Зимой он ушёл поначалу на Белую Реку, где устроился в пустующей бревенчатой избе. Неподалёку от задней стены он обнаружил маленький холмик с размокшей дощечкой, на которой с трудом угадывались остатки вырезанной эпитафии.

Баку был нужен запас жира на зиму, и он счёл себя самым удачливым человеком, наткнувшись на медвежью берлогу на второй день своего пребывания в избе, когда отправился на охоту. То, что берлога была обитаема, Бак понял с первого взгляда. Медведь забрался туда через узкий проход и прикрыл отверстие ветками и мхом. Осторожно приподняв ветви, он заглянул в берлогу. Изнутри сильно пахло зверем.

– Чудесно, – прошептал Эллисон и отступил на несколько шагов, чтобы сделать небольшой факел, с помощью которого намеревался выгнать медведя из его землянки.

Запалив факел, Бак приготовил винтовку, проверив наличие патрона в стволе, и шагнул к берлоге. Если бы у него был помощник, Бак чувствовал бы себя увереннее, но он был в полном одиночестве. Сердце учащённо билось. Он собрался с духом и бросил пылающий факел внутрь. Едва освободившись от горящей палки, Эллисон кинулся прочь от медвежьего жилища. Он успел сделать не более пятнадцати шагов, когда услышал злобное ворчание, а затем и рёв медведя. Убегать дальше было невозможно. Бак повернулся и поднял винтовку к плечу. В следующую минуту медведь выбрался из берлоги. Шерсть его ощетинилась, от правого бока валил дым. Отряхиваясь, огромный зверь остановился. Он не понимал, что произошло, и всё ещё находился в полусне.

Эллисон плавно потянул спусковой крючок, и медведь опрокинулся на бок, дрыгая лапами. Бак передёрнул затвор и, продолжая держать медведя на прицеле, приблизился к нему. Язык вывалился из пасти медведя, уши едва заметно шевелились. Но то были последние движения огромного зверя.

– Хороший выстрел, – похвалил себя Бак.

Он ловко свежевал тушу, отделил жир от мяса и внутренностей и наполнил им две большие кожаные сумки. С трудом передвигаясь по глубокому снегу, он вернулся к избе и приготовил лошадь, чтобы на ней перевезти медвежье мясо в дом. Небольшие куски он оставил в качестве приманки для волков и койотов, надеясь, что к утру в его капканы попадётся не один пушистый хищник.

Наслушавшись всевозможных историй золотоискателей, он решил попытать счастья в намывании золотого песка. Дело это, однако, оказалось совершенно для него незнакомым и неинтересным. Бак продержал лоток в руках не дольше двух дней, после чего раздражённо забросил его в дальний угол избы.

– Глупость какая! Куда приятнее бить зверей и продавать их шкуры.

Махнув рукой на профессию старателя, Бак Эллисон жил в своём доме ещё месяц, затем затосковал, собрал пожитки и перебрался в лагерь Лакотов, где его тепло встретили члены индейской семьи. Отцу и двум своим близким друзьям он привёз в подарок по длинноствольному ружью, а старейшине общины преподнёс широкий пояс с пристёгнутой кобурой и большим барабанным пистолетом. Множество гостей собиралась в типи Жёлтой Птицы послушать длинные повествования о жизни Далёкого Выстрела среди бледнолицего народа, и белые люди казались дикарям странными существами, которых Великий Дух лишил за какие-то провинности разума и смысла жизни.

Сам Эллисон не решился бы в те дни сказать, что за чувства поселились в нём после недолгой жизни рядом с Бледнолицыми. Чувств было много, и разобраться в них сразу не получилось. Его постоянно беспокоили хмурые сновидения, в которых он бродил из одной палатки в другую, то и дело натыкался внутри на бревенчатые стены, которых никак не могло быть в индейском жилище, а сквозь сложенные брёвна протискивались сверкающие стволы винтовок и стреляли Баку в лицо… Привыкший, как все индейцы, видеть в каждом сне важные знаки, Бак решил, что отныне дорога беспрестанно станет приводить его в мир белых людей, и мир тот не сулил ему ничего доброго…



ПО ЧУЖИМ СЛЕДАМ (1861)

1



В марте, который Лакоты называли Месяцем-Снежной-Слепоты, Бак Далёкий Выстрел повстречал партию странных пришельцев, которые искали в земле какую-то руду. Они устраивали базы, строили нехитрое жильё, ставили какие-то ориентиры в лесу, что-то постоянно записывали и чертили в толстых тетрадях. Они предложили Баку заниматься заготовкой провизии для их геологической экспедиции. Это было для него обычным делом, заниматься которым приходилось в любом случае. Поэтому Бак принял предложение. Геологи оказались людьми весьма спокойными и в большинстве своём добродушными. Они с интересом расспрашивали его об индейских племенах, любопытствовали, шутили, возмущались.

– Но как же так? Ты утверждаешь, что твои краснокожие друзья это добрые и честные люди. Откуда же тогда жестокость? Откуда отрезанные ноги и головы?

– Такова война, – отвечал Бак, посасывая трубку, – Лакоты часто вспоминают, что белые люди пришли в этот край нищими. Красный человек поверил белому, накормил, не убил. Однако поселенцы обманули. Они твердили о Христе, о мире, о любви, но в душе таили совсем иное. Они стали теснить здешние племена, а кто же согласится с тем, чтобы его гнали с собственной земли? Тогда белые стали покупать землю. Но индеец не понимает, что такое покупка. В его голове не укладывается, что землю можно продавать. Земля – это мать, из которой и на которой произрастает абсолютно всё.

– А мне кажется, что твои индейцы очень похожи на животных по своей сути. Они, разумеется, люди, но душа у них от животных.

– Животные для индейца – родня, соплеменники, братья.

– Волк и олень не братья друг другу, – злобно возразил рыжий парень, – как же вы можете брататься со всем зверьём?

– У нас общий дух…

– Вот я и говорю, что вы – животные, – проворчал тот же хмурый голос.

Как-то во время очередного перехода на место новой стоянки геологи совершенно выбились из сил. Многие из них не раз уже выказывали своё неудовольствие, не слишком привыкшие к кочевой жизни, а в этот раз усталость сделала их особенно раздражительными.

– Сделаем остановку здесь же, – решил начальник партии.

– Здесь невозможно, – возразил Бак.

– Что нам мешает? – резко воскликнул кто-то из-за спины Эллисона.

– Тут слишком открытое место. Посмотрите сюда. Видите примятую траву? Тут совсем недавно проходили лошади, это может быть военный отряд.

– Я дальше не пойду, ни шагу не сделаю! – веско сказал кто-то. – Если ты, Бак, утверждаешь, что знаешь краснокожих, то как-нибудь сумеешь столковаться с ними. Разъяснишь им, что мы не мерзавцы какие-нибудь, а мирные граждане.

Бак пожал плечами. Белые люди не переставали удивлять его своей беспечностью.

В следующую секунду раздался выстрел. Бак резко обернулся на звук и увидел в руках одного из спутников поднятое ружьё.

– Зачем? – крикнул Эллисон.

– Там стояла антилопа, – послышался ответ.

Эти люди привыкли поступать безрассудно. Они бросались за первой попавшейся дичью при каждом удобном случае. Они частенько загоняли своих лошадей и мулов, забывая о том, что лошадям в прерии всегда нужно было сохранять силу на случай непредвиденной скачки.

