не слышишь, не веришь мне. Я не собираюсь клясться и что-то доказывать. Это было бы глупо и унизительно. Мы знакомы не первый день и вместе пережили немало трудностей. Да что там говорить, ты прекрасно все помнишь. Я никогда не предавал тебя, равно как и ты меня. Мы друзья, и если ты мне не веришь, даже не то что не веришь, а хотя бы на секунду позволил себе усомниться в моей порядочности и вообразить обо мне ТАКОЕ, о чем мы еще можем говорить? Какие слова оправдания, какие клятвы ты хочешь от меня услышать? Неужели ты думаешь, что я смогу приползти на коленях и умолять о чем-то? Если ты и в самом деле так считаешь, то значит, совсем меня не знаешь. И нам не о чем больше говорить…

Он поднялся с кресла, и направился к двери.

— Подожди! — окликнул его мэр. — Неужели ты уйдешь вот так?

— А как я должен уйти? — он обернулся.

— Не знаю, но не так… Не так. Я не знаю, кому верить… Она моя дочь, и я люблю ее больше жизни! — Он посмотрел на него, словно ожидая, что тот подскажет ему, как быть, и отыщет простое и самое подходящее в данном случае решение, как бывало не раз, но Александр молчал.

Молчал, стоя у двери и придерживая ее рукой, но не уходил. Он словно тоже ждал…

— Ты мой друг, это верно, и мы пережили много, это тоже верно, и ты меня не предавал. Но если я поверю тебе, то это значит, что я предам свою дочь. Это значит, что она лгала и я не должен верить ее словам. А я не могу это сделать. Я не знаю, что произошло между вами. Я не хочу тебя терять. Но я должен сделать выбор.

— Ты уже сделал его, — устало произнес Александр и провел ребром ладони по дверному косяку. — Так что не стоит себя мучить. Я ухожу. Но только как друг. Как прокурор я обязан вызвать вас, Анатолий Иванович, и задать вопросы, на которые так и не получил ответа.

— Какие еще вопросы? О чем ты?!

— Вопросы, касающиеся вашего знакомства и ваших отношений с Алиной Аркадьевной Вайзман, найденной задушенной в своей спальне третьего марта этого года, — отчеканил он. — А также почему вы скрыли факт своего знакомства с этой женщиной? И теперь отказываетесь отвечать на вопросы, тем самым вводя следствие в заблуждение.

— Да ты спятил, щенок, что ты такое несешь?! — Он приподнялся с кресла, но не смог или передумал вставать и опустился обратно. Его полное лицо налилось кровью. — Ты забыл, с кем говоришь, сопляк! Да я тебя… в порошок сотру! Я мэр города, черт возьми!

— А я прокурор этого же города, — невозмутимо отозвался его визави, — так что угрозы ваши меня не трогают, господин мэр.

— Ну ты и сволочь, змея, которую я пригрел на своей груди! Теперь я уверен, что она сказала правду! Боже мой, как я ошибался, старый дурак! — прошипел Загоруйко, на этот раз поднимаясь из кресла и подходя вплотную к человеку, стоящему у двери. Он был выше его почти на целую голову и значительно шире в плечах. Глаза его, как и лицо, налились кровью и пылали с трудом сдерживаемой яростью.

Губы кривились в устрашающей гримасе. — Я сотру тебя в порошок, я тебя уничтожу, и ты все-таки приползешь ко мне на коленях и станешь валяться в ногах и умолять о пощаде, я обещаю тебе это! Щенок! — выдохнул он прямо ему в лицо.

Мало кто мог стойко выдержать этот взгляд и подобные угрозы, но прокурор смог. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он даже не отвел спокойного и уверенного взгляда от искаженного злобой лица мэра. На миг ему показалось, когда Загоруйко занес руку, что тот сейчас его ударит, но даже в это мгновение он продолжал оставаться невозмутимым и спокойным. Они словно мерялись взглядами, состязались, кто выйдет победителем из этой психологической борьбы? Наконец мэр первым отвел глаза и, сжимая кулаки, пообещал, роняя слова, как тяжелые камни:

— Я еще стану свидетелем твоих слез. Я увижу, как ты плачешь. Я клянусь, черт возьми, что заставлю тебя плакать!

Прокурор едва заметно усмехнулся краешком рта, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на сожаление.

— Боюсь, что ваша клятва неосуществима, господин мэр. Я никогда не плачу. Забыл, как это делается. Так что… — Он на миг запнулся, словно хотел что-то еще добавить, но передумал и, резко повернувшись, открыл дверь и вышел из кабинета. И уже с порога негромко бросил:

— Прощайте, Анатолий Иванович.

Тот, кому предназначались последние слова, ничего не ответил, долго смотрел ему вслед, потом плотно прикрыл дверь и, тяжело и грузно опустившись в глубокое кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. И сидел так долго-долго, почти не двигаясь, не совершая никаких действий, и со стороны было не ясно, то ли он спит, то ли пребывает в глубокой задумчивости, то ли просто отдыхает. И когда в кабинет заглянула его дочка и задала какой-то вопрос, то он никак не отреагировал на ее появление, и вопрос, повисший в воздухе, как пыль в тесной комнате, так и остался висеть, как и множество других вопросов, на которые он так и не смог отыскать ответов, что случалось с ним нечасто…



Я снова потерял друга. Какое странное словосочетание «потерять друга», словно речь идет о какой-то вещи, которую легко потерять. Потерять… как возможно потерять человека? В пустыне безбрежного нелепого мира? Мира нашей души? Это очень больно — терять. Я знаю, что это такое. Мне уже приходилось терять друга. Это случилось много лет назад и стало моей первой настоящей потерей в жизни. К тому же я был еще совсем молод и не успел привыкнуть к боли. Впрочем, можно ли к ней привыкнуть? Я имею в виду не физическую боль. Как раз этот вид боли легче всего перенести, сжав зубы, кулаки, закусив губы. А вот возможно ли сжать сердце? Я сказал неправду о том, что невозможно заставить меня плакать. Впрочем, сейчас уже, наверное, невозможно. Я разучился плакать. Я просто забыл, как это делается. А тогда я плакал, нисколько не стесняясь своих слез. Мне не нужно было казаться сильным, и я не боялся показаться слабым. Когда по-настоящему плохо, то подобные мелочи не имеют значения. Так мне казалось тогда, во всяком случае…

Я помню эту боль, разрывающую сердце так, что трудно дышать. Когда ничто на свете не имеет значения, кроме твоей жизни и твоей смерти. Остается только ощущение собственного бессилия. Только что ты сам казался себе смелым, сильным, способным на все. Казалось, нет ничего на этом свете, с чем ты не мог бы справиться. Самоуверенность юности. Физическая сила плюс сила духа. Это такой мощный союз. И вдруг в один миг вся эта мощь рушится на твоих глазах, тает, словно снежный ком под яркими лучами солнца. И ты осознаешь, что ничего нельзя исправить и изменить. Ты бессилен, ты ничтожен, ты слаб, ты проиграл. Ты раздавлен… Впервые в жизни я молился Богу, когда ты еще был жив и находился без сознания, в той самой больнице, мимо которой долгое время я потом не мог проходить, молился о том, чтобы он сохранил тебе жизнь. Пусть в обмен на мою. И это не было пустыми словами, позой. Я в самом деле готов был умереть ради того, чтобы ты остался жить. Но Бог не услышал моих молитв. Я предпочитал делать большой крюк, чтобы добраться до института. Зачем я это делал? Разве и так, это ничем не примечательное двухэтажное здание веселого канареечно-желтого цвета — с тех пор я возненавидел этот цвет, — разве оно не вставало перед моим взором, стоило мне закрыть глаза? Закрыть глаза… это первое, что я сделал, когда увидел гроб, стоящий в центре зала. Бархатный ярко-алый гроб, похожий на… на что? На что он показался мне похожим? И почему я вдруг занялся сравнениями? Может быть, оттого, что все происходящее казалось мне настолько нереальным. Как в дурном сне… Я закрыл глаза и боялся открыть их. Пока они оставались закрытыми, ты для меня был жив. Я видел твою застенчивую улыбку, твои серые глаза с коричневыми крапинками, едва заметный шрамик над верхней губой, давний след от детского удара санками, и я верил — ты жив, ты со мной, ты рядом. И вот сейчас мы сорвемся с тобой куда-нибудь за город, чтобы искупаться в реке и выпить пива, или будем всю ночь бродить по ночному городу, болтая обо всем на свете, совсем забыв о том, что завтра рано утром экзамен по праву…

