И я оказался прав. Хотя толком ничего не понять. Сьюзен говорит об этом очень невразумительно.
Тем не менее входная дверь была закрыта. Мы постучали. Никакого ответа. Мы выломали дверь и вошли. Артура нигде не было. Вообще нигде ни души.
В дальней комнате на кровати мы нашли женщину. Выглядела она ужасно: под глазами черные круги, пряди грязных волосы свисают на лицо. Вокруг валялись банки с консервами, рядом стояла маленькая плитка вроде спиртовки.
Сначала она не отвечала на мои обращения. Но мы ее успокоили, и она понемногу заговорила. Отказ от общения — это очень нехороший симптом. Два месяца назад произошло событие, которое вызвало у нее глубокий шок.
Конечно, жизнь в здании, переполненном трупами, не очень-то помогает оправиться от шока. Думаю, что эти простофили не позаботились о хорошей защите от радиации. К тому же отопление в Центре не работает. Поэтому те, кто не погиб от лучевой болезни, умерли от холода.
Сьюзен
Вы себе не представляете, какой это кошмар: люди, которых ты знала как милых, добрых, воспитанных, превращаются в злобные, жадные создания, у которых сохранилось одно человеческое чувство — тоска по умершим.
Но и тогда Джин оставался человеком, я сама в этом убедилась.
Со временем начались ссоры, скандалы, и они продолжались с утра до вечера. Никто не знал, что делать. Ясно было, что стены не дают достаточной защиты, и гамма-излучение спокойно проникает сквозь материал, из которого изготовлены эти блоки. Мы по очереди сидели в компьютерной, потому что она находится в глубине здания и к тому же в ней еще работали фильтры. Мы надеялись, что так удастся уменьшить получаемую дозу. Но радиация, она распространяется скачками, ее приносит ветер, она выпадает с дождем, но дождем и смывается. Невозможно предсказать, когда ты получишь большую дозу, а когда счетчик будет только изредка пощелкивать. Чистый воздух вдыхаешь как благовоние, его чистоту ощущаешь даже на вкус.
Мне повезло, только и всего.
Мне досталось почему-то меньше, чем остальным. Потом некоторые говорили, что я, как медсестра, делала себе особые уколы, чтобы спастись. Я не обижалась — понимала, что в людях говорит отчаяние. Хуже всех вел себя Артур. Джину пришлось даже как следует поговорить с ним, чтобы прочистить ему мозги.
Я была в компьютерной, когда принесло самую сильную волну гамма-излучения. За все это время случилось три таких всплеска, когда счетчик зашкаливало, и каждый раз я оказывалась в компьютерной: совершенно случайно по графику выпадала моя очередь.
На графике настояли те, у кого было оружие, сказали, что это самый справедливый вариант. И до поры до времени никто не возражал.
Мы все знали, что радиация в организме накапливается, и многие из нас уже набрали смертельную дозу — через месяц или через год они все равно умрут, поделать ничего нельзя.
Я к тому времени стала старшей медсестрой. Не потому, что была опытнее других, а потому, что другие умерли. С наступлением холодов люди стали умирать чаще.
На мою долю выпало ухаживать за теми, кто получил критическую дозу. У всех усиливались симптомы лучевой болезни. Что я могла поделать? У тех, кто часто выходил наружу, от избыточного ультрафиолета стал развиваться грибок в уголках глаз — птеригиум, как я выяснила. Он быстро разрастался, поражал хрусталик, и люди теряли зрение. Я придумала посадить их в темноту, и за неделю пленка уменьшилась до таких размеров, что опять закрывала только уголок глаза. Это была моя большая победа, но, к сожалению, единственная.
Больше я ничего сделать не могла. Конечно, в Центре была криогенная камера, но она предназначалась для временного поддержания жизни больного, до оказания нормальной медицинской помощи. Эти несчастные мужчины и женщины смотрели на меня, словно я ангел божий, посланный им в час беды. Но ни я, ни кто другой не мог им помочь — при тех-то дозах облучения, что они получили. По сути, они были уже мертвы и, что самое страшное, сами знали это, но продолжали мучиться.
Каждый день мне приходилось осматривать огромное количество людей. Не только тех, которые жили в Центре. Люди стекались со всех сторон, из разных убежищ и пристанищ. Их мучила лихорадка, они покрывались язвами и искали помощи. Они тешили себя надеждой, что подхватили всего-навсего грипп или пневмонию, а не смертельную дозу радиации. Я ничем не могла им помочь — разве что ложью поддержать их надежду.
Они вели себя как малые дети. Из последних сил цеплялись за самообман.
А я улыбалась им этой профессиональной подбадривающей улыбкой — вот и вся моя помощь.
Но Джин Макензи! Джин Макензи — это особая история. Это необыкновенный человек.
Со всеми он старался поговорить по душам.
Делился едой.
Составлял график так, чтобы все могли посидеть в компьютерной.
Раньше Джин был начальником Группы управления. Он находился на дежурстве, когда все произошло. О войне он знал много, но рассказывал мало. Он был очень задумчив.
Хотя однажды он рассмеялся.
Как-то раз он сказал, что главному компьютеру не пришлось бы скучать, введи он в него информацию, которую имеет. Только вот, к сожалению, линия связи с Информационным центром вырубилась, как только дела приняли интересный оборот, сказал он.
Сказал и рассмеялся.
А потом напился вместе со всеми.
Я любила его и раньше. Любила издалека: у него трое детей и жена — высокая, с рыжими волосами. Он ее очень любил. Когда это стряслось, она с детьми гостила в Калифорнии у родственников. Наверное, в глубине души он знал, что никогда больше их не увидит.
Мужчины не любят говорить о своих чувствах. Но ночью, когда мы лежали рядом, я и так понимала, что он чувствует. Он что-то шептал мне на ухо, не все слова я могла разобрать. А потом он брал меня на руки и нежно баюкал, как ребенка. И когда он входил в меня и оставался внутри долго-долго, я знала, что для него это так же важно, как для меня.
Если войну можно за что-то благодарить, то я благодарна ей, как ни дико это звучит, за то, что она свела меня с Джином.
Когда начался погром, мы с ним сладко спали, обнявшись.
Сквозь сон я услышала шум и крики. И почти сразу — выстрелы, топот бегущих ног, звуки, похожие на взрывы ручных гранат.