– Вы не умеете смотреть вперёд, – хмуро сказал Бак.

– Думать о безопасности должен ты, Эллисон, на то мы тебя и наняли, – ответил ему рыжий парень. – У нас полно своих забот.

– Глупо отделять одну заботу от другой. Мир хоть и состоит из отдельных тропинок, но все они спутаны, как нити, в единый клубок, – покачал Эллисон головой.

На следующий день он возвратился с охоты и обнаружил всю геологическую партию перебитой. Похоже было по следам, что на них напали индейцы из племени Черноногих. Бак не ощутил ни малейшего расстройства, глядя на окровавленные тела белых людей. Он знал, что они были чужеземцами, копались в земле, выискивая что-то такое, что могло привлечь других белых. Они были беззлобными, не проповедовали насилия, но даже своим безобидным образом жизни они сеяли в девственном краю беспокойство. Новый пришелец означал ещё один бревенчатый дом, заборы…



2



В августе Бак появился в Ливенворсе и услышал, что между американцами завязалась страшная драка. Южные штаты подняли мятеж против Севера.

– Мистер Линкольн решил выпустить черномазых на волю, чтобы они без разрешения прыгали с дерева на дерево, – втолковывал Баку осунувшийся солдат, вероятно, улучивший свободную минутку или драпанувший самовольно из казарм в город, чтобы отвести душу за стаканчиком. – Вот мы и отдуваемся за него, головы под пули подставляем.

Бак отошёл от стойки и устроился за столом в углу помещения. Салун гудел, источая наваристый запах спирта, табака и бульона. Над поверхностью грязных столов сновали мухи. Громко дзынькали стаканы, скрипели стулья, кто-то перебирал пальцами по клавишам пианино, насвистывая при этом.

Неожиданно за центральным столом, где перешёптывалась толпа зрителей возле игравших в карты и густо клубился сигарный дым под свисавшей лампой, голоса раздражённо повысились. Отодвинув стул, поднялся прилизанный мужчина.

– Я тебя удавлю, будь я трижды проклят! – рявкнул другой человек, следом вставший из-за стола, схватил первого за плечи и бросил на пол. – Хейг, я от тебя и костей не оставлю!

Посетители загалдели. Задвигались стулья. Хейг поднялся с пола, качнулся, выпрямился. Он потирал ушибленное плечо и щурился на противника. Тот, правильно сложенный, длинноволосый, с двумя револьверами на поясе, стоял перед ним на широко расставленных ногах и что-то тихо говорил. Пару раз он продвинулся к Хейгу на полшага. Кто-то схватил его за руку, но он отряхнул чужие пальцы и опять свалил Хейга ударом кулака.

– Это Джеймс Батлер Хикок, – шепнул на ухо владелец заведения, видя любопытство на лице Бака, – его называют Диким Биллом. Судили за жестокое убийство целой семьи, но почему-то он остался невредим. Возможно, врут. Может, не судили. Теперь он служит в форте Ливенворс главным погонщиком и разведчиком.

Дикий Билл перешагнул через рухнувшего картёжника и в дверях салуна задержался.

– Часы ты у меня не выиграл. Ты шулер, поэтому я хочу получить часы обратно, – сказал он.

– Нет! – Хейг сплюнул на пол и покачал головой, не то подчёркивая свой отказ, не то приводя себя в чувство после удара.

– В девять я должен быть в штабе, – продолжал Билл, – поэтому часы мне нужны к восьми.

– В это время мне самому потребуются часы, – откашлялся Хейг – У меня свидание, мне нельзя опаздывать.

В салуне затаили дыхание. Никто не шевелился, никто не позволил себе скрипнуть половицей под ногой. Тишина напряжённо вздувалась.

– Я буду ждать тебя на улице. – Билл повернулся и вышел. Громыхнули его сапоги по лестнице, и салун загудел. Взрыв голосов, советующих и сочувствующих, охватил картёжника. Бак прошёл сквозь толпу и посмотрел через непротёртое стекло на улицу. Билл Хикок сидел на ступеньках магазина на противоположной стороне улицы. Бак видел на его лице маску подчёркнутого равнодушия.

– Хейг, я видел, как Хикок стреляет, не связывайся! – крикнул кто-то.

– А мне плевать! Почему меня должны называть трусом?

– Потому, что лучше называться трусом и быть живым, чем лежать без признаков жизни в деревянном ящике.

Хейг отмахнулся и вышел на веранду.

– Разве уже время? – поднялся Билл и шагнул вперёд. – Почему ты торопишься, Хейг? Жизнь не следует понукать. Ты умеешь передёргивать карты лишь за столом, приятель, но сейчас ты поймешь, что не везде получается быть шулером.

– Пошёл ты… – Хейг заговорил невнятно, будто простуженным голосом заурчал бродяжный пёс. В руке его тускло мерцал револьвер. Он поднял его и выстрелил. Пуля звонко разбила стекло на другой стороне улицы. Билл остался неподвижен, но правая рука его, словно самостоятельное существо, сделала едва уловимое движение, и сию же секунду клубы пороха окутали его фигуру. Хейг упал на спину, не меняя позы. Его голова тяжело стукнула о порог салуна и замерла. Во лбу несчастного все увидели дырку от пули.

– Кто-нибудь ещё желает последовать за ним? – донёсся голос Билла из вечерней мглы.

Бак не спускал с него глаз. Он был восхищён. Взращённый воинственным народом, который умел ценить храбрость и ловкость, он сразу уловил характер Дикого Билла. Он внутренне аплодировал Хикоку, поражённый его элегантным умением убивать. Совершенно ясно, что Билл рисовался. Ему было лет двадцать пять, впрочем, Бак мог ошибиться на пару лет. Но Дикий Билл оказался куда большим игроком, чем самый заядлый картёжник. И он играл не на деньги. Ставкой была его собственная жизнь. Билл играл в своё удовольствие, смакуя каждое движение, каждый поворот головы. Он был молод и уверен в себе. Он смущал противника уверенностью в глазах, выступая, как актёр на подмостках, будто в действительности ему ничто не угрожало. И Эллисон понимал это. Так же выказывали свою храбрость Лакоты, скача неторопливо перед цепью противника, выставляя себя во весь рост, чтобы доказать свою храбрость и неуязвимость… Дикий Билл совершал показательное действо, а не убийство на арене цирка. Он, казалось, не думал о дуэли. Бак отступил от окна, раздвинув плечом пару неподвижных франтов, и пробрался к двери. Хейг лежал, неподвижно уставившись в перекладину на потолке, и в левый глаз ему стекала из дырки во лбу кровь. Эллисон невольно подумал, что картёжнику повезло, потому что смерть настигла его мгновенно, ведь в прерии смерть была обычно мучительной. Глаз покойника таинственно заполнялся красной мутью. В левой руке мертвеца лежали часы, из-за которых, похоже, разгорелась ссора. Бак нагнулся, забрал часы и спустился бесшумно по ступеням. Он протянул часы Биллу.

– Благодарю, – слегка наклонил голову Дикий Билл, подражая манерам светского человека, но на лице его Эллисон прочёл не благодарность, а досаду. Тень досады, лёгкий налёт пыли, портивший блеск идеальной шлифовки. Действие закончилось, но Билл не получил должных аплодисментов. На сцене появился кто-то ещё.