Я не хотел открывать глаза. Но мне все же пришлось это сделать. Но даже тогда, увидев твое бледное и незнакомое лицо, я не поверил. Этот человек, неподвижно лежащий передо мной в красном бархатном гробу, был не похож на тебя. И все же это был ты… Я всматривался в твое знакомо-незнакомое лицо и никак не мог отыскать шрамик над твоей губой. Куда он делся? Я слышал, что перед похоронами умерших людей гримируют, чтобы они выглядели лучше. Господи, зачем?! Какой нелепый обычай. Зачем? Возможно, этот шрамик не виден из-за грима, наложенного на твое лицо. Но вдруг… вдруг это все же не ты? А просто ужасно похожий на тебя парень. Бывает же так. Говорят, у каждого человека на свете существует свой двойник. И однажды ты можешь столкнуться с ним на улице. Правда, подобная возможность ничтожно мала, одна сотая. Одна тысячная, одна миллионная… Возможно, этот двойник живет на другом конце света или в другой галактике. Например, на Марсе или Юпитере… Господи, о чем это я? Ведь на Марсе нет жизни, это доказано наукой. А вдруг есть? Вдруг есть чудо, которое поможет вернуть тебя. Ты сейчас встанешь, и все происходящее окажется нелепым фарсом, чьей-то глупой шуткой, дурацким розыгрышем…

Но чуда не произошло. Ты не встал, как я ни просил тебя. Помню, мне вдруг захотелось смеяться. Смех забулькал в горле, рвался наружу, словно живой. И я испугался, что сейчас засмеюсь среди этой скорбной тишины, царящей в зале, прерывающейся лишь печальными вздохами и тихим шепотом. Я изо всех сил сжал кулаки, закусил губы, стараясь удержать этот сумасшедший смех внутри себя, не дать ему вырваться наружу. Я боролся с ним. Но он победил. Он оказался сильнее. И когда я позволил ему вырваться на свободу, то даже не сразу смог понять, что не смеюсь, а плачу, плачу навзрыд, как не плакал еще никогда в жизни. Но эти слезы не приносили облегчения. Почему-то считается, что когда человек плачет, то ему становится легче. Все это чушь. Мне становилось только тяжелее. И с каждой порцией слез эта боль росла и становилась все более невыносимой. И мне казалось, что я не смогу ее победить. Это выше моих сил. Но я ошибался. Я смог это сделать. Хотя это было и нелегко. Я научился терпеть боль. Но не научился ее НЕ чувствовать. И сейчас я ощущал ее легким покалыванием в висках, неприятным холодом в груди и чуть заметной дрожью в кончиках пальцев. Как глупо, как нелепо я потерял друга! Как это могло произойти? Почему? И чья здесь вина? Впрочем, и в тот, первый раз, эта потеря была такой же глупой, нелепой и несправедливой. Только тогда ничего нельзя было изменить. НИЧЕГО. А что сейчас? Сейчас все возможно изменить. Буквально за несколько минут. Для этого надо просто снять телефонную трубку и набрать номер и сказать… Нет, по телефону такие вещи не говорят. Лучше выйти из этого кабинета, сесть в машину и подъехать к его дому. Это займет немного больше времени, но ничего. Войти и сказать ему, что… все объяснить, и тогда… Стоп! Что он может объяснить? И зачем? Оправдываться, просить прощения? Но за что?! Я не сделал ничего такого, за что стоило бы просить прощения. А может, помочь ему самому сказать «прости»? И быть может, тогда… Но он не сделает этого. Никогда. Я слишком хорошо знаю своего друга, своего бывшего друга! Черт возьми, разве друзья бывают бывшими — равно как не бывают бывшими возлюбленные! Друзья, как и любимые, могут иметь только форму настоящего времени. Любимые… эта милая девочка, с такими чистыми доверчивыми глазами, мягкими губами. Полная жизни и какого-то внутреннего неяркого огня, готового вот-вот вырваться наружу, но пока сдерживающего свои порывы… Надолго ли? Эта девочка моя невестка, жена моего сына. Она могла бы быть моей дочкой, если бы мы с Людмилой решились иметь второго ребенка. Она мечтала о девочке. И даже имя придумала — довольно простое, но в то же время неизбитое и красивое — Ксения. Но этого не случилось. Сначала помешали какие-то дела, работа, потом болезнь сына, все силы и время ушли на него, затем что-то еще… А потом желание прошло. Испарилось. Когда чего-то очень сильно хочешь и твое желание слишком долго не исполняется, то в конечном итоге перестаешь желать. Устаешь…

У нее мягкие нежные губы, не накрашенные помадой, яркие и сочные собственной жизненной силой, вот бы прикоснуться к ним! Волосы, шелковистые и теплые… Вот бы зарыться в них лицом и забыть обо всем плохом, о том, что причиняет боль и будит мрачные мысли! Как билось ее сердце, когда он держал ее на руках и прижимал к груди, вынося из воды… Как у подстреленной птицы… Ее влажные губы, волосы, перламутровая кожа с блестящими каплями воды… Стоп!

Он вдруг сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Не смей даже думать об этом! Ты не смеешь, слышишь, не смеешь! Ты просто не имеешь права. Иначе возненавидишь самого себя, а что может быть страшнее? Ненависть других можно пережить, а вот ненависть к самому себе — едва ли…

Сегодняшняя сцена на кухне не должна повториться. Она была нелепой случайностью, игрой солнечных лучей, которые светили в окно и зажигали в ее глазах солнечных зайчиков, играли на ее губах, на ее длинных ресницах… Он вдруг вспомнил другие глаза и другие губы — откровенную усмешку в глубине черных зрачков, кокетливую вызывающую улыбку и ее стройное гибкое тело, которое она так открыто предлагала ему. Дарила ему — или продавала? Нет, все же дарила, хотела подарить. Он не принял подарка. И за это был наказан. Он внезапно почувствовал такую ошеломляющую ненависть к этой девчонке, сыгравшую с ним столь отвратительную шутку, что едва не задохнулся от нахлынувшей волны холодной обжигающей ярости. Она захлестнула его, словно волна в бушующем море, накрыла с головой, и как он ни старался, он не мог вынырнуть из-под нее. Он должен это сделать. Он просто обязан это сделать. Как бы это ни было трудно. Он принял решение, и ему сразу стало легче, холодная волна ярости отступила, и сразу стало легче дышать. Он даже нашел в себе силы улыбнуться, и, подойдя к окну, настежь распахнул его. Жаркий душный воздух с улицы показался ему порывом свежего легкого ветра. Он с наслаждением подставил лицо его легкому дуновению. Все будет хорошо. Все наладится. Все можно поправить, главное — очень сильно этого хотеть и верить в это. Все на свете можно изменить, все, кроме…

Деликатный стук в дверь и вежливый голос секретарши прервал его размышления.

— Александр Владимирович, вам звонят из Москвы.

— Кто? — Он прикрыл окно и повернулся к вошедшей девушке.

— Николай Борисович. Вас соединить?

— Да, конечно.

Александр сел в кресло возле стола. Он вдруг испытал разочарование. На миг ему показалось, что это звонит Анатолий, чтобы… Впрочем, зачем ему звонить через секретаршу, когда он может сделать это напрямую, позвонив лично ему? Но он не сделает этого, никогда. Что ж… Возможно, так даже лучше… Эта боль, она пройдет, рано или поздно. Нет такой боли, которая бы длилась вечно. Вечна в этом мире только смерть…

— Марина, подождите, — окликнул он секретаршу, которая уже вышла из кабинета.

— Да? — она обернулась. Дежурная вежливость, ожидание на хорошеньком кукольном личике с безупречным макияжем, профессиональная полуулыбка…

Как же он устал от всего этого! Притворство, лесть, готовность угодить, фальшь. Впрочем, чего же он хочет? Из этого состоит весь мир. Так было, так есть и так будет. Значит, надо смириться, или…

— Марина, принесите мне чай, пожалуйста, — попросил он. — Со льдом, на улице страшная жара.

— Сейчас. — Она улыбнулась накрашенным ртом, показывая ровные белые зубы. — Одну минуту. Погода сегодня и в самом деле ужасная. Такая духота, я просто умираю.

— Я тоже, — едва слышно проговорил он, не глядя на нее.

— Что? Простите, я не расслышала. Вы что-то сказали?

Снова эта дежурная любезность, готовность услужить, чуть кокетливый взмах густо накрашенных ресниц, — как все это фальшиво, неискренне и пошло!

— Нет, ничего. Все в порядке. Можете идти, — спокойно ответил он.