Джин вскочил и выбежал туда. Ему почти удалось всех успокоить, хотя стену уже успели пробить. И тут один из группы сильно облученных, Артур — ему жить оставалось неделю или две, и он это прекрасно знал, — стал орать, что нужно освободить землю от всякой нечисти, а то жизнь на ней не возродится, что таковы планы Господа, а потом он начал стрелять и ранил Джина и еще двоих.
После этого меня будто подменили. Я отказалась лечить их. Я оставила Артура подыхать. Чего он, собственно, и заслуживал.
Я сама перетащила Джина в криокамеру. До меня доносился шум — побоище продолжалось. Я попрощалась с Джином. У него было пробито легкое. Он еле-еле дышал. Я ничего не успела сделать — вскоре повсюду отключилось электричество. Но есть запас элементов питания для криокамеры, я знала, что на какое-то время их хватит.
Я осталась одна. Остальные либо погибли, либо, как дикие звери, бежали в леса, где ветер срывает почерневшие ветки с деревьев. Наступила тишина.
Я смотрю на эти черные деревья, и на душе становится все спокойнее и спокойнее. Мы с Джином спокойно ждем, что нам приготовит жизнь.
Дни становятся светлее. Но я никуда не выхожу. Свет просачивается через окошко.
Я проверила запас элементов питания. Осталось не так уж много.
Опять взошло солнце, с острыми, как бритва, лучами. Ночью я думала о том, почему люди так глупы и умеют только разрушать.
Мистер Акерман
— Сейчас, сейчас. Мы пришли, чтобы помочь вам! — сказал я как можно спокойней и ласковей. Учитывая обстоятельства.
Она повернулась к нам спиной.
— Я не брошу его! Он жив, пока я рядом с ним, пока я забочусь о нем.
— Да, очень много потерь! — сказал я и погладил ее по плечу. — Мы вас так понимаем, дитя мое! Уверяю вас. Но вы должны смотреть в будущее.
— Не хочу.
— Вы знаете, я хотел вас попросить. Помогите нам найти людей из Информационного центра. Я хочу попасть туда и обратиться за помощью.
— Обращайтесь!
— Но нас туда не пустят, вы же знаете.
— Отстаньте от меня!
Бедняжка лежала, скорчившись, на своей грязной постели, среди раскиданных открытых банок с гниющими консервами. О запахе я уж не говорю.
— Нам нужно узнать код доступа. Я рассчитывал на своего кузена Артура. Очень жаль, что он умер. Но вы наверняка знаете, к кому мы можем обратиться.
— Я… не знаю…
— Артур рассказывал мне как-то, что модули Федеральной оборонной системы изолированы друг от друга, поэтому в случае аварии они не отказывают все разом. Ведь это правда?
— Я… не знаю…
Остальные начали раздраженно шептаться за моей спиной — недовольны, что проделали такой путь, и ради чего?
— Артур мне часто рассказывал о вас. Восхищался, какая вы замечательная женщина. Скажите, вам ведь показывали процедуру, с помощью которой любой сотрудник может в случае аварии связаться с другим модулем?
Ее глаза перестали бегать, а рот, сведенный судорогой пережитого ужаса, приоткрылся:
— Только… на учениях…
— Но вы, конечно же, все запомнили?
— На учениях…
— Вам дали памятку?
— Я медсестра!
— Но… вы знаете коды доступа?
— Знаю…
— И вы нам их скажете… конечно? — Я ободряюще улыбнулся.
Но она почему-то отпрянула назад, ее взгляд стал злобным.
— Нет!
Из-за моей спины выскочила Анжела и закричала:
— Да как ты смеешь так говорить? Нам! Мы столько натерпелись, а ты…
— Тише! — оборвал я Анжелу. Но та не унималась:
— Что ты себе вообразила, а?!
Сьюзен отскочила от Анжелы и тоже закричала:
— Нет, нет, нет! Не могу — не могу — не могу!
— Успокойтесь, мы во всем разберемся. — Я поднял руки и встал между женщинами.
Анжела с трудом сдерживала ярость, и лицо Сьюзен исказилось гримасой страха. Она обернулась ко мне в поисках защиты:
— Я… хорошо. Я скажу… Но вы тоже должны мне помочь.
— А как же. Мы обязаны помогать друг другу, — сказал я, понимая, что дело идет на лад.
— Я пойду с вами.
Я кивнул. Ничего странного, что женщина, даже тронувшаяся рассудком, хочет покинуть это здание, где полно разлагающихся трупов. Тут от одного запаха можно сойти с ума.
Если она все-таки выжила в этих условиях, значит, у нее сохранилась капля здравого смысла. Я решил обращаться к нему.
— Конечно, я пришлю за вами человека…
— Нет. Я пойду с вами в Информационный центр.
Бад медленно произнес:
— Какой в этом смысл, черт возьми?
— Вот. — Она указала рукой. — Криогенная камера. Элементы питания.
— Да, и что?
— Кончаются. В Информационном центре должны быть.
Андрей Ветер
— Хорошо, — ласково сказал я. — Мы обязательно принесем вам, сколько скажете. Запишите номер модели.
— Нет — нет — нет! — опять закричала она, и к ней вернулась враждебность.
ОСКОЛКИ СЕРДЦА
— Я клянусь вам!
— Там есть люди! Они помогут! Спасут его!
— Это будет непросто, мне кажется…
— Это же просто ранение в грудь! Удалить легкое — и все! И он снова будет жить!
— Я, право, сомневаюсь, дитя мое…
— Тогда отправляйтесь без меня. И без кодов! — Ее лицо стало жестким.
«И четыре силы – это мудрость, благодать, чувствование, рассудительность. Благодать находится у эона света Армоцеля, который первый ангел. Вместе с этим эоном есть три другие эона: милость, истина и форма. Второй свет – это Ориэль, который был помещён у второго эона. Вместе с ним есть три других эона: мысль, чувствование и память. Третий свет – это Давейтай, который помещён у третьего эона. Вместе с ним есть три других эона: мудрость, любовь и форма. Четвёртый эон помещён у четвёртого света Элелет. Вместе с ним есть три других эона: совершенство, мир и София. Это четыре эона, которые предстали пред божественным Аутогеном. Это двенадцать эонов, которые предстали пред сыном, великим Аутогеном, Христом, по воле и дару незримого». Апокриф Иоанна.
— Черт подери! — прорычал Бад. — Шли-шли, и нате вам — в жопе.
Сьюзен бросила на него быстрый злобный взгляд и прошипела:
— Кто вас держит! Идите! Попробуйте пролезть туда. У них там герметизация! — Она засмеялась сухим, резким смехом и все никак не могла остановиться.
— Замолчите! — крикнул я.