Ливенворс несколько дней ещё говорил об этой дуэли. Смерть привычна на пограничье, поэтому обычно обсуждали не саму смерть, а виртуозность убийства. Это было единственное, чем могла привлечь к себе чья-то кончина. Дуэли случались часто, головорезы встречались на каждом шагу, таковы были нравы. Смерть была более привычной, чем появление новой женщины в городе. В фортах солдаты зачастую вываливали толпой из бараков и вонючих сараев, когда слышали, что в поселение прикатил очередной обоз, чтобы увидеть живую новую женщину. Жизнь в районах пограничья знала не так много удовольствий, и это накладывало отпечаток на каждого. Мало кто мог похвастать благородством или иными добродетелями, чаще напоказ выставлялись суровость и грубость, потому что такие качества обеспечивали большую безопасность, нежели любовь и ласка. Все соглашались, что убийства были неотъемлемой частью того времени, хотя далеко не все считали это нормальным явлением.

Хейга никто не оплакивал. У могилы, окружённой пыльным жёлтым вихрем, сняли шляпы лишь трое его закадычных друзей.

Когда Бак, проезжая мимо, задержался и высказал стоявшему вблизи сухому старичку своё удивление, что за такое убийство никому ничто не угрожает, он услышал в ответ:

– Каждый вправе защищать свою шкуру, сынок. Этот Хейг ведь с пушкой в руках помер, да ещё успел первым спустить крючок. Вся правда на стороне Дикого Билла. Закон прост: коли ты уверен в себе, так дай себя оскорбить, дай в себя плюнуть, дай в себя выстрелить, но успей шарахнуть из своего револьвера в ответ, пока пуля противника ещё не долетела до тебя. Дай ему быть первым в движении. И тогда никакой судья не сможет угрожать тебе верёвкой.

Старичок раскашлялся и сплюнул густую слюну.

Закон того времени был прост. Если ты боялся, то тебе не следовало поднимать голову. Тебе оставалось лишь потупить глаза, когда тебе наступали на ногу и плевали в лицо. Над тобой грубо посмеялись бы, но ты остался бы жить. Однако если ты хватал за локоть обидчика и требовал удовлетворения, будь то на кулаках или пистолетах, ты должен был знать, что никто не пощадит тебя, окажись ты слабее. Тебя забили бы до смерти, раскрошили бы все кости, разорвали бы внутренности, потому что на твой оскал ответили бы беспощадные звери своим чувством жестокости. И никто бы не спас. Никто не вступился бы, потому что всем известны беспощадные законы пограничья. Если такие законы тебе не по вкусу, тебе следовало просто сойти с тропы и притаиться, потому что других правил Дальний Запад не знал.



3



В форте Ливенворс шумно маршировали солдаты, утаптывая пыльными башмаками и без того плотную сухую землю. Щёлкали по команде затворы винтовок, синие шеренги внезапно ощетинивались штыками, словно дикобраз иглами, и так же быстро винтовки дружно опускались с плеча к ноге, пряча голубые лезвия между рядами людей.

– Если мне не изменяет память, мы встречались, – раздалось за плечом Бака Эллисона, едва он спрыгнул с коня. Он обернулся и увидел Дикого Билла Хикока.

– Привет.

– Похоже, ты из скаутов, – сказал Билл, окинув взглядом одежду Эллисона.

– Нет, но подыскиваю работу в этом духе.

– Сейчас идёт большой набор, приятель, армия нуждается в толковых разведчиках. Не советую упускать такой случай, – сказал Хикок, потягиваясь по-кошачьи, – особенно, когда глаза сидят на нужном месте и знают своё дело. Ты ведь читаешь следы?

Форт гудел, тут и там всхрапывали лошади, раздавались отрывистые команды. Повсюду шумели скрипящие повозки, дружно щёлкали затворы винтовок, шаркали подошвы пыльных башмаков. То и дело слышалась отборная брань, смачные плевки, звонкие оплеухи.

– На днях в Канзас уходит большой военный обоз, – Билл Хикок расправил плечи и оглянулся на скопление крытых фургонов, – могу отвести тебя к начальнику гарнизона. Увидев тебя возле салуна, я сразу смекнул, что ты не из трусливых. Держу пари, что смерть Хейга произвела на тебя не большее впечатление, чем смерть курицы. Ведь ты привыкший к виду крови? Кстати, спасибо за часы. Только не стоило. Это был лишь повод… Не знаю твоего имени…

– Бак Эллисон, – представился Бак, – Лакоты называют меня Далёким Выстрелом.

– Зря ты поднял часы. Ведь я мог тебя ухлопать. Откуда мне знать, что это не была уловка со стороны его дружков? У меня в последнее время нервы расшатались. Едва выпутался из одной истории… Так ты жил с краснокожими?

– Да.

– Долгая история?

– Десять лет.

– А старики твои? – Билл посмотрел на Бака очень внимательно.

– Вся семья убита. Лакоты вырезали весь обоз. Тогда я к ним и попал.

– Должно быть, в душе всё перепутано. Ненавидишь краснокожих?

– Почему? – Бак возился с седлом. – Я врос в эту жизнь.

– Ладно… Вон офицер идёт. Это мой отличный друг. Джордж Кастер. Пойдём представлю тебя, – Дикий Билл перехватил желтоволосого офицера в белоснежных перчатках. – Сэр, мне бы хотелось представить вам моего хорошего друга Бака. Сю называют его Далёким Выстрелом. Он жил в прериях десять лет.

– Хочешь служить? – улыбнулся офицер Баку.

– Он замечательный следопыт, – сказал Билл с такой уверенностью, словно знал Эллисона с детства.

– Могу взять к себе. Сегодня толковые люди особенно нужны. Умение выживать на войне сейчас превыше всего, а следопыты знают в этом толк. – Кастер оглядел Бака, в глазах его появилось удовлетворение.

За его спиной прокатилась шумная вереница фургонов. Медью пропела труба, созывая кавалеристов. Отовсюду побежали люди, придерживая руками сабли и шляпы. Некоторые уже сидели в сёдлах, покрикивая задорно на своих однополчан и делая непонятные посторонним жесты руками.

– Прошу простить, джентльмены, – Кастер бегло козырнул, не слушая ответа Эллисона, – мы договорим позже.

– Красивый человек, – сказал Бак вслед ладной фигуре Кастера.

– Он быстро станет генералом, – заявил Дикий Билл, сплёвывая табак, – он полон такой уверенности в себе, какой я никогда не встречал в жизни. Почти безрассудная доблесть…

– Неужели кто-нибудь может быть более уверен в себе, чем ты? – засмеялся Бак.

– Принимаю этот комплимент, но Кастер, на мой взгляд, ещё более холоден головой, а сердце у него бурлит. Он родился солдатом. Он не поддаётся никаким переубеждениям, когда приходит к решению. Мне иногда кажется, что он однажды свихнется на своём героизме.

– Ты думаешь, от этого можно тронуться умом? – Бак опустился на корточки.

– У всего человеческого есть предел. Когда люди перешагивают через границу чувств, они падают в бездну. Я испытал такое на себе какой-нибудь год назад, когда попал в переделку на одной станции. Мне кажется, что я смотрел на всё со стороны, с какой-то высоты, когда стрелял в тех людей… А в глазах и в голове черно… Макэнлес заблевал мне кровью мои башмаки… Блевал и кричал при этом своему сыну, чтобы тот убегал прочь. Знаешь, так во сне случается иногда: пусто, а затем возникает что-то из пустоты, выныривает в самые глаза. Чужая смерть проникла в меня в тот день, мне стало больно и страшно. Я переступил одной ногой через эту самую грань допустимого. А ведь до того я не раз стрелял в людей…

Билл опустился на землю и задел локтем Бака. Правильные черты его молодого лица осунулись, и Бак увидел возле себя старика. Но через мгновение Билл принял свой прежний образ.