И посмотрел в окно. Яркое желтое солнце, цвет, который он так ненавидел, смотрело на него. Оно издевалось над ним, смеялось и подмигивало своим желтым коварным глазом. И ему вдруг захотелось запустить в него массивной серебряной подставкой для ручек в виде дракона, которая стояла на его рабочем столе. Знак года, когда он родился, подарок друга на день рождения. Друга, который теперь уже им не был…

Но он сдержался, погасил этот внезапный гнев. И вскоре уже вполне спокойно и деловито разговаривал по телефону с одним важным типом из столицы, пил мелкими глоткам принесенный расторопной секретаршей чай с кубиками льда и думал, думал о том, что все на свете возможно изменить и исправить. Почти все, вот только смерть неизменна…

Часть 2

Глава 1

Мне нравится этот город, эта погода, эти люди, которые были рядом со мной все эти дни. Нравится то, как я провожу время. То, что я делаю, а точнее сказать, бездельничаю. Правда, это счастливое беззаботное времяпрепровождение продлится недолго. Скоро осень, ну, еще не совсем скоро, почти через месяц, но все же. И я вернусь в свой огромный, шумный и многолюдный город, пойду в институт, уже на третий курс, подумать только, как быстро летит время! Кажется, только что поступала на первый курс, дрожа от волнения на вступительных экзаменах, и вот уже третий курс… Мне только девятнадцать лет, я здорова, недурна собой. Не слишком глупа и почти счастлива. Со мной рядом любящий и любимый муж, с которым мне хорошо и спокойно. У меня есть прекрасная мама, которую я очень люблю, и верная подруга, с которой я скоро встречусь. Как же я по ним соскучилась! Но только это короткое «почти» немного мешает, не дает мне почувствовать себя абсолютно счастливой. Ах, как я ненавижу это досадное «почти»! Если бы его не было. Если бы я могла его устранить одним движением руки. Но это не в моей власти. И это «почти» заключается в тех редких минутах, когда я вижу ЕГО. Я мечтаю о них, когда его нет рядом. Закрыв глаза, по десять раз мысленно прокручиваю в своей дурацкой голове картины, от которых краснею, и мое дыхание, пульс и биение сердца учащаются. И в эти минуты я хочу только одного — видеть его, касаться его руки, слышать его спокойный уверенный голос, смотреть в его равнодушные холодные глаза, которые вдруг становятся ласковыми и нежными. В такие минуты мне кажется, что все остальное ерунда, суета, глупость, на которую не стоит тратить время и силы. И только эти глаза, этот голос, эти черты лица — самое важное. И только обладая всем этим, я могу быть счастливой… Но эти мгновения проходят, и тогда я начинаю ненавидеть себя за подобные дурацкие мысли. Это просто бред, вызванный бездельем, порывистой молодостью и жарким летним солнцем. Это пройдет, стоит мне только вернуться в свой шумный сумасшедший город, окунуться в атмосферу привычной будничной жизни. Это наваждение растает, как сон, прерванный первыми лучами солнца, заглядывающими в окно, играющими на губах и сомкнутых веках шаловливыми солнечными зайчиками…

Как играли они на его губах, на ресницах, зажигали удивительным голубым светом его глаза в то утро на светлой просторной кухне, когда я, подчиняясь внезапному сумасшедшему порыву, вдруг прикоснулась губами к его руке… До сих пор губы чувствуют тепло этого прикосновения. А лицо помнит касание его пальцев, их быструю и короткую ласку… Вряд ли когда-нибудь это повторится. И не надо. И хорошо, что не повторится. Это было всего лишь игрой, случайной игрой солнечного света, это он разбудил в наших душах и телах внезапный безумный порыв, о котором никто никогда не узнает, кроме нас двоих. Никто, даже лучшая подруга, с которой до сих пор я делилась всем. И у нас не было тайн друг от друга. Что ж, пусть это будет первой и единственной тайной, которую я скрою от своей любопытной рыжеволосой подружки. И от своего мужа, его сына…

Наступит осень, с ее промозглыми дождями, холодом и порывами резкого ветра, облетевшими листьями, и этот солнечный каприз, этот золотой зайчик исчезнет, растворится в ледяных струях дождя…

В тот день у меня было странное настроение. Лениво-печальное, с примесью непонятной тоски и меланхолии. Я смотрела на зеленые кроны деревьев, на ясное голубое небо с изредка проплывающими облачками, и мне было грустно. Сама не знаю отчего. Вроде бы все в порядке, ничего плохого не случилось, но сердце отчего-то тоскливо сжималось, и неприятный холодок, несмотря на тепло погожего летнего дня, нет-нет да и пробежит противными мурашками по моей оголенной спине в открытом сарафане. Я не верю в предчувствия, но, возможно, в тот день оно все же посетило меня, так тревожно было на душе. Но я даже подумать не могла, насколько ужасным окажется сегодняшний вечер, не предвещавший ничего плохого! И невольной свидетельницей какого кошмара мне предстоит стать…

Но это случится чуть позже. А пока, несмотря на печальное настроение, я загорала на балконе, с удовольствием подставляя лицо ласковому солнцу. Слава богу, уже порядком надоевшая жара уступила место нежному трогательному теплу, и легкий ветерок, гладящий кожу, был так приятен. Я отхлебнула глоток прохладного апельсинового сока, вспомнила о лежащем в холодильнике клубничном мороженом, подумала, что жизнь не так уж плоха, и мое настроение значительно улучшилось. В это время на балкон вышел Пашка. Он поцеловал меня в нос, допил весь мой сок, за что заслужил легкий щелчок по лбу, и сообщил мне, что только что звонил его школьный приятель. Сегодня бывшие одноклассники собираются у него дома, чтобы выпить пивка, поболтать «за жизнь» и предаться школьным воспоминаниям. Правда, народу удалось поймать немного, большинство разъехались, все-таки лето, пора отпусков и каникул, но все же набралось девять человек. Встреча назначена на восемь часов вечера.

— Что ж, — я сощурилась от ослепившего меня солнечного луча и потянулась, словно кошка, перегревшаяся на солнце. — Можно и сходить. Посмотрю, с кем ты учился десять лет, послушаю рассказы о твоем далеком детстве, может, узнаю что-нибудь любопытное. С кем ты дружил, какую девчонку дергал за косичку, подкладывал ли кнопки учителям.

— Да, конечно. — Пашка как-то странно замялся и посмотрел на меня. — Но боюсь, тебе будет там скучно. Чужие воспоминания всегда довольно утомительны и нагоняют скуку.

— Ничего, на меня не нагонят. К тому же это воспоминания о близком мне человеке, о тебе, а не о соседке тете Дуне. Как ты думаешь, что мне одеть? Голубой костюм, может быть? Он очень мне идет и смотрится элегантно, но, боюсь, в нем будет жарковато. Или красное платье? Но оно слишком вызывающее и открытое, как тебе? Ну что ты молчишь? Скажи свое мнение.

Я вопросительно посмотрела на мужа, но он молчал и смущенно отводил взгляд.

— Конечно, это лучший выбор. Одевай его, — пробубнил он.

— Что одевать? Платье или костюм? — не поняла я. — Ну чего ты какой-то вареный, перегрелся, что ли, или неважно себя чувствуешь?

— Да нет, дело не в этом… — Пашка сел рядом со мной и нежно погладил мое плечо. — Дело в том, что…

— Да что случилось-то? — занервничала я. — Ты что-то от меня скрываешь? Хочешь сообщить нечто неприятное? Так говори, не тяни, терпеть не могу, когда тянут кота за хвост!

— Понимаешь, Машуль, на встрече будут в основном мужики, только одна девчонка обещала прийти, да и то, если сможет. В общем, я боюсь, тебе и правда будет скучно в мужском обществе, и потом…

Я, не дослушав, резко встала и сбросила его руку со своего плеча:

— Ах вот в чем дело, вы решили устроить мальчишник! Понятно, что в такой компании женщина явно будет лишней. Что ж ты сразу мне не сказал? Я бы все поняла.

— Я боялся, что ты обидишься. — Пашка робко заглянул мне в глаза. — Впрочем, ты все-таки обиделась, как я вижу. Не стоило мне говорить тебе.

— С чего ты взял? — Я дернула плечом и прошла в комнату. — Вовсе я не обиделась. Конечно, иди отдохни со своими друзьями, а я найду чем заняться. — Я старалась сделать вид, что все в порядке, хотя на самом деле чувствовала себя задетой.

— Нет, все-таки тебе неприятно, — не поверил моим словам Пашка. — Какой же я бестактный дурак! Ты еще, чего доброго, можешь подумать, что ты мне надоела и я устал от твоего общества! Пойду перезвоню Сереге и скажу, что у меня сегодня вечером дела.

Он потянулся к телефону, но я перехватила его руку.

— Не вздумай! Во-первых, ты мне тоже ужасно надоел и я не знаю, как от тебя отделаться хотя бы на один вечер. А тут такой подарок! Шутка ли, твоя физиономия уже сколько времени день и ночь мелькает у меня перед глазами. Это же чокнуться можно! А во-вторых, у меня сегодня тайное свидание с одним очаровательным блондином, и я всю голову сломала, как бы от тебя слинять на эту встречу!

— Ты прелесть! — обрадовался Пашка. — Молодец, что не сердишься. А когда ты успела познакомиться с этим блондином? Мы же почти все время проводим вместе.

— Долго ли умеючи! — загадочно улыбнулась я. — Так что все будут довольны — и мой блондин, и ты, и я, и твои друзья.

— Здорово, стих получился! — восхитился Пашка. — Знаешь, я посижу часика полтора и слиняю к тебе. Навру, что у меня важные дела.

— Не смей! — Я пошлепала на кухню, вспомнив о мороженом. — Проведи там всю ночь до самого утра, раньше домой не пущу. И непременно напейся, как подобает настоящему мужу. А наутро я устрою тебе хорошую взбучку.

Я достала из холодильника мороженое и, присев к столу, принялась поедать его.