Наступила тишина. От зловония кружилась голова.
— Ты, часом, не рехнулась? — сказал Бад.
— Джин стоит сотни таких, как вы!
— Спокойно, спокойно, — повторял я. Мне показалось, что Бад произвел на нее впечатление. — Сейчас мы что-нибудь придумаем. Спокойно. Лишь бы Информационный центр уцелел.
Главный компьютер ГК355
Он проверял свои периферийные устройства в стотысячный раз и в стотысячный раз не находил их.
ЭОН ПАМЯТИ
Прерывание произошло внезапно, хотя на ЗУ Главного компьютера сохранилось дергающееся изображение: летят вражеские боеголовки, одни расцветают безвредными цветами высоко-высоко в небе, а другие продолжают свой полет в целости и сохранности. Им навстречу устремляются ракеты, образуя защитный экран над южным побережьем Алабамы и зонтик, который должен уберечь в этот ясный летний день военную базу возле Пенсаколы и население города. Затем яростные переговоры по всем мыслимым каналам: микроволновым, оптоволоконным, импульсным радиолокационным и прямым зашифрованным. Вся информация отсортирована и упорядочена сетью Главного компьютера, все системы переведены в режим прицеливания и расчета траекторий боеголовок противника.
А потом обморок.
Моего отца привезли из Женевы в Москву на носилках, неподвижного, с закрытыми глазами, но совершенно спокойного внешне. Глядя на него, невозможно было сказать, что его истязала неугасимая боль в голове, что мозг был сдавлен опухолью, лишившей его возможности шевелиться. Его лицо ничуть не изменилось. Казалось, что он просто спал. Но его охватил, к сожалению, не сон.
Мгновения тикающей темноты.
Чекисты работали быстро, слаженно, без суеты, не привлекая внимания многочисленных пассажиров Шереметьева. Со стороны казалось, что обычные люди встречали больного человека. Никому из посторонних никогда не закралась бы мысль, что на каталке лежал профессиональный разведчик, в считанные дни превратившийся из громкоголосого и жизнелюбивого человека в молчаливую и неподвижную куклу.
Вплоть до момента, когда на севере вспыхнуло слепящее солнце и поток ЭМИ залил все датчики, вплоть до этого момента все сбои и аварии были предусмотрены и поправимы. Для такой сверхсовременной компьютерной сети, как ГК355, потеря памяти, датчиков или данных — все равно что холодный душ для человека: бодрит и запускает новые резервы.
В тот день, посреди начавшейся агонии, ГК355 регистрировал одно за другим проявления отчаяния, паники, беспомощности. Все устройства ввода были переполнены информацией: новости, обзоры, сводки, неожиданные требования выполнить повторный анализ данных, им вдогонку — команды обслужить вне очереди.
Судьба…
И вот в разгар этого бурлящего хаоса многочисленные глаза и уши ГК355 стали отказывать. Пьеса, что разыгрывалась снаружи, приводила ГК355 в ступор, он зависал, глядя на мириады ее сцен и событий.
Он находился в шоке. Он, как загнанная мышь, метался в своей детерминированной декартовой вселенной, которая отныне существовала только в его жидкокристаллическом воображении. Искусственный разум, лишенный объекта.
В Женеве, когда он жаловался на всё чаще беспокоившие его головные боли, ему сказали, что он просто перенёс на ногах грипп. Никто не подозревал, что в голове гнездилась непобедимая опухоль, расползавшаяся по мозгу, как пролитые чернила по промокашке. Врач в советском представительстве уверенно заявила, что у моего отца было простое осложнение после гриппа. Обследование в женевском госпитале также ничего не показало, так что не верьте, что хвалёные европейские светила знают всё и умеют всё. Не верьте. Они ничуть не лучше наших, а то и значительно хуже. У них прекрасное техническое оснащение, но в редких случаях одного этого бывает достаточно. Никакая техника не заменит профессионального чутья и умения, которыми обязан обладать настоящий врач.
В этом состоянии — датчики отключены, базы данных порушены, сложная и тонкая паутина логических схем перепутана — он пребывал день за днем.
Итак, отца провезли через отдельную дверь. Рядом с каталкой стояла моя мать, интересная, подтянутая женщина с яркими губами и густо накрашенными глазами. Она почти не обращала на окружающих внимания и бесцветно поздоровалась со мной.
– Здравствуй, Андрюшенька.
И вдруг ГК355 начал оживать. В него была вложена одна процедура, проект, который не успели завершить — помешал тот день. Эта процедура, сама незаконченная, должна была отвечать за самовосстановление.
Я подошёл к отцу и взял его за руку. Он слегка приоткрыл глаза и сделал губами:
С трудом очнувшись, она озирала то, что осталось от ГК355. Но ведь это как-никак Главный компьютер, и, значит, он способен на великие свершения. Только сначала система автоматической регенерации и разблокировки — САРРА — должна была восстановить сама себя.
– Пф-ф-ф-ф…
Для этого понадобилась не одна неделя. Создание вспомогательных устройств — задача неимоверной сложности. Нужны были роботы. Механики, которые выполняют ремонт. Искатели, которые прочесывают кладовые в поисках кабелей, плат и матричных дисков. Педантичные подпрограммы, единственное назначение которых — поиск необходимой информации в длинных холодных коридорах памяти ГК355.
Страшно вспоминать этот звук, выпущенный сквозь сомкнутые губы. Этот звук не имел ничего общего с жизнерадостным человеком, которого я привык видеть. Я ничуть не испугался, увидев отца в таком состоянии. Я был уверен, что его болезнь, пусть и тяжёлая, пройдёт через самое короткое время. Я не допускал мысли о том, что отец мог остаться в таком неподвижном состоянии навсегда. Болезни приходят, чтобы мы побеждали их.
От ГК355 требовалось только одно: объединять разрозненные фрагменты под своим управлением. Единая энергосистема сохранилась, так что в принципе солнечные батареи, подземные запасные реакторы и тепловые элементы работали. Но вышли из строя каналы связи с другими сетями — AT&T, IBM, SYSGEN.
– Пф-ф-ф-ф…
Существует ли еще что-нибудь там, снаружи?
Казалось, он узнал меня, но кисть его руки не отозвалась на моё прикосновение, осталась вялой. Подошедшие доктора ткнули его несколько раз в руку иголками, проверяя рефлексы, но отец никак не отреагировал. Ему было всё равно.
Отсутствие доказательств еще не означает доказательство отсутствия.
– Юрий Васильевич, вы нас слышите?