– Мне кажется, что мы с ним как бы одно целое. Один человек. Будто этого человека расщепили при рождении, и стало две половинки. Не случайно мы встретились… У меня три брата и две сестры, но я не чувствую их так, как его. Словно их нет. А вот Кастер есть. Похоже, я влюбился в него. – Билл странно улыбнулся и добавил: – Мы умрём вместе… Я стал бояться за него, как только познакомился с ним. И сразу ощутил страх за свою собственную жизнь.

Бак сложил ладони и хрустнул пальцами.

– Ну так что насчёт скаутов? – возвратился Билл к началу разговора. – Рискнёшь пойти в разведчики? Станем вместе рыскать по степи.

– Нет. Не сейчас, – их взгляды встретились. – Пока я не желаю иметь ничего общего с солдатами.

– А ведь придётся. Ты белый человек, Бак Эллисон, и ты вернулся к белым. Ты можешь симпатизировать краснокожим, сколько угодно, но ты белый человек. Никогда тебе не отмахнуться от этого факта. Ты пришёл в форт за работой, а что тебе могут предложить, зная твои способности? Я прекрасно изучил собственный народ. Он хитёр и жесток. Ему нет дела до чужих страданий, зато он здорово умеет заботиться о собственной выгоде. Краснокожие устроены иначе, клянусь собственными глазами. Я кое-что представляю. Есть у меня скво. Она полукровка из племени Шоуни, при крещении получила имя Мэри Оуэн. Она характерный представитель тех и других. У неё сильный характер, однако он не помогает ей, потому что она не может выбрать правильную для себя дорогу. Она не сумела полностью стать белой, но не смогла также остаться индеанкой… Я давно не видел её, может, она уже умерла… или тронулась в уме. То же случится и с тобой, если ты не решишься. Ты белокожий, хоть и крепко потемнел на солнце.

– Но вырос я не в деревянном доме. И вокруг меня много лет ходили одни Лакоты. Я слышал их песни. Я скакал по тропе рядом с ними.

– Это всего лишь время. Оно решает свои задачи. Оно беспощадно. Оно строит и ломает. Подумай хорошенько. Надо делать выбор. Я свой сделал. Время твоих примитивных дикарей прошло. А от цивилизации никому не скрыться. Если ты уйдешь к индейцам, Бак, то эта громадина, – Билл кивнул на выстроившихся солдат, – сомнёт тебя вместе с твоими краснокожими. Человек гораздо сильнее животных, а индейцы – те же звери, разве что объясняются на человеческом языке. Поверь мне. Цивилизованный человек, как бы его ни воротило от этой мысли, должен растоптать туземцев, иначе как он сумеет продвинуться в глубь страны, как сумеет построить города, если путь ему преграждают топоры и стрелы? Решайся, Бак Эллисон…



4



Хосе Луис происходил из крестьянской семьи северной Мексики. Случилось однажды, что его мать – тогда ещё полногрудая девушка с привлекательным лицом – попалась на глаза изголодавшемуся по женщинам американскому солдату. В результате скоротечной любовной схватки на песчаном берегу прозрачного ручья была заложена жизнь Хосе. Правда, отец его тут же поплатился жизнью, погибнув под ударом острого мачете в руках родителя изнасилованной красавицы. Несчастный солдат не успел даже вскрикнуть, как кровь его залила обнажённое тело юной мексиканки. Пролитая кровь отца кипела в Хосе неуёмной страстью вампира. Он жаждал убивать, сам не понимая причины. Страсть к убийствам просыпалась в нём постепенно и привела его в армию, где он получил винтовку и с ней вместе возможность безнаказанно стрелять в людей. Особенное удовлетворение он находил в отстреле индейцев. Он хотел быть полнокровным американцем, но мексиканская порода мешала ему. Индейцев же он поставил на ступень ниже себя, превратив их в животных, и это позволило ему ощутить себя человеком.

Однажды он отсёк кусок мяса от ягодицы застреленного индейца и запихнул его в рот. Это не доставило ему удовольствия или удовлетворения, но ему показалось, что он сумел добраться до вершины ненависти к дикарям.

– Их можно пожирать так же спокойно, как оленя или буйвола, – заявил он.

С тех пор он просто помешался на дикарях. Они мерещились ему повсюду. Он видел их лица за каждым валуном, за всяким стволом дерева и даже за дощатыми углами казармы. Он ждал встречи с ними с нетерпением обезумевшего любовника, карауля их подолгу за стенами укрепления и отстреливая их, как страшных ядовитых змей.

Бак Эллисон увидел его случайно в полумиле от форта, когда Хосе сидел верхом на трупе голого индейца и неторопливо (со смаком и со знанием дела) рассекал тело мертвеца. Было в нём что-то от довольного повара, который умело разрезал сочный пирог на равные доли. Синяя форма Хосе пропиталась кровью и стала чёрной. Жужжали мухи. Солдат был настолько увлечен своим занятием, что не услышал подошедшего к нему со спины Эллисона. Следопыт беззвучно извлёк широкий охотничий нож и с силой воткнул голубую сталь в жилистую шею мексиканца. Тот упал на растерзанное тело индейца без единого звука. Он умер, как его отец, не успев осознать собственную смерть.

Бак дважды сунул нож в мягкую землю, очищая сталь от крови…

Армейская жизнь не обещала никаких развлечений, поэтому охота превратилась в излюбленное занятие служивых. Особенное удовольствие солдаты получали от стрельбы по «краснокожим бестиям», из-за которых они были вынуждены прозябать в глуши. Они приравнивали индейцев к обыкновенным животным, но не без причины считали их мишенью более сложной, нежели олень или лось, поэтому записи о подстреленных индейцах выделялись особенно.

Сидя у тлеющих углей рядом со старым траппером, Бак рассказал об убитом мексиканце. Старик, увидев на лице Эллисона удивление и гнев, хмыкнул и покрутил тёмными пальцами пышные седые усы.

– Ты вырос в племени, друг, и для тебя здешняя жизнь привычна. Чтобы тебя не загрыз волк, нужно научиться лакать с ним из одной лужи, и для тебя это норма. Тебе привычно держать ухо востро. А им, – траппер кивнул в сторону солдат, – всё здесь чуждо и ненавистно. Они останутся чужими этой земле, навсегда чужими, как бы ласково ни светило солнце. Они ненавидят этот мир, потому что он слишком жесток, на их взгляд. Они боятся такой жизни и хотят уничтожить её любым способом, пусть даже сами при этом превращаются в животных. – Траппер замолчал и неторопливо сделал себе самокрутку. Огонь красными отсветами шевелился на его морщинистых щеках. Казалось, невидимые человеческому глазу призраки танцевали на его лице, оставляя светящиеся следы на морщинистой коже старика. – Ты же слышал не раз, что индейцев называют животными. Оно, конечно, недалеко от истины. Краснокожие – разумные звери. Но и городской народ, эти проспиртованные толстобрюхи, всякие там клерки, полицейские и прочие разные – тоже звери. Только они, на мой взгляд, худшие из зверей, они – заболевшие животные, обезумевшие животные. Что тут поделать? Так, видно, задумана эта жизнь. Мы, живя в лесах и горах, разговариваем с Землёй на понятном друг другу языке. Они же, городские твари, не знают этого языка. Они глухи к голосам листвы, травы и воды, бегущей в ручьях. Городская болезнь сделала их глухими и слепыми. Что можно требовать от них?