— Исполню все твои наказы в точности! — жизнерадостно пообещал супруг. — Какая замечательная жена мне досталась, тактичная, понимающая, с юмором! Другая сразу бы скандал устроила, а ты…

— Не подлизывайся, еще успею скандал устроить, — охладила я его пыл. — Вот придешь поздно и пьяный, обязательно устрою.

— Приду рано и трезвый, — клятвенно пообещал он и поцеловал меня в макушку.

В семь часов вечера он еще пару раз попытался проявить благородство и отказаться от встречи, но в конце концов все же ушел, подгоняемый моими шутливыми подзатыльниками. Я клятвенно пообещала ему не скучать и провести вечер плодотворно и интересно во всех отношениях. Но когда он ушел, я вдруг почувствовала себя одиноко. Перспектива провести весь вечер одной в пустой квартире мне совсем не улыбалась. Людмила и Саша — теперь я называла его по имени, про себя, конечно, — должны были вернуться поздно. И чем занять себя, я не знала. Пробовала читать, смотреть телевизор, — скучно. Неожиданно я почувствовала досаду на Пашку. Бросил меня одну, а сам отправился развлекаться. Хорош муженек! Убежал с такой радостью, только пятки сверкали. Едва женаты, а он уже успел от меня устать. Что же будет дальше? А у меня здесь нет даже знакомых, с которыми можно было бы скоротать скучный вечер. Я впервые с тоской вспомнила о Москве. Там, по крайней мере, у меня есть друзья и приятели, которым можно позвонить, куда-нибудь прошвырнуться или просто поболтать по телефону, посплетничать. А здесь я совсем одна. А вдруг Пашка наврал мне, что у них чисто мужская компания, и на этой встрече будет девчонка, которая нравилась ему в школе, и он решит с ней пофлиртовать, вспомнить «молодость»? Я даже представила себе эту мымру. Вульгарно накрашенную, наглую, в очень короткой юбке, которая так и строит глазки моему мужу и кокетничает с ним. Я скрипнула зубами, но тут же рассмеялась. Глупость! Пашка любит только меня, и никакая одноклассница ему не нужна. Кстати, об одноклассницах. Я же совсем забыла про Эльвиру! С той веселой ночки мы так и не виделись, хотя и собирались это сделать. То у нас какие-то дела, то у нее. А что, если она тоже скучает и не знает, куда себя деть? Она сама говорила, что все ее приятели ей надоели. Я нашла номер ее сотового и набрала его.

Она взяла трубку сразу же, словно ждала звонка, и воскликнула, как мне показалось, взволнованно:

— Да-да, я слушаю!

— Привет, Эля, это Маша. Узнала?

— А, это ты… — протянула она разочарованно. — Привет, Маш. Как дела?

Я даже обиделась. Ну вот, похоже, и тут я не вовремя.

— Я подумала, может, ты захочешь прогуляться, вечер такой классный, — тем не менее предложила я. — Или, если хочешь, приходи ко мне, я одна в пустой квартире. Попьем чаю, поболтаем.

— Я бы с удовольствием, Маш, но понимаешь, — она замялась, — на сегодня у меня другие планы. Если хочешь, завтра встретимся, я с удовольствием. Я, кстати, сама собиралась тебе звонить. Соскучилась. Ты молодец, что объявилась. Можем сходить днем на пляж, покупаться, а вечером на дискотеку или в ночной клуб. У нас есть классный ночной клуб, мой любимый. «Белый козел» называется. Пашка тебя еще туда не водил?

— Нет еще.

— Ну вот и сходим все вместе. А сегодня я не могу, извини.

— Не стоит извиняться, мы же с тобой не договаривались о встрече. Я просто так позвонила. На всякий случай, а вдруг ты свободна. Я тут со скуки умираю. А ты, похоже, на свидание собралась? — высказала я предположение. — Ждешь звонка от единственного и любимого, поэтому и произнесла столь разочарованно: «А, это ты…».

Я повторила ее интонации. Эля засмеялась.

— Ну что, угадала?

— Отчасти, — уклонилась от прямого ответа Эльвира. — Ладно, ты извини, я и правда жду звонка. Завтра тебе звякну утречком и поболтаем, ладно?

— Ладно, приятно тебе провести вечер. До завтра, — грустно попрощалась я.

— Спасибо. И тебе тоже, бай-бай. — Она положила трубку.

Я тяжело вздохнула — и здесь не повезло. И что за воздыхатель у нее появился? Даже не захотела о нем говорить. Насколько я успела узнать ее характер, Эля должна взахлеб рассказывать мне о том, какой он красивый, умный, замечательный и т. д. Наверное, и в самом деле она ждала звонка от него, поэтому и не захотела долго болтать. Я вдруг подумала о том, что она не удивилась тому, что я одна скучаю дома. Даже не спросила, где же Пашка. Почему? Была так занята мыслями о предстоящем свидании и поэтому ни на что другое не обращала внимания? А что, если она собирается на свидание с… Пашкой?! Они договорились о встрече, он все выдумал про мальчишник, чтобы я за ним не увязалась. А тем временем они со старой подругой детства будут предаваться ласкам. Недаром она смутилась, когда я спросила ее про кавалера, и поспешила поскорее закончить разговор. А что, версия не самая фантастическая. Кстати, я даже не знаю телефона его приятеля, к которому мой драгоценный супруг, если верить его словам, отправился. Ни адреса, ни имени этого самого друга мне не известно. Впрочем, кажется, Паша назвал его Сергеем. Но что с того? Мало ли в городе Сергеев. Как найти нужного? Стоп! Неужели я это серьезно? Собираюсь звонить кому-то и проверять своего мужа?! Глупость полная! Он любит только меня, и никто ему больше не нужен. Успокоенная этими мыслями, я отправилась на кухню, чтобы доесть мороженое. Посмотрела на часы. Наверное, вечеринка уже началась, им весело, а я сижу здесь одна и придумываю от тоски бог весть что. На лестнице послышались чьи-то шаги. Я невольно прислушалась. Мне почудилось, что шаги стихли у нашей двери. Сердце мое забилось сильнее. А что, если это Саша вернулся? Пришел пораньше с работы, усталый, а я предложу ему выпить со мной чаю, включу негромкую музыку. Я знала, что он любит Вивальди. Довольно странно, с его характером ему подошло бы нечто более жесткое, мужское. А Вивальди скорее женская музыка, слишком мягкая, нежная. Впрочем, возможно, я плохо его знаю, и в его душе есть место и для нежности? И ее частичка будет подарена мне. Я налью ему чая, при этом коснувшись его руки, и быть может, в полумраке уютной кухни мы…

Хватит! Я легонько стукнула себя по лбу, вот какая я гадкая, порочная девица! Только что ревновала мужа, обвиняя его во всех смертных грехах, бедного, а сама бог знает о чем мечтаю! Шаги давно стихли. Я доела мороженое и, чтобы выветрить из головы дурные мысли, решила немного прогуляться по городу.

Я не знала, куда пойти, шла просто так, куда ноги выведут. Двое парней попытались со мной познакомиться, какой-то мужчина одарил меня комплиментом, и мое мрачное настроение заметно улучшилось. Жизнь не так уж плоха, и небольшая порция одиночества не повредит. Можно помолчать, подумать, помечтать. Я села в подошедший автобус, сама не знаю зачем. И, устроившись у окна, принялась глазеть по сторонам. Мне было так хорошо и уютно, что я даже немного расстроилась, когда объявили конечную остановку и пришлось выходить. Я не сразу поняла, где оказалась, но после расспросов у прохожих выяснила, что недалеко отсюда находится та самая церковь на холме, возле которой мы встретились с Элей. Мне захотелось туда пойти. Полюбоваться видом с холма, получше осмотреть церковь. Может, мне повезет, и она будет открыта, и тогда я смогу осмотреть ее изнутри? А если уж совсем повезет, то я попаду на вечернюю службу и послушаю песнопение. Обожаю церковную музыку, она навевает светлую щемящую грусть. Оказавшись возле церкви, я с сожалением увидела, что она, увы, закрыта, но прекрасный вид, открывающийся передо мной с вершины, примирил меня с действительностью. Я присела на траву и молча любовалась природой. Я пожалела, что не захватила фотоаппарат, вот бы заснять эту красоту! Если уж рисовать не умею, так хотя бы на пленке запечатлеть, чтобы потом в холодные зимние дни еще раз полюбоваться. А фотографии подарить Лизе, она собирает виды церквей. Ладно, потом обязательно придем сюда с Пашкой еще раз, и я захвачу аппарат. А пока буду просто любоваться пейзажем. Так я и сделала. Вспомнила, как мы в прошлый раз сидели здесь втроем и болтали. Эля говорила о том, что именно здесь убили эту женщину, а тело перенесли в другое место. А потом что-то про улику, которую она якобы нашла. Смешная, плела всякий бред, чтобы привлечь к себе внимание. А потом нас испугала какая-то птица или зверь своим жутким воем. Я невольно поежилась, вспомнив этот вой. Не дай бог сейчас он раздастся, я умру от страха. Впрочем, пока все было спокойно и совсем не страшно. И даже напротив — величаво, светло и красиво. Я впитывала в себя окружающую красоту и дышала свежим чистым воздухом. Когда же немного устала, то легла на траву и принялась наблюдать за проплывающими по небу облаками. Они плыли так медленно и лениво, как и мои мысли. И я сама не заметила, как уснула…