Он молчал. Он не отзывался на их вопросы. Поэтому я уверен, что меня он узнал. На моё появление он отреагировал движением губ.
ГК355 не может анализировать данные, если они к нему не поступают. Значит, восстановление каналов связи имеет наивысший приоритет. Для миллионов полупроводников, ЦМД-кристаллов, цепных ЗУ, входивших в империю Главного компьютера, должно быть найдено новое применение. ГК355 отсортировал их, разъединил и отстроил заново.
– Пф-ф-ф-ф…
Перво-наперво ГК355 выслал на поверхность передвижные модули. Для надежности все хозяйство ГК355 находилось под землей и было специально упрятано подальше на юге штата Алабама. Рядом отсутствовали предприятия, которые могли бы помешать точности прицеливания. Единственное разумное объяснение тому, отчего взрыв полумегатонной бомбы, отключивший датчики, все-таки произошел, — это городская забастовка в Мобайле.
– Юрий Васильевич, как вы?
ГК355 подчинялся строжайшей директиве. (Странное слово в данном контексте. Директивы дает человек. А где он сейчас? ГК355 сверялся только с биением своего внутреннего таймера.) Ему была дана команда тайно существовать под землей, как крот, и ни в коем случае не обнаруживать себя. Поэтому ГК355 даже не пытался поднять антенны, послать электромагнитный сигнал своим собратьям-компьютерам. Он долго сомневался, прежде чем обозначить свое присутствие на поверхности. Но сама САРРА этого требовала, и он отправил на землю маленьких механических разведчиков.
В этом вопросе слышалась безысходность. Несуразица какая-то… Безысходности не могло быть, но я слышал её в голосах белых халатов.
У них были довольно слабые органы чувств, они ничего не знали о внешнем мире (в отличие от ГК355), и они не могли извлечь никакого смысла из этой лавины звуков, красок, запахов, осадков и излучений, которая обрушилась на них.
Через некоторое время мы уже мчались в машине.
Многие вообще не вернулись. Остальные поломались. Лишь единицам удалось собрать информацию своими оптическими, инфракрасными и ультрафиолетовыми сенсорами и вернуться под землю. Эти датчики быстро выходили из строя под действием отравленных осадков и ветров.
– Вот как, оказывается, бывает, – произнесла вдруг мама.
Акустические датчики оказались покрепче. Но ГК355 не мог понять тех звуков, которые регистрировали их крошечные ушки.
Она не сказала, что всё рухнуло, так как в то время никто из нас ещё не знал, что это конец. Её лицо сосредоточенно застыло.
Чем больше он вслушивался, тем больше недоумевал.
В институте нейрохирургии имени Бурденко у отца сразу определили опухоль головного мозга в левой височной доле. На следующий день знаменитый хирург Коновалов (говорят, у него волшебные руки) приступил к операции.
Джонни
Может, наконец-то я вернусь домой.
Прошло уже много времени с Того дня. Я перехожу от одних людей к другим. Я хочу только одного — вернуться в Фэйрхоуп, к маме с папой, больше мне ничего на свете не нужно.
***
Никто не хочет мне сказать, что с мамой и папой. Все просто успокаивают меня. А сами наверняка думают, что они умерли.
Сейчас собираются пойти куда-то, где много-много компьютеров и все такое. Мистер Акерман хочет поговорить с какими-то людьми там.
Отматывая киноплёнку памяти к далёким дням детства, я удивляюсь себе.
Про маму с папой они вообще не вспоминают, будто бы их нет на свете.
Всего-то восемь миль, а собираются — как на Северный полюс.
Когда отец впервые сказал мне, что он работает в разведке, я не обратил на это внимания. Не то чтобы я не поверил ему – я привык ему верить, я верил, пожалуй, только ему, так как он никогда не обманывал меня – я просто не сумел осознать этого. Мне было тринадцать лет, я рос в тепличных условиях, и понятие «шпион» было для меня частью какого-то недосягаемого, если не вовсе вымышленного мира, очень героического, но не имевшего ни малейшего отношения к действительности. Он заметил мою странную реакцию и принял её, как я думаю, за недоверие. Ведь любой нормальный мальчишка непременно пришёл бы в восхищение от такой информации. Отец – разведчик! Разве это не удивительно? Разве не здорово? Разве не почётно? Но я, судя по всему, не отреагировал должным образом, и отца, видно, задело отсутствие восторга во мне. Реакция оказалась слишком вялой.
ГК355
Помню, мы ехали однажды на поезде отдыхать в Крым. В купе не было посторонних, и отец показал мне своё служебное удостоверение, чтобы я убедился в его честности.
Он изнемогал в бесконечной череде пустых мгновений.
– А ты не верил мне.
В современные компьютеры встроены столь сложные программы управления и анализа, что со стороны человеку кажется, будто у машины имеются собственные потребности. ГК355 был отрезан от внешних каналов, информация извне не поступала.
Он ошибался. Верить-то я верил, но сразу же выбрасывал из головы эту информацию. Я просто не понимал, о чём шла речь, поэтому и в тот раз в моей голове не отложилось, что мой папа – офицер разведки. Ведь разведчику полагалось гонять на автомобиле с пистолетом в руке, сигать с крыши на крышу, отрываясь от погони, прятать своё лицо под наклеенными усами и бородой да и вообще вести совершенно иной, особенный, таинственный образ жизни. Я видел фильмы про настоящих шпионов, а папа был обыкновенным человеком. Он ни от кого не прятался, каждое утро отправлялся на работу, как и все другие папы. Обожал общество, всегда был душой любой компании. Он не отличался ничем особенным. Залысина, тяжелеющий с годами живот, отсутствие стальных мышц, привычка много выпивать…
Никто не пытался связаться с ним. Не исключено, что на всей земле сохранилась только одна функционирующая единица — ГК355.
Через два года после этого я попал в интернат КГБ и там впервые услышал слово «чекисты», употреблённое по отношению к нашим родителям. Было 20 декабря. Нас, старшую группу школьников, пригласили в класс для торжественного собрания. Пришёл чей-то отец и выступил перед нами с небольшой речью, начав её так:
Персонал, который его обслуживал, куда-то эвакуировался в первый же час войны. ГК355 отрубился вскоре после того, как огромные двери закрылись, выпустив последнего человека. Наружная охрана, которая совершала обход каждые шесть часов, тоже не появлялась. Очевидно, их вывел из строя тот же взрыв, который испортил датчики ГК355.