5



– Мы занимаемся пустым делом. Особенно, когда страна трясётся в военной лихорадке. Американцы бьют американцев. Да это просто смешно. – Капитан тяжёлыми шагами передвигался из угла в угол и возмущённо пускал дым. За окном мелькали тени гарцующих всадников. – Войну на континенте можно было оправдать лишь в те годы, когда Франция и Англия воевали друг против друга. Выбирался хозяин этой земли.

– А революция? Освобождение от короны разве не требовало крови? – Лейтенант, шевельнув лёгкими усиками, откинулся за столом и небрежно плеснул виски на донышко стакана. Желтоватая жидкость накрыла зазевавшуюся в стакане муху.

– Согласен с вами, полностью согласен. Но теперь воевать глупо, – капитан взмахнул рукой, и пепел с сигары слетел на пол. – Это всё равно как если левая рука отрывала бы правую. Зачем? Единая страна, единые интересы. Это причуды высшей власти…

– Успокойтесь, капитан, – засмеялся лейтенант добродушно, – мы с вами не принимаем участия в гражданской войне. Мы торчим тут и слушаем ночные завывания волков.

– И караулим краснокожих.

– Нельзя принимать их всерьёз, капитан.

– Почему? Индейцы всегда окружали тех, кто приходил в эту страну. Они были неотъемлемой частью здешней природы. Они звери. Они деревья. Они люди. Если их не станет, Америка изменит свой облик до неузнаваемости. Она перестанет быть той Америкой, которую мы стараемся покорить. Она превратится в огромный склад золота, меди и прочей дряни, на которую, между прочим, нам с вами наплевать. Мы умеем жить так, как живём сейчас. На самом деле нам не нужна другая жизнь. Вспомните Кортеса и Мексику. Когда этот конкистадор забрёл туда, Мексика брызгала золотом и кровью. Испанцы растоптали Ацтеков и Майя, и у Мексики стало лицо современного мексиканца в соломенном сомбреро. Исчезли широкие гладкие улицы, пропали великолепные дворцы, с которыми не мог сравниться ни один самый пышный королевский замок Европы. Разве это та страна, которой хотели владеть испанцы?

– Похоже, вы симпатизируете краснокожим…

– Ошибаетесь. Просто я хотел бы видеть окружающий меня мир таким, какой он есть, а не перекроенным по усмотрению политиков. Увы…

Хлопнула дверь, и в комнату вошёл Бак Эллисон. На лице его угадывалось заметное раздражение.

– Ставлю бутылку, если ты опять не с жалобой на солдат, Эллисон, – обернулся капитан и достал изо рта сигару, поправляя обслюнявленным кончиком сигары свои усы.

– Чёрт возьми, вы правы, сэр, – кивнул Эллисон.

Капитан усадил следопыта на стул возле лейтенанта, а сам продолжал расхаживать по комнате.

– Помоги нам скоротать время, Бак, – сказал капитан. – Мы затеяли разговор, который вполне имеет отношение к твоему недовольству… Ты ведь по поводу самовольной охоты солдат?

– Именно, капитан. Это моя работа, и я не люблю, чтобы в мои дела совали чужой нос.

– Успокойся, никто не отнимет у тебя твой хлеб. Солдаты занимаются охотой из желания развлечься. Согласись, что здесь можно загнуться от тоски. Многие пьют, просаживают деньги в карты. Мне это совершенно не нужно. Здесь армия, а не пансионат. Пусть уж они развлекаются охотой, чем раскисают в торговой лавке со стаканом в руках. Да и руку натренируют.

– Сэр, палить из ружей для удовольствия – дурная забава. Вам не видно, как реагируют на бессмысленные отстрелы дичи индейцы в лесу. Но вы можете понаблюдать за скаутами в форте. Поуни и Псалоки, да и белые трапперы прекрасно знают, чем заканчиваются подобные развлечения.

– Эллисон, я попробую объяснить тебе кое-что, – остановился напротив Бака капитан. – Я солдат по доброй воле. Никогда меня не принуждали силой надеть мундир. Я солдат и выполняю свой долг. Я старше тебя и крови повидал не меньше твоего, клянусь честью. Я научился смотреть правде в глаза. Уметь отворачиваться от действительности и обманывать себя – проще и выгоднее во многих отношениях. Я не всегда умел раньше принимать твёрдые решения, и именно это побудило меня в своё время пойти на военную службу. Здесь я выполняю приказы, я не должен возлагать ответственность на себя. Это вовсе не означает, что мне по вкусу всё, что задумывает правительство. Поверь, я считаю, что кровопускание для Америки – позорное дело. Но я также понимаю, что наша общая обязанность – склониться перед неизбежным. Не криви презрительно лицо. Не так это просто. Ты вот не сможешь отдать себя добровольно в руки истории, чёрт возьми. Ты предпочитаешь смерть минимальной зависимости от кого-либо. Но время таких людей подходит к концу. Ты и тебе подобные погибнете в бесплодной борьбе за мифическую свободу. Так погибали все, кто жил в стороне от эволюции общества и от прогресса. Вам только кажется, что вы можете прожить без цивилизации… Я солдат, я отдаю себе отчет, что занимаюсь грязной работой, что история когда-нибудь осудит меня и моих товарищей за пролитую здесь кровь. Но я готовлю землю для будущей жизни. У меня есть жена, но я никогда не позволю ей приехать сюда из Вашингтона с детьми, зная, как она воспримет мою хищную жизнь здесь. Я не сомневаюсь, что нельзя убивать детей и женщин, но я вынужден делать так, чтобы мужчины, опасаясь за жизнь своих семей, уводили племена прочь. Они должны остерегаться нас. Возможно, мы перестали быть джентльменами в этой стране, но ведь тут ласковыми словами не обойтись… Такова официальная политика, и я добровольно стал её служителем. Лично я не испытываю неприязни к индейцам, будь то дикие Сю или дружественные Вороны. Мне всё равно. Это лишь доисторические люди. Они понимают, когда подкармливаешь их, они понимают, когда хлещешь их. Я пользуюсь тем и другим. Да, мои люди убивают дичь без нужды. Но я должен лишить дикарей возможности жить, как они жили раньше. Краснокожие должны приобщиться к цивилизации, чтобы она не стерла их с лица земли. Но они не желают входить в мир белого человека… Остаётся лишь убивать их. Другого выбора нет… Попробуй осознать, что я сказал тебе, Бак. Мне было бы жаль видеть тебя сломленным. С историей надо смириться. Мы всего лишь маленькие фигурки, которые переставляет властная рука. И это даже не рука президента, не рука всей страны, не рука истории. Это рука Бога. Нет смысла противиться ей, мой славный друг.



6



Туман рассеялся. Трава под ногами лошадей вздрагивала и рассыпала серебристую росу. Фургон громыхал по выпуклым корням деревьев на тропе и давил тяжёлыми колёсами хрупкие камешки.

– Остановитесь, сержант. – Бак осадил коня.

– Что такое? – Рябое лицо сощурилось и сдвинуло рыжие брови.