А проснулась от прикосновения чего-то мокрого и холодного к моему лицу. Я присела, фыркнула и провела ладонью по щеке. Вода. Кто это меня поливает, что я, грядка, что ли? Я подняла лицо вверх, так и есть — дождь. Небо нахмурилось, облака превратились в тучи, вокруг резко потемнело, и дождевые потоки грозили вот-вот обрушиться на мою бедную голову. Только этого не хватало! Зонт я с собой не захватила, одета была более чем легко. Тоненькая маечка на бретельках, короткие шорты и босоножки быстро промокнут насквозь. Может быть, я еще успею добежать до автобусной остановки или укрыться где-нибудь в помещении? Но я оставила эту мысль, так как дождь вдруг полил, как из худой кастрюли, а бежать вниз по холму, рискуя поскользнуться, мне не очень-то хотелось. К тому же до какого-либо укрытия далеко, и я успею вымокнуть до нитки. Я поискала глазами, где можно спрятаться от дождя. Вдруг сверкнула молния, прорезав потемневшее небо ярким стремительным блеском. Сверкнула и тут же исчезла, растаяла, вселив в меня страх. Я где-то читала, что во время грозы опасно находиться на открытом пространстве, и особенно на возвышенности. Эта мысль заставила меня похолодеть. Я заметалась в поисках укрытия. И тут взгляд мой упал на церковь. Если встать на ступеньки крыльца, то над головой будет козырек, который поможет мне остаться сухой. Я рысью рванула в сторону храма. Козырек и в самом деле спасал от дождя, но не полностью, так как ливень хлынул просто убийственный, словно погода решила отыграться за долгие сухие дни летней жары и теперь уже не скупилась на влагу. К тому же дождь был косой, хлестал стеной, и до меня все равно долетали брызги. Это еще можно было пережить, но я почувствовала сильный холод. Я дрожала, как заячий хвост, в своей тонкой одежонке, пытаясь согреться с помощью собственных рук, обхватив себя за плечи, но это не помогало. Зубы у меня стучали, как в лихорадке.

«Не хватало еще подхватить воспаление легких, — с тоской подумала я. — А если я постою так еще полчасика, то сие вполне реально. Уж простуду-то я точно успела заработать. Хорошо хоть молния больше не сверкает». Но стоило мне подумать об этом, как она блеснула, золотым цветком расцветив небо. Несмотря на свой страх, я не могла не восхититься красотой этого явления. Как жутко и как красиво! Природная стихия, страх, вода… Я вспомнила рассказ Саши о маленькой утопленнице, о природе страха, свое недавнее погружение в воду. Мне показалось, что сейчас эти потоки воды поглотят меня, захлестнут с головой и я не смогу выбраться из их плена, захлебнусь, тщетно пытаясь вдохнуть воздух открытым ртом. Мне стало страшно. Я закрыла глаза и мысленно обозвала себя нервной истеричной идиоткой и чокнутой. Внушение немного подействовало, но ненадолго, так как именно в тот миг, когда я заставила себя открыть глаза и храбро взглянуть в лицо стихии, раздался крик, заставивший сильнее похолодеть мое и без того замерзшее тело. Этот крик походил на тот, что испугал нас с Пашкой и Элей в прошлый раз. Но в то же время он отличался от того крика. Чем? Не знаю. Но мне показалось, что в нем больше отчаяния, боли и ужаса. И главное, этот крик очень походил на человеческий голос, взывающий о помощи.

— Ерунда! — сказала я себе. — Это, наверное, как и в прошлый раз, зов какого-нибудь зверя или птицы. Все же здесь рядом лес, поэтому нет ничего удивительного в этих странных звуках. Для городского жителя, как я, они, конечно, непривычны и звучат жутковато, но на самом деле ничего особенного в них нет, потому что…

— А!!! — и снова этот крик, даже не крик, а вопль ужаса, исторгнутый из глубин сознания, пораженного страхом и болью.

Теперь сомнений не оставалось — это кричал человек, женщина. И странное дело, мне показался знакомым этот голос, словно я где-то уже его слышала. Глупость, что там можно разобрать, в однотонном крике? Какие знакомые интонации? Но эта мысль не давала мне покоя, и чувство, что я слышала этот голос, не проходило. Я лихорадочно пыталась сообразить, откуда доносится этот вопль, но не могла этого понять. Шум дождя, удары грома мешали мне это сделать. Но если кому-то нужна помощь, то как мне помочь этому человеку? Возможно, кто-то попал в беду, случилось какое-то несчастье, ведь ничто иное не могло исторгнуть из человеческого горла подобные звуки. Но может, это птица? Крик некоторых птиц, не помню их названия, похож на человеческий. Конечно, так оно и есть. Откуда здесь взяться человеку? К тому же крики прекратились. Я просто слишком взвинчена, вот мне и мерещится бог весть что.

Так я успокаивала себя, и вдруг… Я услышала отчетливое «…огите!». Не трудно было догадаться, что это обрывок слова «помогите», первый слог которого поглотил удар грома. Без сомнения, кричала женщина, и ее голос мне знаком. Теперь я точно в этом уверена. Эльвира, Эля… Сердце мое забилось, как сумасшедшее. Не обращая внимания на ледяные струи дождя, больно хлещущие по лицу, я покинула свое укрытие и побежала на звук этого голоса. Возможно, я ошибалась и бежала совсем не в том направлении, я действовала скорее по наитию.

— Эля, где ты? Отзовись! Это я, Маша! Что с тобой? — кричала я, стараясь перекричать шум дождя и грохот грома.

Вновь сверкнула молния, но я почти не испугалась, не успела. Мое сознание было занято другим. Я бежала в ту сторону, откуда, как мне показалось, звучал призыв о помощи. Босоножки увязали в грязи, я несколько раз чуть не упала, но продолжала бежать. А тем временем вокруг стало темно, словно разом наступила глубокая ночь. И ни одного фонарика, ни огня, только вспышки молний, прорезающих тьму, освещали мне дорогу, и за это я была им почти благодарна. Вдруг мне показалось, что на скате, возле раскидистого дерева, что-то лежит. Или кто-то… Я замерла на месте, не в силах идти дальше. Мне почудилось нечто страшное. Мертвое тело, лежащее на земле в нелепой и странной позе. Я не могла заставить себя приблизиться. Это было нечто темное, объемное, очень напоминающее человеческую фигуру.

— Нет, господи, нет! — прошептала я, изо всех сил сжимая кулаки. — Только не это!

Меня парализовал такой страх, что на краткий миг мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Но неимоверным усилием воли я все же заставила себя подойти к этому предмету, на негнущихся ногах я приблизилась, и… Это был большой кусок брезента или чего-то в этом роде, свернутый таким образом, что издалека напоминал очертания человеческого тела. Вот истеричка! У страха глаза велики! Я неожиданно рассмеялась коротким нервным смехом. Так и умом тронуться недолго! Вообразила бог весть что! Я даже потрогала рукой этот предмет, чтобы окончательно убедиться в том, что это не бесчувственное тело. Я медленно пошла прочь, к своему укрытию. Мне показалось, что дождь стал тише, и появилась надежда, что он вскоре кончится. Я немного успокоилась, и дыхание мое стало ровнее и тише, как и удары моего сердца. Да, но кто же все-таки кричал? Я же ясно слышала чьи-то крики и призыв о помощи. Неужели мне все это почудилось? Не может быть! И почему я подумала про Элю? Что ей делать на этом холме, когда она должна сейчас быть на свидании со своим кавалером. Возможно, под впечатлением нашего разговора и мыслей о ней я связала эти непонятные крики с ее образом. Скорее всего все это было лишь отголоском разбушевавшейся стихии. Шум дождя, грохот грома и нервное напряжение — все это подействовало на меня так сильно, что мне показалось, будто я слышу чей-то голос, призыв о помощи. На самом же деле ничего подобного не было. Надо попробовать спуститься вниз, пользуясь тем, что ливень немного стих, все равно я промокла до нитки, так что нет смысла прятаться. Надо добраться до остановки автобуса или кафе, кажется, я видела по дороге небольшую кафешку. Укроюсь там, выпью чашечку горячего кофе. При мысли о горячем кофе мне стало теплее. Я ускорила шаг и прижала к груди сумочку. Я заставляла себя не думать о странных криках, полных ужаса. Но простое объяснение, что все это мне всего лишь почудилось, не казалось мне реальным, и я старательно гнала от себя разные мысли. Мне хотелось поскорее оказаться подальше от этого места, в тепле и уюте. Хотелось поскорее забыть о пережитых минутах. Вот и все. Вполне нормальное и понятное желание. Но тут я обнаружила, что потеряла босоножку. Как я могла потерять обувь и не заметить этого, осталось для меня загадкой. Похоже, я и в самом деле была не в себе. Наверное, пока я бежала, увязая в грязи, она соскочила с моей ноги. Босоножки были мне немного велики, а от влаги разбухли еще сильнее. Чертыхаясь и проклиная все на свете, я вернулась обратно, по тому же пути, который только что проделала. Наконец я увидела то, что искала. Я нагнулась, чтобы поднять ее. Вытащила из грязи, брезгливо морщась. Неужели эту гадость придется надевать на ногу? Впрочем, мои ноги выглядят не намного лучше. Я подняла ногу, чтобы надеть туфлю, и вдруг услышала слабый стон, недалеко от себя. Человеческий стон, слабый и умоляющий. Я замерла с босоножкой в руках. Повернула голову, и… Сначала мне показалось, что у меня начались галлюцинации. Появившись словно из ниоткуда, ко мне ползла, именно ползла, женщина, девушка, в коротком измазанном грязью платье, с висящими мокрыми прядями длинных волос. И эта девушка была — Эльвира…

Выйдя из оцепенения, я бросилась к ней, споткнулась и чуть было сама не упала рядом с ней.