– Вы, дети чекистов, должны помнить…
Все, чем он располагал, — это весьма скудная информация о первых мгновениях войны. Его огромные библиотеки пустовали. И все-таки он должен понять, в каком положении находится.
Он говорил без лозунгов, без ярких слов, обыденно, не рассказывал никаких приключенческих историй, но слова «дети чекистов» меня потрясли. Впервые в моей голове увязалась в одно ясное целое многолетняя история Советского Союза и жизнь моего отца (стало быть, также жизнь моей матери и моя собственная). Чекисты! Это слово вдруг сразу подвело под работу моего отца мощный фундамент. Одно слово расставило по своим местам всё, что оставалось для меня смутным раньше. Чекисты! Это революционные кожанки, маузеры в деревянных кобурах, ловля бандитов и прочее, прочее, прочее, от чего захватывало дух… Кинематограф внезапно ожил. Персонажи, рельефно смотревшие на меня с чёрно-белого экрана, обрели плоть, вес, смысл. За ними тянулся шлейф героической истории.
И, что самое главное, ГК355 стремился что-то предпринять.
Печально, что я осознал всё это через призму чужих слов. Получается, что я должен был услышать это от постороннего человека, чтобы понять, что такое «разведчик», а не от близкого мне отца.
Выход ясен: нужно определить состояние внешнего мира, пользуясь декартовым методом. Он построит исчерпывающую математическую модель этой войны и выведет из нее те гипотезы, которые максимально вероятны при минимальных данных.
Чекисты! Как много таилось в этом слове!
Иначе говоря, обладая знаниями об атмосфере, окружающей среде и океанах Земли, он сможет путем моделирования воспроизвести события, которые произошли в мире. Так он и сделал. На это ушло больше месяца.
Только теперь я обратил внимание на висевшую под стеклом в проходной нашего интерната бумагу с перечнем правил посещения. В заголовке присутствовали слова «комитет государственной безопасности».
БАД
Пришлось перетащить эту, как ее там, кривокамеру в грузовик, на платформу.
Получалось, что все окружавшие меня интернатские ребята были детьми разведчиков, детьми чекистов, детьми никому неведомых героев. А у Толика Нукина, круглолицего, вечно потного, совершенно обыкновенного, отец, оказывается, был нелегалом! То есть он жил в чужой стране под чужой фамилией вместе с женой, прикрывался чужим гражданством, говорил только на чужом языке! До меня вдруг дошло, что Толик не видел родителей уже несколько лет, получал письма и подарки от них исключительно через куратора, а когда им пришёл срок возвращаться, он неожиданно узнал, что у него появился братик, что братику уже исполнилось два годика и вообще много разного…
1. Нашел грузовик.
Дети…
2. Там в ремкомплекте отыскал домкрат.
3. Раздобыл подставки — подложить под эту кривокамеру вместо ножек.
Мы были самыми обыкновенными детьми: хулиганили, дрались, приворовывали… Ваня Курлаков неоднократно попадался воспитателям в пьяном виде после посещения ближайшей разливочной, устраивал потасовки и был в конце концов отчислен из интерната, а после школы загремел в тюрьму. Стасик Ленский тоже постоянно дрался, не в силах сдержать свою страсть к боксу, регулярно вышибал кому-то зубы. Олежка Малицев лазил по водосточной трубе подглядывать за девочками в бане. Внук директора нашего интерната крал, как поговаривали, всё, что подворачивалось ему под руку (Правда ли это? Одно время я водил с ним дружбу, а потом начал демонстративно сторониться его. Стыдно, но так было). Его звали Миша, он умер от рака крови через несколько лет после окончания школы. Однажды он явился ко мне во сне и сказал, что вскоре всё закончится. Я решил, что речь шла о смерти. Миша успокоил, что это не больно и что похоже на день рождения. Я не умер, но в означенный день потерял сознание, – видно, я не совсем верно понял его слова (или он так пошутил).
4. На ножках заодно и стоять ровнее будет.
Дети чекистов…
5. Привязал хреновину тросом к платформе, затянул покрепче.
Моя голова шла кругом. Для меня это был год, когда я впервые остался без родителей и попал в московскую школу, о которой не имел ни малейшего понятия. В Москве, столице СССР, царили совершенно чуждые мне нравы, дикие нравы. Я воспринял Москву как инородный мне город, родина моя казалась мне чужой страной.
6. Сьюзен сказала — не годится, чтоб ее парень там внутри трясся, а то проводки повыскакивают. Значит, нужны амортизаторы.
7. Кривокамера высоко покачивается, как пляжные машинки на заливе.
Я вырос в Индии в тепличных условиях. В советской «колонии», в нашем так называемом Городке, не было драк между детьми. Если случалось кому-то из мальчишек схлестнуться, то родители быстренько надевали узду на своих буянов. В Москве же синяки и кровоподтёки оказались, как я быстро усвоил, делом не только привычным, но и само собой разумеющимся. Дрались прямо в школе, не страшась никаких наказаний, могли схватиться даже не в скрытом от посторонних глаз грязном туалете, а непосредственно перед входом в классную комнату, нанося удары тяжёлыми жёлтыми пряжками хлёстких кожаных ремней. Когда я впервые увидел драку, где ребята лупили друг друга ремнями, сгрудившись на лестничной клетке, я остолбенел, не мог поверить, что такое может происходить в действительности.
8. Парень там внутри почти заморозился и плавает в какой-то жидкости. Вода расширяется, когда замерзает. Поэтому кубики льда плавают в коктейле. В кривокамере температура чуть выше нуля.
9. Весь фокус в том, что в таком холоде организм не разлагается. Сердце делает один удар за несколько минут, так Сьюзен говорит.
Рассказывают, что в Приюте (так мы называли наш интернат) тоже было принято драться – «утюжить» новичков в знак «гостеприимства». Не знаю, как именно их обрабатывали, может быть, пропускали сквозь строй, может быть, заставляли новичка драться с самым сильным, обрекая на проигрыш. Мне посчастливилось не испить той чаши, и причины мне не известны. Воспитатели рассказывали моей матери, когда я уходил из интерната, что я завоевал признание ребят тем, что умел рисовать. Сейчас меня это очень удивляет: неужели умение рисовать может кому-то казаться недосягаемым искусством? Впрочем, если это так, то вполне возможно, что мои способности показались ребятам своего рода волшебством (как для дикарей). Как-то я придумал забаву: рисовал карандашом картинки, в которые помещал вырезанные из фотокарточек лица ребят. Карандашом я работал так, чтобы штрихи абсолютно точно соответствовали яркости и тону фотографии, дабы между фото и рисунком не различались границы. Это нравилось всем, от многих даже поступали заказы на тот или иной сюжет, в котором они хотели бы увидеть себя. Может, это и было то, о чём говорили воспитатели? Повторяю, что я не знаю причины, по которой меня не тронули, но как бы то ни было, меня не поколотили, как того требовали правила Приюта. Я полагаю, что в то время изменились нравы старшеклассников, поэтому новичков перестали бить. По крайней мере, за время моего нахождения в Приюте я не видел, чтобы поколотили хотя бы кого-нибудь из новоприбывших, хотя серьёзные драки при «выяснении отношений» случались.