– Кто-то едет. – Бак опустился на землю и взял карабин. Впереди показались всадники, беззвучно проявившись в голубой дымке мутными силуэтами. Три сопровождавших солдата вскинули винтовки. Возница и охотник в фургоне тоже подняли ружья. Приближались индейцы. Многие из них были с перьями на головах. Лица густо раскрашены.

– Псалоки, – сказал Бак.

– Стало быть, стрельба отменяется, – расслабился сержант.

– Погодите. Что-то в них странное. Нервничают… – Бак погладил своего коня по морде, успокаивая. – На всякий случай держите палец на спусковом крючке. Сдаётся мне, что нам всё-таки придётся пустить пару-тройку свинцовых приветствий для сохранения наших волос.

Пятнадцать всадников остановились в полусотне метров от фургона, они вертелись на месте, размахивая луками, сбивались в кучу и снова разъезжались. Вперёд выехал индеец на пегой низенькой кобыле. Над висками были подняты характерные для Вороньего Племени пучки волос с раскрашенным пухом, волосы на лбу и макушке были ровно пострижены и зачёсаны ёжиком. Индеец подскакал вплотную и заговорил на плохом английском языке, поясняя речь жестами.

– Мы из Вороньего Племени. Белый брат знает мой народ. Я известен под именем Половина Волка. Мы – друзья. Большие Ножи верят друзьям. Мы верим вам. Нужен правдивый язык. Половина Волка говорит, что сегодня у нас на сердце тяжело. Храбрые ходили против Лакотов. Мой сын и пять других молодых погибли. Лакоты сильны. Наши сердца плохие сейчас. Нужен бой. Мы хотим биться, чтобы наполнить себя радостью победы. Вы первые на пути. Мы будем драться с вами.

Индеец замолчал, тут же развернул кобылу и помчался к своему отряду. Послышались гортанные выкрики. Бак торопливо отогнал своего коня к фургону.

– Вы поняли? – успел спросить он.

– Но это бред! – возмутился сержант, держа приклад у плеча. – Почему мы должны сражаться с ними, если они не поладили с Сю?

– Сержант, сейчас не время для разговоров.

Над отрядом Абсароков взвились два пороховых облачка, прокатилось глухое эхо. Индейцы выпустили несколько стрел и рассыпались, направляясь зигзагами к фургону. Солдаты дали залп, и дикари прытко развернулись и погнали своих лошадок в обратную сторону. Отъехав на безопасное расстояние, они продолжали улюлюкать и размахивать над головами луками и копьями. Их стрелы не долетали и падали в траву. Ещё пару раз донеслись выстрелы их старинных, может быть, даже кремнёвых ружей.

– У них нет винтовок, только две эти штуки на всю банду! – крикнул охотник с длинноствольным «буйволиным» ружьём. Он прицелился и спустил курок. Половина Волка упал с гривастой кобылки лицом в мокрую траву. Несколько воинов помчались к нему, свесившись с лошадей.

– Сержант, – Бак дёрнул синий рукав с нашивками, – давайте налетим на них.

– Их пятнадцать человек.

– А нас семеро, – ответил Бак и вспрыгнул в седло, – но они потеряли вожака. Они не захотят сражаться серьёзно, сержант, у них сегодня не тот дух. Если мы уложим ещё пару этих крикунов, остальные не станут задерживаться поблизости. Решайтесь.

Сержант кликнул людей и взмахнул рукой. Солдаты погнали коней на пляшущие фигурки индейцев. Дружный залп из пяти карабинов свалил одного из Абсароков. Бородатый охотник тщательно прицелился, не покидая фургона, и выпустил заключительную пулю в сражении. С пони рухнул ещё один дикарь.

Абсароки успели подхватить с земли двух убитых (среди них Половина Волка). Третьего подстреленного подобрали солдаты. Индейцы скрылись. Солдаты подтащили мёртвого туземца к ближайшему дереву, раздели покойника донага и подвесили за ноги к мокрой от прошедшего дождя ветке. Бак протестовал, яростно отгонял синие фигуры от мертвеца и кричал в лицо солдатам:

– Так нельзя! Это оскорбление! – Он кружил вокруг рыжего сержанта и расталкивал солдат прикладом. – Псалоки предупредили нас, а могли расстрелять из-за кустов. Это честный бой…

– Но с нас, если бы что, содрали бы кожу с волосами.

– Это Псалоки. Они не посмели бы, сержант. Они приедут через день в форт извиняться. Они привезут трубку. Вот увидите.

– Эллисон, заткнитесь. Пусть туземец висит. Ничего страшного. Я же не отрезаю ему яйца, а мог бы! – Сержант оскалился и раздражённо дёрнул козырёк фуражки.

– Поехали, эгей! – Маленький отряд покинул опушку, продолжая прерванный путь в форт Пьер. Фургон качался, растрясая наваленные в него туши оленей.

Повозка с грохотом вкатилась в деревянные ворота, и столпившиеся солдаты принялись разгружать её. Тяжёлые трупы животных громко шлепнулись на землю. Громко стукнулись о спицы колёс оленьи рога, и между губ одного из мёртвых животных показался окровавленный язык. Бак отвёл коня в стойло и ушёл в комнатушку, где на стенах были растянуты шкуры антилоп и медведей, где густо пахло табаком и потными мокасинами. В этом тесном помещении ютились охотники и следопыты, приписанные к военному посту. С установленных в два яруса кроватей свисали поношенные шерстяные носки, источавшие густой запах. Бак бросил голову на руки, недолго посидел без движений, затем взглянул в окно. На дворе шумели возбуждённые голоса, начался красочный рассказ об утренней стычке.



7



День был пасмурный, мрачный. Если бы не сознание того, что форт с его Синими Мундирами остался позади, то настроение Эллисона можно было назвать чертовски дурным. Он покинул укрепление в полном одиночестве, не только никому не пожав руку на прощание, но едва не устроив животную драку с лейтенантом Бигсом. Повод был пустяковый (какая-то глупая солдафонская шутка), но Бак вспылил. Их разняли стоявшие неподалёку трапперы.

– Полно тебе, сынок, – прошепелявил старый канадец Фурье, вытирая полами замшевой куртки медвежий жир с ладоней. Этот седовласый охотник со сломанным носом с первого дня знакомства называл Эллисона сыном. – Неужели у тебя не хватает ума чувствовать себя выше этих синих рубашек и пропускать их бесцветные шутки мимо ушей?

– Я устал от них, Фурье.

– Уезжай. Что тебя удерживает?

– Но ведь меня наняли на строго оговоренный срок, – возразил Бак.

– Это они обязаны жить по уставу, а ты – человек вольный. Высморкайся в их сторону и спокойно садись в седло.

Бак решил последовать совету старого канадца и рано утром собрался в путь.

Он ехал верхом на красивой гривастой лошади чёрного цвета, на поводу за ним шла пегая лошадка, на которую он навьючил свой скудный скарб.

Ближе к полудню он увидел одинокого бизона. Это был очень крупный самец.

– Здравствуй, брат, – поприветствовал его Эллисон, поднявшись в стременах. – Ты давно ли поджидаешь меня? Я весьма голоден, так что поделись со мной своим жирным мясом.

Бык повернул косматую голову в сторону человека и покачал ею, словно отказывая охотнику.

– Не упрямься, – улыбнулся Эллисон и вытащил винтовку из чехла.