— Эля, что с тобой? Тебе плохо? — дрожащим голосом прошептала я, все еще не понимая, что происходит. Она ничего не ответила, только слабый вздох, точнее, хрип вырвался из ее горла. Я присела перед ней на корточки. Коснулась рукой ее волос, зачем-то пригладила их. Я еще не понимала, не верила своим глазам. Но когда мои руки наткнулись на что-то вязкое и влажное, я испуганно отдернула руку. Нет, это не был дождь. Моя ладонь была в крови. Я тупо смотрела на свою ладонь, не в силах осознать, что происходит. И, только посмотрев на лежащую передо мной девушку, поняла, что эта кровь сочится из ее тела. Точнее, из горла, которое было перерезано чем-то острым. Чем можно разрезать кость, мышцы, мясо?! И есть ли в горле кость? Не знаю. Но говорят же — как кость поперек горла. Или это не о том? О господи, я схожу с ума! Этого не может быть. Не может! Эта мысль стучала в моем мозгу, потому что все остальные мысли разом куда-то исчезли, испарились. Мое сознание отказывалось воспринимать происходящее. Я смотрела на лежащую передо мной девушку, из перерезанного горла которой хлестала кровь, стекая на мои руки, и тут же дождь смывал ее. Кровавый дождь. Может быть, он идет с неба, а не из ее тела? Бывает ли кровавый дождь? Почему бы и нет. Сейчас же он идет. Значит, бывает…

Вдруг ее тело дернулось в моих руках, я закричала от неожиданности. Она жива, жива! Эта мысль отрезвила меня, вывела из состояния тупого оцепенения, в котором я до сих пор пребывала, и мои мозги заработали почти нормально.

— Эля, Эля, держись, я помогу тебе. Сейчас я кого-нибудь позову! — отчаянно бормотала я, сжимая ее руки. Я пыталась заглянуть в ее глаза, но ничего не видела из-за пелены, застилающей мой взор. Одно я знала точно: она жива, и ей еще можно помочь. Вот только надо спешить, дорога каждая секунда. Я попыталась взять ее на руки, но, несмотря на то, что она была худенькой и невысокой, мне это не удалось. Мокрое тело выскальзывало из моих рук, я сама промокла насквозь. Меня била дрожь, но я ничего этого не чувствовала, одна мысль крутилась в моей голове: я должна что-то сделать, чтобы ее спасти, должна. Но я не знала что! Отчаявшись поднять ее, я решила позвать на помощь. Но где я найду людей в этом безлюдном месте в такое время? Я обхватила голову руками. Господи, что же делать?! Что?! Я не знала. Наверное, в голове у меня что-то повернулось, потому что я бросилась бежать, сама не зная куда, и при этом кричать изо всех сил:

— Помогите, на помощь! Пожалуйста, помогите!

Не знаю, к каким силам я призывала и кто мог услышать мой крик, но я вообще плохо соображала, что делаю. Наверное, мне казалось, что, пока я бегу, она будет жить, это вселяло надежду. Я споткнулась, упала, со всего размаху ударившись коленкой и щекой. Но даже не почувствовала боли. Вскочила на ноги и побежала дальше, продолжая взывать о помощи, рыдая навзрыд, и мои слезы тут же смывал дождь, который продолжал хлестать как из ведра. Только мне было уже все равно. Сверкнула молния, и мне показалось, что она попала в меня, пронзив мое тело насквозь, и нестерпимый жар заставил меня пронзительно закричать, во всю силу своих легких, своего горла. И тут я увидела человека, бегущего мне навстречу. Наконец-то, господи, наконец-то кто-то поможет мне! Испугавшись, что он может не заметить меня и исчезнуть, я бросилась к нему наперерез и словно перед машиной на проезжей части, отчаянно замахала руками.

— Остановитесь, помогите мне, прошу вас!

— Маша, господи, это ты?! Что с тобой?! — услышала я знакомый голос.

«Этого не может быть! Мне все это мерещится!» — подумала я, краем сознания цепляясь за этот голос. Но это был он, Александр, Саша…

Если бы он вовремя не подхватил меня, я упала бы прямо на землю, силы оставили меня. Но он подхватил меня, и я рухнула прямо в его объятия. Я, не в силах больше сдерживаться, зарыдала в голос, прижимаясь к нему, словно ища у него защиты.

— Ну, успокойся, девочка моя, все хорошо. Ничего не бойся, я с тобой, — уговаривал он меня, как ребенка, гладя по моим мокрым волосам.

Его голос, спокойный и уверенный, придал мне силы. Я поверила, что все и в самом деле будет хорошо, что все увиденное мной просто дурной сон. Появился мой спаситель, он спасет меня, вырвет из моего кошмара, и все встанет на свои места. Мне было так уютно и надежно в его объятиях, что хотелось остаться в них навечно. Я закрыла глаза, обхватив руками его шею, прижалась щекой к его щеке. Прохладной и мокрой, как и моя собственная. И вдруг меня словно током ударило. Что же я здесь стою, идиотка?! Там же Эля, ей нужна помощь, а я…







— Там Эльвира, она умирает, скорее, ей нужна помощь! — прокричала я, изо всех сил пытаясь прийти в себя.

Он не стал спрашивать, не сошла ли я с ума и так далее, а коротко бросил:

— Где она?

Я судорожно перевела дыхание:

— Сейчас я покажу, это недалеко, здесь. Скорее, мы должны успеть… — В меня словно вдохнули силы, я сама себе удивлялась. Я крепко держалась за его руку, словно боясь, что он может исчезнуть. Несколько раз сверкнула молния, глухие раскаты грома прогрохотали над нашими головами, но теперь мне больше не было страшно, потому что я была не одна, ОН находился рядом. По мере того как мы приближались к тому месту, где я оставила умирающую Элю, силы стремительно покидали меня, я снова начала осознавать, что все это не сон, а страшная реальность. Неожиданно стало совсем темно, проблески света чередовались с полными провалами во мрак, так же, как в моем сознании волны надежды сменялись волнами отчаяния. Я изо всех сил вцепилась в его руку, его холодные пальцы, сжимающие мою ладонь, позволяли не утратить ощущение реальности происходящего и не сойти с ума от страха и отчаяния. Мне казалось, что мы идем страшно долго, и я уже испугалась, что мы движемся не в том направлении, но вдруг я едва не споткнулась об ее тело. Я вскрикнула и зажала рот рукой, словно необходимо было соблюдать тишину, а мой крик мог ее нарушить.

— Вот она, — еле слышно выдохнула я, не в силах говорить громче.

Но он и так все понял. Наклонился над ней. Я же не могла заставить себя даже посмотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. Я ненавидела себя за эту трусость, но ничего не могла с собой поделать. Мне было очень страшно, меня била дрожь. Пока моя рука находилась в его руке, словно некая физическая и моральная сила перетекала из его тела в мое, и я держалась. Но стоило мне остаться без этой опоры — и я сломалась, растаяла под порывами ледяного ветра и дождя. Наконец я заставила себя посмотреть в ее сторону. Саша стоял на коленях и держал ее тело, которое казалось безвольным телом куклы и прогибалось в его руках. В свете мелькнувшей молнии я увидела ее белое неподвижное лицо, остекленевшие глаза, длинные темные волосы с прилипшими к вискам прядями и страшную рану на ее нежной хрупкой шее, похожую на алый яркий кровавый цветок. Я видела ТАКОЕ в кино, когда, чтобы пощекотать нервы, мы с Лизой смотрели ужастики. И во время самых кровавых и жестоких сцен она отворачивалась и закрывала глаза. Я смеялась и стыдила ее: «Трусиха, это же не по правде». — «Все равно страшно», — отвечала подружка, пряча лицо в ладони. А я даже гордилась тем, что я такая смелая и не боюсь смотреть на подобные сцены. Однажды я подумала: а что, если бы все это происходило наяву, а не в кино, как бы тогда я повела себя? Но сама эта мысль была настолько нереальной, что поверить в нее я не могла. Теперь это застывшее бледное лицо, эти глаза, все это было самой настоящей реальностью, отнюдь не дешевыми трюками в фильмах ужасов. А кровь, что стекала из ее горла, тоже была не бутафорской, а самой настоящей…

— Она мертва, — сказал Саша.