10. Трудно найти газ для этой штуки — вот проблема.
Той же осенью я впервые увидел по телевизору «Семнадцать мгновений весны». Невозможно передать всю глубину охвативших меня переживаний. Прежде я не видел ничего подобного. Тяжесть работы, которую выполнял Штирлиц, придавила меня. Невольно я стал ощущать, что мой отец, хоть и не работавший нелегалом, выполнял столь же трудные задания, как и экранный полковник Исаев. И родители всех окружавших меня мальчишек и девчонок тоже. Глядя на актёра Вячеслава Тихонова и слушая песню «Мгновения», я едва не плакал. Чувства переполняли меня, однако поделиться ими я не осмелился ни с кем, побоявшись, что буду зачислен в категорию «хлюпиков».
МС155
Кто бы мог подумать, что через много лет после этого я сам попаду в разведшколу и увижу собственными глазами «кухню», где готовят «шпионов»? Увижу, вдохну запах этой профессии и подам рапорт об увольнении…
Как многие и боялись, эту войну развязал сумасшедший.
Им оказался не главнокомандующий. И не капитан подводной лодки. Это был глава государства — но какого, теперь установить невозможно.
***
Ясно только, что не президент сверхдержавы. Сначала, с интервалом в полчаса, было выпущено семь ракет среднего действия. Три запуска с подводной лодки произвели США, а четыре — СССР.
Удар был направлен против определенных военных объектов, где сосредоточены основные командные, коммуникационные и интеллектуальные ресурсы, т. е. эту атаку можно отнести к классическому типу С31. Центры управления взорвались, кабели расплавились, электронное оборудование стоимостью в миллиарды долларов превратилось в радиоактивный хлам.
Моего отца звали Юрий Васильевич, но для большинства друзей он был просто Юрвас.
Государства среагировали на ситуацию приведением всех вооруженных сил в полную боевую готовность. Главные надежды возлагались на межконтинентальные баллистические ракеты, выведенные на орбиту. Эта система состояла из тысячи малых ракет, которые вращались по сложной траектории вокруг Земли, от полюса до полюса, и охватывали все возможные стартовые площадки на поверхности земного шара. На ракетах имелись инфракрасные и микроволновые датчики, связанные с процессором, который мог бы пилотировать космический корабль до Плутона, используя всего треть своей мощности.
Его отец, то есть мой родной дед, погиб на фронте. Однажды я обнаружил среди старых бумаг и фотографий аккуратно сложенное и обветшавшее на складках письмо с фронта, написанное медсестрой, адресованное моей бабке и сообщавшее о смерти моего деда. Простенькое письмо, бесхитростное, но такое важное, такое весомое.
Эти ракеты были приведены в действие немедленно — но не обнаружили целей.
Сеть С31 была повреждена. В течение двадцати минут тысячи мужчин и женщин старались сохранять хладнокровие, сопротивляясь панике.
«Здравствуйте, уважаемая Галя. Простите, что я так вас называю, я не знаю вашего полного имени. Это имя я нашла написанное на фотокарточке и решила вас так называть. Я вам хочу сообщить, что ваш муж в одной из крупных операций был ранен в живот с повреждением толстого кишечника. Хирургическая операция длилась более двух часов и закончилась благополучно, после чего больной жил четыре дня. Но, видно, болезнь сильнее всех оказалась и взяла верх себя… в пять часов… мая 1943 (уголок письма с точной датой оторван) ваш муж скончался. Я представляю, как тяжела для вас утрата. Мне тяжело писать об этом, но я считаю своим долгом сообщить вам об этом. Вместе с небольшой запиской отсылаю вам фотокарточки, найденные у него. Деньги в сумме 345 рублей я вам послала по почте. Писала медсестра Зина Самойлова. Сообщите мне, что получили вы письмо и деньги».
Но все рухнуло. Советский радар ошибочно принял обратное рассеянное излучение от бомбардировщиков, которые направлялись на север Канады, за вереницу боеголовок.
Есть и другое письмо от этой медсестры; конверт из обычного тетрадного листка в клетку сложен треугольничком, украшен тремя круглыми почтовыми штемпелями и квадратной печатью «ПРОСМОТРЕНО Военной Цензурой, 15».
Советские военные решили, что американцы промазали и находятся в растерянности из-за своей неудачи, но скоро опомнятся и предпримут вторую атаку.
Громоздкая бюрократическая система во главе с Центральным комитетом, которая управляла динозавром под названием СССР, разворачивалась, конечно, медленно — но все же теряла минуты, а не часы. Советский Союз не желал вторично подвергаться внезапному нападению, как в войне с Гитлером. В случае атаки от советского командования требовалось немедленно нанести ответный удар, чтобы уничтожить противника и не допустить войны.
«Здравствуйте, дорогая и уважаемая Галина Николаевна! Сегодня вместе с вашим письмом получила ещё два таких письма. Все они почти одного содержания. После каждого больного, пролежавшего в моей палате и умершего на моих руках, я сообщаю по адресу, хотя такие вести для дома не совсем приятные, но если родственники не будут получать от них письма, то будет гораздо тяжелее. Поэтому я сразу сообщаю об полной утрате. Это не потому я пишу, что долг этим заниматься. Я пишу потому, что понимаю, в каком положении остаётся семья, и сочувствую все её трудности. На днях я получила письмо с фронта, в котором мне сообщили, что умер от тяжёлого ранения мой брат. И я в лице моего брата представляю каждого больного, попавшего на моё лечение. Я делаю самую почётную работу, помогаю людям вернуться к жизни, но когда бывают такие случаи, когда умирают люди, бывает очень тяжело смотреть на это зрелище. Я глубоко сочувствую вам, уважаемая Галина Николаевна, утрата в вашей дружной семье очень отразится на вашу жизнь, а тем более на будущность вашего сына. Пишите мне, я вам с удовольствием буду отвечать на все заданные вопросы. Спасибо за приглашение в гости. Я сама москвичка и после окончания войны, безусловно, к вам зайду и поделимся вместе мыслями. До свидания! Дорогая Галина Николаевна, привет вашему сыну Юрику и мамаше вашей. С горячим дружеским приветом Зина. 8.6.43».