Бизон, казалось, понял его намерения и пустился прочь тяжёлыми скачками. Бак проворно приложил приклад к плечу и выстрелил, но пуля лишь задела громадное животное, напугав его и заставив его бежать быстрее. Он пустил коня галопом, бросив повод вьючной лошади. Охотясь на бизонов, Бак обычно подъезжал к ним максимально близко, чтобы бить наверняка. Если подобраться к быку вплотную, то даже самого крупного можно свалить одним выстрелом.

Но в этот раз бизон попался хитрый. Он прыгал то туда, то сюда, не позволяя всаднику приблизиться. Его чёрные глаза сверкали из-под взлохмаченной пыльной шерсти, пересохший язык то и дело высовывался полумесяцем из открытого рта, могучая голова дёргалась вправо и влево, отгоняя охотника короткими чёрными рогами, хвост поднялся и вилял лохматым концом, будто грозя человеку.

С большим трудом Бак заставил коня подскакать близко к бизону и выстрелил. Пуля попала под лопатку рогатому гиганту, но он продолжал мчаться вперёд. По языку его потекла кровь.

Внезапно бизон ринулся на всадника, и только ловкость Эллисона спасла его от страшного удара. Рога проскользнули в каком-то дюйме от лошадиной груди, едва не свалив её. Если бы это произошло, Бак неминуемо попал бы под копыта разъярённого животного и был бы растоптан. Ему не раз приходилось наблюдать такие сцены во время большой охоты. Однако он был готов к такой выходке со стороны бизона. Быстро перезарядив винтовку, он выстрелил ещё раз. Бык завилял, оступился и в конце концов упал.

– Вот и всё, мой могучий брат, – Эллисон остановил коня возле огромной туши, – я благодарю тебя за твоё мясо и шкуру. Если бы не ты, мне пришлось бы голодать. Но Великий Дух послал тебя мне. Не злись, что мне пришлось лишить тебя жизни. Теперь я приму твою силу. Не тревожься. Ни твоё мясо, ни твоя шкура не пропадут. Я всему найду применение…

Спрыгнув с коня, Бак достал нож и быстрыми движениями вспорол шкуру на брюхе бизона, затем ловко отделил с помощью широкого ножа шкуру от мяса. После этого он взял животное за рога и принялся поворачивать мощную голову, переваливая тушу с бока на живот, и вскоре бизон уже лежал ободранной спиной вверх. Следуя привычке, Бак в первую очередь вырезал длинные куски мяса между лопатками быка; все охотники признавали это место самым лакомым в бизоне.

Едва уложив мясо в мешки, Бак услышал далёкий топот конских копыт. Он выпрямился и в следующую секунду увидел над ближайшим холмом человек десять обнажённых всадников. У всех за плечами висели колчаны со стрелами и круглые щиты, у одного поблёскивало в руках длинноствольное ружьё. Заметив человека возле разделанной бизоньей туши, индейцы вытащили луки из колчанов.

– Да у вас совсем не дружеские намерения, – заключил Бак, отступая к лошади. – Кто бы вы ни были, у меня нет желания сближаться с вами.

Не дожидаясь дальнейших действий краснокожих воинов, Эллисон вспрыгнул на своего скакуна и погнал его прочь. Лишь отъехав на приличное расстояние, он приостановился и оглянулся. Индейский отряд подъехал к бизону, многие спешились. Сгрудившись над тушей, индейцы копались в бычьих кишках, кое-кто горстями черпал кровь и пил её медленными глотками.

– Пусть горячая печень придаст вам силы! – крикнул Бак им и помахал рукой.

Некоторые индейцы ещё оставались в седле, и один из них, выкрашенный белыми полосами по всему телу, погнал было коня по направлению к Эллисону, но передумал и быстро вернулся обратно. Зов желудка оказался сильнее жажды подвигов.

ЮДИТ МОРРИСОН ЛЮБИТ ТЕБЯ (1863)

1



Бак Эллисон провёл лето 1862 года на берегу Найобрары в Лэсли-Таун (том самом, где два года назад он подрядился проводить партию мормонов до форта Ларами). В Лэсли он сошёлся с коренастым и широкоскулым Билли Шкипером. Билли имел своё торговое дело, промышлял мехом, разумеется, не стремясь конкурировать с Пушной Компанией.

– Мне достаточно моего куска. Я не желаю поперхнуться, хватая более жирный ломоть, – смеялся Шкипер. – У меня дурная наследственность. Никто из моих предков, Бак, не смог покинуть этот грешный мир своей смертью. Дед моего деда был шкипером на какой-то океанской посудине и велел всем называть себя Шкипером, когда оставил парусник. Так и приросло к нему это прозвище, приросло и стало настоящим именем. Все дети после него носили фамилию Шкипер… Так вот, дорогой мой Бак, его убили ещё до Американской революции. В форте Дирфилд, что стоял в Новой Англии, во время войны англичан с французами с него сняли скальп. Была жуткая зима, как рассказывали мне, никто не мыслил в ту ночь о нападении. А снегу намело столько, что весь частокол занесло, через него можно было запросто перешагнуть, что, собственно, и произошло. Подкрались французы, с ними индейцы из племени Чагнавагов и перебили массу людей. Тогда и погиб первый Шкипер нашего рода. Жена его чудом уцелела с детьми… Затем понеслось. Кого-то раздавило деревом в лесу, кто-то утонул при переправе, кого-то лошадь насмерть затоптала. Деда задрал медведь, а бабку в Иллинойсе убили во время войны Чёрного Ястреба. Отец мой, бедняга, подвернулся какому-то головорезу и умер с пулей в желудке. Он страсть как любил пожрать, но такая закуска оказалась не для него. А матушку я не видел никогда, потому что она скончалась при моих родах… Знаешь, Бак, у всех наших было по несколько детей, и все обрывали жизнь, не дойдя до старости… Я в нашей семье был первым и последним ребёнком, да не оставит моих предков Господь… Поэтому я не рвусь соперничать ни с кем. Я последний остался в нашем роду. И я бы предпочел сам протянуть ноги, а не подыхать с ножом под ребром. Ха-ха!

Он привёл Бака к себе и убедил остаться у него в доме. Он был взрослее лет на пять и принял Эллисона как младшего брата. Потянулись дни непонятной городской жизни. Бак обучился играть в покер и частенько просиживал за карточным столом в салуне целый день, заодно приобщаясь к спиртному. Случалось, он оставался в номере второго этажа до утра, обласканный симпатичной Юдит Моррисон. Она работала в том же салуне Брайна, заставляя посетителей раскошеливаться на выпивку.

– Ну, жмот толстопузый, купи мне стаканчик, – трогала она за колено кого-нибудь из мужчин. Бывало, она уводила приглянувшегося ей человека в свою комнатку на втором этаже. Там, под облупившимся портретом Джорджа Вашингтона в тяжелой раме с приколотым букетиком высохших цветов, она ублажала гостя. Он млел в её объятиях всю ночь, однако наутро выворачивал карманы, чтобы расплатиться за полученное удовольствие. И сумма, обыкновенно требуемая Юдит, не была маленькой.

Был случай, когда смазливый паренёк показал ей кукиш, выбравшись из её кровати. Тогда Юдит достала из выдвижного ящика трюмо крупнокалиберный «дерринджер», который обычно прятали в ладони или в рукаве карточные шулеры, и направила ствол в живот парня. Расстояние было слишком ничтожным, чтобы промахнуться. Парень побледнел и больше не упрямился. Он извлёк из жилетки, расшитой золотыми листьями, всё до последнего цента…

Бак Эллисон стал бесплатным любимчиком Юдит. Иногда, правда, ей приходилось всё же встречаться с кем-нибудь из клиентов для заработка, но это были весьма редкие случаи. А главное – клиенты перестали задерживаться у неё до утра, потому что её ночи принадлежали Эллисону.