И эти два коротких простых слова мое сознание отказывалось воспринимать.

— Что? — спросила я улыбаясь. Да-да, я улыбалась, мой рот сам собой растягивался в идиотской улыбке, и я не знала, как его остановить, как стереть эту проклятую усмешку!

— Что? — повторила я, обнимая себя руками за плечи. — О чем ты говоришь? Я не понимаю.

— Она мертва, — повторил он совершенно спокойно и посмотрел на меня.

— Этого не может быть! Она была жива, она ползла ко мне, она надеялась, что ее спасут, она дышала и двигалась, я сама это видела. Ты мне не веришь?! — Я схватила его за рукав и начала трясти, думая, что он опомнится и скажет: «Конечно, я ошибся, она жива».

Он перехватил мою руку и сжал ее.

— Я верю тебе. Все так и было. Но теперь она мертва. Это правда.

— Но этого не может быть! — закричала я, вырывая свою руку и бросаясь к ней, лежащей на траве, такой беззащитной и маленькой.

Она нуждалась в моей помощи, и я должна была ей помочь. Просто обязана! Я плохо помнила, что было дальше. По-моему, я пыталась нащупать пульс на ее тонком хрупком запястье, услышать биение сердца, пачкаясь в крови, я шептала какие-то дурацкие слова о том, что все будет хорошо, надо только немного потерпеть и т. д. Обещала устроить для нее шикарный пикник, как только она поправится, а это случится очень скоро. В общем, я была не в себе и несла всякий бред. Он оторвал меня от ее тела. Я сопротивлялась, плакала. Чтобы привести меня в чувство, ему пришлось несильно ударить меня по щеке. Эффект был достигнут. Я разрыдалась, но позволила ему себя увести.

— Извини, — он погладил меня по той щеке, по которой только что ударил. — Это было необходимо.

— Я понимаю, не стоит извиняться, — я всхлипнула и шмыгнула носом. — Я совсем потеряла голову. Я просто не могу поверить, я не соображаю, все словно во сне, в ночном кошмаре. Я… мне… — Не в силах продолжать, я закрыла лицо руками.

— Я понимаю, тебе очень страшно, но постарайся взять себя в руки. Пожалуйста, — его голос звучал твердо, но в то же время ласково.

И снова я почувствовала, как от звуков его голоса в моем насквозь продрогшем теле появляется тепло. И страх, парализующий мозг, понемногу отступает.

— Да, конечно, я постараюсь, но не знаю, смогу ли. Мне ужасно холодно, — неожиданно пожаловалась я. — Просто все кости ломит.

— Вот, надень, — он снял пиджак и накинул мне на плечи. — Правда, он тоже весь мокрый, и толку от него мало, но все же…

Я закуталась в его пиджак, и мне действительно стало теплее, хотя, возможно, это было лишь самовнушением.

— Вот и молодец. — Он поправил сползающий с моих плеч пиджак. — А теперь расскажи коротко, как ты нашла ее, что видела и слышала.

— Да почти ничего.

Я сбивчиво рассказала ему, начав с того момента, как услышала крик, и о том, что было дальше.

— Значит, ты никого не видела и не слышала ничего, кроме криков о помощи?

— Нет, ничего.

— Она что-то сказала тебе, когда ты ее нашла?

— Не успела, мне показалось, что она хочет что-то сказать, но она не смогла. Она только хрипела. Я не представляю, как вообще она могла жить и разговаривать с перерезанным горлом! — последние слова я выговорила с трудом. И меня снова затрясло.

Он обнял меня за плечи и прижал к себе.

— Успокойся. Я с тобой. Сейчас я сообщу про убийство, и сюда приедет милиция.

— Как ты это сделаешь? — Я только сейчас заметила, что обращаюсь к нему на «ты», но в данный момент это было уже не важно. Похоже, он сам не замечал этого.

— У меня есть сотовый. — Он слегка отстранился и залез в карман пиджака. — Черт! — с досадой воскликнул он.

— Что случилось?

— Кажется, я потерял его, наверное, выронил по дороге. Стой здесь и никуда не уходи. Если что, кричи громче, поняла? Я быстро.

Он хотел уйти, но я вцепилась в его руку.

— Не уходи, не оставляй меня одну. Я боюсь!

— Я через пару минут вернусь, — пообещал он, — Вряд ли он решит сюда вернуться.

— Кто?

Только сейчас до меня дошло, что убийца еще недавно был здесь. Ведь кто-то же убил ее! Не сама же она перерезала себе горло! А когда я нашла ее, она была еще жива, и это значит, что убийца вполне мог быть где-то неподалеку и я могла наткнуться на него. А если вспомнить фильмы, которые я смотрела, чтобы пощекотать нервы, то случайных свидетелей редко оставляют в живых…

От этих мыслей я едва не упала в обморок и еще крепче вцепилась в рукав его рубашки.

— Я ни за что здесь не останусь! Я пойду с тобой. Не бросай меня!

— Ну хорошо, хорошо. Успокойся, пошли. Так, держась за руки, мы ушли, оставив бедную Элю одну, без помощи и поддержки. В темноте. Под проливным дождем… Кстати, дождь уже прекратился, а я даже этого не заметила. Не помню, как мы добрались до его машины, которую он оставил у подножья холма. Что было дальше, я тоже помню смутно. Кажется, он куда-то уходил ненадолго, но я уже не умоляла его остаться. Я слишком устала. Он протянул мне небольшую бутылочку то ли коньяка, то ли виски. Это был какой-то напиток, от которого у меня сначала перехватило дыхание, а потом сразу стало легче, и приятное тепло разлилось по всему телу. Я свернулась клубочком на сиденье, и, по-моему, не проснулась, даже когда приехала милиция. Какие-то люди с собакой рыскали по всей территории, кто-то меня о чем-то спрашивал, но Саша сказал: «Не трогайте ее, ей надо прийти в себя». И я была безмерно благодарна ему за это, потому что еще раз кому-то рассказывать события последнего часа, заново все переживать, было выше моих сил. Мной вообще овладела странная апатия, наверное, последовала реакция на пережитый стресс. Согревшись, я ужасно захотела спать, глаза закрывались сами собой, и я была не в силах противостоять этому. Кажется, Саша попросил кого-то отвезти меня домой. Я хотела сказать, что никуда без него не поеду, но не смогла, сон сковывал меня. Помню еще, как какой-то парень, лица его не могу вспомнить, но почему-то я была уверена, что он молодой, бережно извлек меня из машины и на руках отнес домой, где нас встретила Людмила. Она не стала меня ни о чем спрашивать, за что я была ей очень благодарна. Похоже, суть происшедшего она знала, они о чем-то тихо поговорили с мужчиной, который довез меня до дома. Потом она помогла мне раздеться, натерла мое тело какой-то жидкостью, кажется, спиртом, сделала укол и принесла чашку дымящегося ароматного чая, на которую я, рискуя обжечься, сразу набросилась. Я сама порывалась что-то ей сказать, но она остановила меня ласковым движением руки:

— Потом, Машенька. Потом поговорим, когда ты отдохнешь. А сейчас тебе надо поспать. Закрой глазки. — И она заботливо, совсем как моя мама, когда я была маленькой, подоткнула мое одеяло.

Я тяжело вздохнула, хотела что-то возразить, я не могла вот так просто заснуть после всего, что пережила, к тому же мне хотелось знать, где Саша, когда он вернется, я должна его дождаться. Я хотела сказать ему нечто важное, только вот забыла, что именно… Нельзя спать, я не должна спать, повторяла я, но сон был сильнее, и вскоре я уже пребывала в его власти, провалившись в спасительную темноту, где не было ни крови, ни страха, ни застывшего мертвого тела девушки, которая еще недавно была такой живой и веселой. Еще сегодня вечером, когда я говорила с ней по телефону… Она сказала мне, сказала нечто важное… Да-да, я вспомню потом, сейчас не могу, потом, потом, все потом…

Глава 2

Проснулась я от чьего-то пристального взгляда. Я с трудом разлепила пудовые веки. На моей постели сидел Паша и с тревогой смотрел на меня.

— Ты проснулась? — хрипло спросил он, и его губы дрогнули.

— Да, меня разбудил твой взгляд.

— Извини. Я не хотел.

— Ничего. Я рада, что ты со мной. Ты давно здесь? — Я взяла его руку и совсем некстати заметила, что рука у него пухлая и какая-то немужская, а пальцы короткие и толстые. Почему я раньше этого не замечала? Мне вдруг захотелось, чтобы другие пальцы, тонкие и длинные, как у музыканта, но сильные и надежные, которые помогали мне не сойти с ума во время всего этого кошмара, оказались в моей ладони. Я разозлилась на себя за подобные мысли, а также на то, что до сих пор я даже не вспомнила о своем муже. Впрочем, учитывая, что мне пришлось пережить, такая забывчивость вполне простительна.

— Ты давно здесь сидишь? — повторила я свой вопрос.