В Советском Союзе не разделяли американской доктрины взаимно гарантированного уничтожения. Там полагали, что удастся уничтожить только военные силы противника, необходимые для ответного удара. При этом американское население не пострадает, если только военные объекты удалены от городов.
Итак, соображения безопасности требовали срочных мер, пока США не вышли из замешательства.
Меня поразила мысль, что эта медсестра, возможно, жила какой-то удивительной жизнью, переписываясь с родственниками своих погибших подопечных. Возможно, после войны она встречалась с жёнами, сёстрами и детьми тех солдат, которые скончались на её глазах, и была для многих людей единственной связующей нитью между живыми и мёртвыми – нитью, которую может ощутить лишь тот, кто прошёл через горе таких утрат.
Советский Союз решил предпринять также атаку типа С31. Из шахт на Урале и в Сибири вылетели сотни ракет, способные поражать цель с точностью до ста метров, и взяли курс на Монтану, Дакоту, Колорадо, Небраску и другие штаты.
Их встретила орбитальная система защиты США, которая направила им наперерез поток низкоорбитальных ракет. В результате на девяносто процентов первый советский удар был отражен.
Среди старых писем я нашёл также свёрнутую крохотным конвертиком бумагу, в которой хранилась (и хранится до сих пор) фиалка; на бумаге карандашная надпись, сделанная рукой моей бабушки Гали: «Фиалочки, которые Васенька прислал с фронта». Ничего больше у меня от деда, а у Юрваса от отца не осталось, кроме нескольких потрескавшихся фотографий.
Впрочем, я вру. От деда Василия сохранилась также бумага, которая называется «Выпись изъ метрической книги» (за 1908 год) – большой сложенный вдвое листок, старинный шрифт, выцветшие чернила, неразборчивый крупный почерк.
Анжела
Моя бабушка Галя (мать Юрваса) работала школьной учительницей. Я хорошо помню это здание старой школы из красного кирпича. Как-то раз отец провёл меня по местам своего детства, по закоулкам юности, показал школу и дом. Школа продолжает стоять, а вот дом разрушен. Когда-то тот район назывался Лихоборы.
Сто лет не видала таких ламп, с самого детства. Мистер Акерман разбудил нас еще затемно, до рассвета, — пора, говорит, путь неблизкий. Нам страсть как не хотелось проезжать через Мобайл, никому из нас. Но люди, что шли на восток, сказали — иначе никак не получится: там упала бомба. Там до сих пор до смерти опасно, ну и радиоактивность — само собой.
Юрвас, несмотря на то, что мама его была учительницей, читал мало, рос на улице, тесно соприкасался со шпаной, дрался, мастерил так называемые «самопалы», с которыми наиболее суровые представители шпаны не расставались никогда. Драться он умел, обучившись этому делу в боксёрской школе, но выяснять отношения на кулаках не любил, как сам признавался мне потом. Он говорил, что именно умение пользоваться кулаками нередко подводило его, вселяло излишнюю самоуверенность, заставляло ввязываться в потасовки, в которые ввязываться было нельзя.
Пока мы завтракали, фонарь светил тусклым рыжим светом. На завтрак был говяжий фарш, других консервов не осталось. Яиц, ясно дело, тоже.
Иногда, уже в дни моего отрочества, Юрвас вдруг начинал напевать какую-нибудь блатную песню.
– Откуда ты знаешь такие песни? – всякий раз удивлялся я.
Фонарь у лампы был местами битый, замасленный, с одной стороны стекло совсем закоптилось. Освещал кое-как нашу компанию: Бада с мистером Акерманом, старого Турка и Сьюзен. Целый день Бад возился, пристраивал этот ее ящик на грузовике. Джонни-малыш совсем притих, говорит, если только к нему обратишься, и то — «да», «нет», и все. Мы его прихватили, чтоб довезти до Фэйрхоупа, где его родные, Бишопы, живут — так и так мимо ехать. Откуда нам было знать, что путешествие получится такое веселенькое.
– Эх, Андрюха, – улыбался он, – сколько я этих песен знал раньше! Надо тебе слова надиктовать при случае. А то ведь нынче их нигде не услышишь, канут со мной…
Но не надиктовал, как-то всё не складывалось. Да я и не спрашивал про них, ведь песни мне эти не были нужны. Думаю, что Юрвас на самом деле не вспомнил бы целиком ни одной из этих песен, это он просто чуть-чуть рисовался. Ему хотелось выглядеть в моих глазах немного не таким, какими были остальные дипломаты. Он мечтал о близкой дружбе, о дружественнсти во всём. Вопреки своей профессии, требующей холодности, он был открытым человеком и любил людей. Этим он разительно отличался от моей матери: она не любила людей и не верила никому никогда.
Вид у нас у всех был замученный, чтоб не сказать хуже. Фонарь разгонял темноту, и мне казалось, что где-то по всей земле миллионы людей делают то же самое: жуют при тусклом свете коптилки, думают о прежней жизни и гадают, вернется ли она когда-нибудь.
Я не могу не упомянуть о шпанской молодости Юрваса, ибо она наложила сильный отпечаток на его характер. Впрочем, со шпаной общалось подавляющее число ребят военного и послевоенного времени. Шпану, по сути дела, составляли все ребята. Шпана обитала всюду, в каждом дворе, в каждой подворотне. Наверное, только дети очень высокопоставленных родителей не соприкасались со шпаной. В стране была разруха, нищета, люди пытались выжить всеми доступными способами, и мальчишки не были исключением. Воровали, если подворачивался случай, и дрались, зажав в кулаке медный «пятак», чтобы удар был сильнее.
Старый Турок, он всю дорогу рвется вперед. Эти лентяи вечно так. Сначала он не может раскачаться, но если уж раскачался, ему никак не остановиться. Похоже, что ему тяжелее всего не двигаться, а менять состояние. А если уж он пришел в движение, то всячески показывает — вот, дескать, мне ни капли не тяжело, не то, что вам, и глядит на всех сверху вниз.