— Сам не знаю. Как вернулся домой, сразу пошел к тебе. Мама не хотела меня пускать, боялась, что я тебя разбужу, но мне нужно было тебя увидеть!

— И правильно сделал. — Я погладила его пухлую ладошку. — Ты мне сейчас так нужен! — Я закрыла глаза, потому что мне больно было смотреть на свет. В комнате горел торшер.

— Выключи, пожалуйста, свет, — попросила я.

Он вскочил и быстро выключил торшер. Но едва комната погрузилась в темноту, меня охватил страх. Эта темнота напомнила мне мрак на холме. «Мрак на холме» — подходящее название для фильма ужасов. Но все это не было фильмом! А самой настоящей реальностью! Я задрожала.

— Включи свет, — дрожащим голосом пробормотала я. — Мне как-то не по себе в темноте.

Он снова послушно исполнил мою просьбу.

Мне сразу стало легче. Свет означал победу над тьмой и над страхом в собственной душе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хреново, — призналась я.

— Бедная моя девочка. — Он обнял меня и уткнулся лицом в мои волосы. — Что тебе пришлось пережить, моя милая! Но ничего, все позади, я с тобой, ничего не бойся.

Он произнес те же слова, что и его отец, но отчего-то в его устах они не прозвучали так уверенно, и я не почувствовала в себе той силы, которую вселило в меня обещание Саши…

На миг я почувствовала странную неприязнь, мне стали неприятны его поцелуи, обычно такие желанные, которыми он осыпал мое лицо и шею. Наверное, я еще не до конца пришла в себя, поэтому так странно реагирую. Я отстранилась.

— Извини, мне трудно дышать. — Я потерла рукой горло и в ужасе отдернула руку. Взглянула на ладонь, словно ожидая увидеть на ней следы крови. Но ладонь была чиста.

— Тебе плохо? Принести воды? — заволновался Паша.

— Не надо, все уже в порядке. Просто побудь со мной. — Я поймала его руку и поднесла к своей щеке. — Ты все уже знаешь? Да? Мама рассказала?

— Отец. Рассказал в общих чертах.

— Отец? Значит, он уже вернулся? Где же он? — я невольно вздрогнула и села на постели.

— В ванной. Он только что пришел.

— Я должна его видеть. — Я почувствовала, как сильно забилось сердце. — Мне надо знать, как обстоят дела.

— Завтра. Завтра. Мама не велела тебя волновать. — Пашка с ласковой настойчивостью положил меня на подушку. — Тебе надо отдохнуть, прийти в себя.

— Да я уже пришла в себя и отдохнула! — раздраженно отозвалась я. — Так что не надо обращаться со мной, как с ребенком или умственно отсталой. В конце концов, я жива и здорова, это же не мне перерезали горло, — последние слова я проговорила шепотом. Закрыла глаза, откинувшись на подушку, меня словно разом оставили все силы.

— Как прошла ваша встреча? — спросила я вдруг.

Он удивился, словно не ожидал этого вопроса:

— Что? Какая встреча? Ах да, эта… Нормально. Я уже забыл о ней, словно ее и не было. Если бы я знал, то не пошел бы на эту чертову вечеринку.

— Вряд ли бы это могло что-то изменить. Расскажи мне, как вы провели время, кто там был, — попросила я.

— Ты в самом деле хочешь об этом услышать? — удивился он.

— Да, хочу. Очень хочу. Мне надо отвлечься. Расскажи.

— Пришли всего шесть человек. Одна девчонка, но она вскоре ушла. В общем, ничего особо интересного не было. Довольно скучно. Говорили о всякой ерунде, кто чем сейчас занят и т. д. Вспоминали школьные годы. Честно говоря, мне захотелось уйти уже через час.

— Но ты не ушел. И похоже, пробыл там довольно долго, — заметила я.

— Просто неудобно как-то было уходить, я порывался несколько раз, но ребята меня удерживали.

— Вы разве не пили?

— Почему? Пили пиво и вино.

— Но от тебя не пахнет спиртным, и ты выглядишь абсолютно трезвым.

— Еще бы! — хмыкнул он. — Когда я узнал о том, что случилось, то мгновенно протрезвел. К тому же я пил совсем мало. Не было желания. Я без тебя скучал и терзался муками совести, что оставил тебя одну. А теперь я просто ненавижу себя за то, что не взял тебя с собой. Тогда бы тебе не пришлось пережить всего этого кошмара… — Он закрыл глаза и поморщился, словно от боли.

— Не надо, — я коснулась его руки. — Ты же не мог знать. И давай не будем об этом. Расскажи мне лучше, кто чем занимается из твоих одноклассников.

— Но ты же их не знаешь.

— Неважно. Назови по именам, расскажи, кто каким был в школе и каким стал сейчас. Меня это отвлечет.

Я прикрыла глаза и слушала его рассказ о Коле Сидорове, который в школе был отпетым хулиганом и двоечником, учителя махнули на него рукой, а он неожиданно для всех поступил в престижный вуз и считается одним из самых лучших студентов на курсе. Про Женю Дроздова, который был отличником и занудой, таким же и остался до сих пор. Про Егора Радова, который… Я слушала не слишком внимательно, мне было глубоко наплевать на этих незнакомых людей. Но сам звук Пашкиного голоса действовал успокаивающе, убаюкивал меня. Думая, что я заснула, он замолчал и осторожно поднялся с дивана. Я поймала его за ногу.

— Не уйдешь, противный! — Так мы шутили, когда, дурачась, хватали друг друга за все части тела. Но сейчас мой голос прозвучал невесело. Я заметила, что его джинсы влажные на ощупь.

— Что это? Почему у тебя штаны мокрые? — удивилась я. — Разве до сих пор дождь идет?

— Да нет, уже прошел. А штаны… — Он посмотрел на свои ноги. — Я совсем забыл про них. Мы ходили с ребятами на прогулку и попали под дождь.

— Вот видишь, сколько развлечений, а ты говоришь — скучно было. Иди переоденься, а то заболеешь.

— Заботливая ты моя! — он нежно коснулся моей щеки.

— Иди, иди, и выпей горячего чая. Наверное, ты еще не ел?

— Конечно, нет, я сразу к тебе побежал, рубашку переодел — и сюда.

Он не хотел уходить, я это видела. Но мне вдруг очень захотелось остаться одной. Сама не знаю почему. Только что нуждалась в его обществе, а теперь хочу остаться одна.

— Иди, мой милый, — ласково попросила я. — Мне и в самом деле надо отдохнуть. Спать очень хочется.

— Тебе ничего не нужно?

— Нет, спасибо, только сон, здоровый крепкий сон и ничего больше. Когда будешь ложиться спать, не буди меня, ладно?

— Конечно. Ты спи спокойно, я приду позже. Он поцеловал меня в лоб, а я неожиданно подумала: «как покойницу» — и поежилась.

— Свет оставить? — спросил он.

— Оставь. И не беспокойся за меня. Со мной все в порядке. — Я закрыла глаза и отвернулась к стене.

Пашка еще немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, вздохнул несколько раз и вышел. Я осталась одна… Где она сейчас? Вернее, ее тело? Господи, какие ужасные слова — тело, труп, мертвец! Я сжала кулаки, пытаясь заставить себя не думать об этом, но это было выше моих сил. Я еще долго не смогу избавиться от ужаса этой ночи, и, возможно, мне придется не однажды просыпаться в холодном поту, с застрявшим в горле криком, в очередной раз увидев ночной кошмар… Скрипнула дверь, кто-то вошел в комнату. Я поморщилась — опять Пашка. Просила же его оставить меня в покое, что он шастает туда-сюда?

— Паш, я сплю, не мешай мне, — недовольно буркнула я, не оборачиваясь.

— Это не Паша, — услышала я знакомый голос.

Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял Саша.

— А я думала, что это Пашка вернулся, — я улыбнулась.

Он ответил на мою улыбку:

— Уже в третий раз ты путаешь меня со своим мужем. Занятно, не правда ли?

Я молча пожала плечами, глядя на него. На нем были голубые джинсы и голубая рубашка с короткими рукавами. Он уже успел переодеться. Волосы высохли. Тут я увидела его пиджак, брошенный на стуле.

— Вот, возьмите, спасибо, — я протянула ему пиджак, заметила пятна крови на ткани и невольно вздрогнула. — Здесь кровь… — произнесла я дрожащим голосом. — Откуда?

— Я ведь трогал Эльвиру, когда пытался оказать ей помощь. — Он взял пиджак и скомкал его в руках. — Как ты?

— Нормально. А вы долго там были?

— Не очень, все осмотрели и ушли.

— Что-нибудь нашли? Какие-нибудь улики?

— К сожалению, нет, — он отрицательно покачал головой.

— А убийцу не нашли?

— Нет. Он успел скрыться. Но будем искать. Обязательно.

Он присел рядом со мной.

— Это тот же самый тип, что убил ту женщину, медсестру, да? — я смотрела в его глаза.

— Не знаю, Машенька. Пока не знаю, — он погладил мои волосы. — Постарайся уснуть.

Он собрался уходить, но почему-то медлил, не уходил.