И всё же Юрвас вырвался из объятий улицы, чему немало поспособствовала его мать. В то время многие мечтали стать лётчиками, ибо профессия эта была романтической и героической, и моя бабушка Галя поначалу не противилась тому, чтобы её сын пошёл в лётную школу. Об этом периоде жизни Юрваса я почти ничего не знаю. Сохранилось свидетельство (№137), которое гласит, что мой отец «окончил курс первоначального обучения на самолёте ПО-2 и получил звание пилота, без отрыва от производства при Московском Аэроклубе, сдал государственные зачёты с оценкой по лётной практике (четыре) по теории (четыре)». Юрвас утверждал, что после аэроклуба ему стали видеться сны, в которых он простирал руки в стороны и поднимался над землёй, как птица. Сохранилась блёклая фотография, на которой отец запечатлён в толстом комбинезоне и кожаной «лётчиской» шапке с опущенными ушами. Фотография – странная штука. Вглядываешься в неё, и кажется, что вот-вот откроется перед тобой некая тайна, скрытая за границами фотоснимка. Смотришь, смотришь, погружаешься в другое время, почти слышишь звуки, принадлежащие той эпохе, но тайна всё-таки не открывается, границы фотографии остаются неизменными.
Бад завел мотор и старался рулить как можно осторожнее. Я ни грамма не удивилась, когда Турок уселся в заднюю машину с мистером Акерманом и с умным видом, будто знает дорогу, стал давать указания. А мистера Акермана это, ясно дело, бесило, и они слово за слово сцепились друг с другом.
Авиационная эпопея кончилась быстро. Его мать, ни с того ни с сего вдарившись в истерику, вынудила Юрваса оставить лётную школу.
– Ты непременно разобьёшься! Все лётчики бьются!
Джонни
Он ушёл из аэроклуба и поступил в МВТУ имени Баумана.
Как же они мне надоели! Понятно, родственники. Но я ехал к ним погостить на недельку, а вовсе не на всю жизнь. До чего противный этот мистер Акерман, терпеть его не могу. Старина Турок сказал: «На первый взгляд его слова — чистое золото, а приглядишься — булыжник». В самую точку попал.
Бабушка Галя вышла замуж за Адама Григорьевича Лосева, который нежно полюбил Юрваса. Мой отец отвечал ему взаимностью и называл папой. Я же называл его дедом, как настоящего, кровного моего деда. Когда отец впервые сказал мне, что Адик (Адам Григорьевич) ему не настоящий отец, я пропустил эту информацию мимо ушей, настолько она не имела никакого значения для меня. Я даже не обращал внимания на то, что отчество Юрваса не совпадало с именем моего деда. Для меня это было совсем не существенно.
Думают, я — девятилетний ребенок и говорить не умею. Еще как умею. Вот что я скажу.
Они не знают, что делать.
Потом бабушка умерла. Я был маленький, и ничего по этому поводу сказать не могу. Я ничего не помню о её смерти, впрочем, как и о её жизни. Её смерти для меня просто не было. Бабка осталась для меня только в словосочетании «баба Галя».
Они думают, что мы непременно умрем. А я так не думаю.
Много позже я узнал, что она покончила жизнь самоубийством, бросившись под поезд. Причины мне не известны. Думаю, что и Юрвас не знал о них ничего толком. Иногда он говорил, что она закатывала Адаму Григорьевичу страшные истерики. Может быть, она была ревнивой? Не знаю. Но Юрвас всегда помнил о том, какой была её смерть. И помнил, что ей было примерно пятьдесят лет. Это настолько упрочилось в его памяти, что он боялся пятидесятилетнего рубежа. И ещё он предупреждал, чтобы его ни в коем случае не хоронили в могиле матери. Он был атеист, но мать-самоубийца, пусть даже давно превратившаяся в прах, пугала его. Он настаивал на том, чтобы его положили в могилу его бабки, то есть моей прабабки. Он скончался в пятьдесят лет. Случайность ли это? Или же он настолько смог внушить себе, что этот возраст был для него предельным?
Анжела перепугана и думает, что только Бад может нас спасти.
Когда он попал на службу в КГБ, он нигде не упомянул о том, как оборвалась жизнь его матери. Он не без оснований полагал, что такая информация могла бы отрицательно сказаться на его характеристике: кандидат проходит тщательную проверку и может быть «отсеян» по самым незначительным причинам. Меня, например, проверяли более полугода, когда я готовился к поступлению в КАИ, хотя я был сыном чекиста (то есть из «надёжной» семьи, из «своих»), и получил рекомендацию «с самого верха». Впрочем, в серьёзности отбора нет ничего удивительного.
А Бад, он не болтает лишнего, он помалкивает.
Однако вернусь к моей бабке и последствиям её гибели. После смерти Юрваса его коллегам пришлось заниматься документами на её могилу.
Голову опустит, лоб наморщит и думает, думает изо всех сил. А когда лоб перестанет морщить — значит, готово, додумался. Мне он нравится.
Иногда мне кажется, что старому Турку на все наплевать. Что он сдался. А другой раз — нет, во все въезжает, все понимает. И посмеивается. Он часто спорит с мистером Акерманом, и глаза у него смеются.
Дело в том, что не только он не хотел, чтобы его хоронили в могиле матери, не только он боялся лежать вместе с самоубийцей. Адам Григорьевич тоже боялся этого и берёг могилу моей прабабки для себя. Поэтому, когда потребовались бумаги на её могилу, Адам Григорьевич поспешил сказать, что ему не удалось найти их у себя. Тогда к нему пришли люди с работы отца и в считанные минуты нашли необходимые документы. Надо полагать, что он был немало перепуган, когда в его крохотную квартирку вторглись комитетчики и принялись рыться на полках и в ящиках.
В общем-то, все они ничего, нормальные. Домой меня все-таки везут.
Не знаю, как выглядели эти недолгие поиски, но могу хорошо представить чувства человека, из памяти которого не успели изгладиться годы сталинского режима и к которому приходят фактически с обыском сотрудники столь серьёзной службы. Пусть не с обыском, пусть ничем не угрожая, пусть без хамства, но сам факт присутствия гэбэшников в квартире и унизительная процедура «прочёсывания» ящиков стола и шкафов…
Кроме Сьюзен, конечно. У той глаза вечно бегают, словно она привидений видит. Совсем чокнутая. Я стараюсь даже не смотреть в ее сторону.
Именно этот инцидент положил конец нашим отношениям. Дед почему-то озлобился и на меня. Или не озлобился, а просто затаился внутри себя, сжался в комок. Как-то я привёз ему большую бутылку водки и что-то из папиных вещей на память. Дед посидел со мной за столом, а затем и спросил как-то недобро.
Турок
– Ну, что тебе надо?