– Оказывается, – смеялся Шкипер, – тебя манит не только прерия, Бак.

А Юдит он не прекращал напоминать о том, что Бак однажды сбежит от неё в прерию, подобно койоту, несмотря на всю её ласку и нежность.

– Он слеплен из другого теста, Юдит дорогая. Город он сможет принимать лишь мелкими порциями, иначе загнётся, как от ядовитого напитка. Его дом – прерия, горы, леса. Там он на своем месте.

– Не вздумай только напоминать ему про эту поганую пустыню, – шипела она в ответ и отталкивала торговца, – не то в самом деле ускачет к своим краснокожим… Ступай домой, оставь меня с Баком, он сейчас придёт… И не каркай мне тут, ты небось не ясновидящий.

Билли от души хохотал, но ещё долго расхаживал по комнатушке, чтобы подзадорить женщину. Наконец, когда Бак Эллисон появлялся, Юдит просто начинала выпихивать Билли за дверь.

– Я хочу побыть с вами, друзья, – смеялся Шкипер, размахивая початой бутылкой, – вы мне очень дороги, я вас люблю!

– Ну и торчи тут! – восклицала она и принималась раздеваться, шурша атласной юбкой, чулками и подвязками.

– О! Как ты щедра, милая Юдит, что согласна поделиться своими прелестями сразу и со мной. Ты же знаешь, что я не против. Я всегда был твоим обожателем, – гоготал Билли, наблюдая за её движениями, пока она расшнуровывала корсет. Тут в него летел тяжёлый дамский сапожок, и Билли выскакивал за дверь, впуская в комнату табачный запах и гудящее пение салуна, пронизанное дребезжанием рассохшегося пианино.

Прошло время, и Бак заскучал, если так можно назвать подкравшееся к нему настроение. Жизнь в индейской деревне на самом деле была не менее однообразной, чем в этом городе. Там тоже всегда было одно и то же, но каждое действие там совершалось для того, чтобы поддержать жизнь и защитить её, если что-то угрожало ей. Поэтому всякое событие было значительным… А в городе Эллисону всё казалось пустым, бессодержательным, но при этом всего было слишком много. Та же Юдит Моррисон. Она настолько насытила Бака постельной любовью, что всякая женщина стала представляться ему не спутницей жизни, не хранительницей очага, а возбуждённой самкой с раздвинутыми ногами и высоко вздымающейся грудью. Шляпки, шуршащие юбки, перчатки и зонтики городских дамочек раздражали его, потому что казались ему лишними и ненужными безделушками. Обходя девушку стороной, он невольно пытался прикинуть, каков запах у неё между ног… Едва Бак уловил такое своё состояние, он пришёл в ужас.

– Я насквозь провонял женщиной и виски. Я прячусь от дождя, чтобы не замочить брюки, – говорил он Шкиперу, – я не сумею теперь учуять волка. Юдит меня удушила своим запахом. Эти флакончики, пудра… Это как заманивать пса ароматным мясом… Я должен убраться отсюда побыстрее…

Он принял решение мгновенно, прицепил дорожные сумки и погнал коня прочь из Лэсли-Таун, словно за ним гнался сам дьявол. На окраине он неожиданно остановился, вслушиваясь в звуки. Стояло раннее утро. Город крепко спал. Убаюкивающе журчала вода после ночного дождя. Бак повернул коня и оглянулся. Молодые листочки уже успели раскрыться на деревьях и кустах, но ещё не полностью покрывали ветви. Справа от Эллисона возвышался красивый особняк. Бак подвёл коня к кустарнику, окаймлявшему ограду и заглянул во двор. Пустые мокрые качели слегка раскачивались под большим деревом. Бак улыбнулся, представив около них смеющуюся девочку в белоснежном платье, выплёскивающую воду из стеклянной посудины. Улыбнулся и опять нахмурился, оглянувшись на салун.

– Хей! – Он пустил коня с места во всю прыть.

Лето он провёл в стороне от людей. Реки за время весенних дождей наполнились и вновь опустились. Краски исчезли. Надвигалась хмурая осень. Много раз Бак видел издалека кочующих индейцев, их свёрнутые по-походному палатки, волокуши с домашним скарбом, табуны лошадей и суетливых собак. Он смотрел на них издалека и не решался приблизиться, хоть это было его родное племя. Ему мерещился тяжёлый запах города на себе. Казалось, что этот запах никогда не выветрится. Далёкий Выстрел растерянно думал о том, что индейцы могли учуять в нём чужака и, подобно обезумевшим псам, злобно броситься на него, зловонного и противного им Бледнолицего. И благоразумие заставляло Бака Эллисона далеко огибать стойбища краснокожих. Он ясно почувствовал теперь смысл слова «дикие». Оно вобрало в себя бесконечность равнин, просторную грудь земли и вседозволенность жизни, которую белый человек понимал лишь как насилие. Бак вынужден был признаться себе, что связующая жизненная нить между ним и Лакотами готова была порваться (если уже не порвалась), подобно пуповине между матерью и ребёнком. Родное племя страшило его. Он ожидал агрессии со стороны индейцев, и это означало, что он сделался другим. Он стал опасаться туземцев. Цивилизованный человек не принимал дикость, она страшила его, отпугивала, отгоняла от себя, подобно оскалившемуся хищнику. Бак чувствовал это по себе и ощущал себя из-за этого больным.

Целый год он рыскал, подобно другим охотникам-одиночкам, по горным и лесным тропам, заезжая то и дело в торговые пункты, чтобы сдать меха. Позади остались зимние снега, затем уплыло жаркое лето.



2



Исхудалая лошадь тяжело и громко дышала. Из тонких волосатых ноздрей валил пар. Неподвижный всадник в изношенной кожаной рубахе смотрел на Бака провалившимися глазами. Бак не слышал его приближения и вздрогнул, когда увидел в нескольких шагах от себя странную фигуру на фоне холодного неба. Это был призрак.

– Иди ко мне, – позвал Бак. По покрою рубашки и обуви он понял, что индеец принадлежал к Дакотам. Дикарь не выказал удивления, услышав родное наречие в устах белого человека. Не потому не удивился, что ждал именно этого, а потому что не мог удивляться. Он смертельно устал, и в глазах его стояла тоска. Голые ноги индейца шевельнулись, подгоняя лошадь к костру.

– Ты из лесных Дакотов?

Индеец кивнул. Он сполз с лошади и сел перед углями на корточки. Ветер гнал колючие иголки по воздуху, это был ещё не снег, но это уже означало зиму. Индеец безвольно опустился возле огня, и голые ноги его стали похожи на конечности ожившей мумии. Обтрёпанные мокасины свободно болтались на худых ступнях. Бак протянул ему кусок мяса и сходил к лошади за одеялом, чтобы укрыть краснокожего. Тот кивнул и набросил одеяло на плечи. Спутавшиеся волосы беспорядочно плескались вокруг худого тёмного лица…

Время шло. Они сидели молча. Потом, когда небо совсем провалилось во тьму, дикарь вдруг заговорил. Его голос был тих:

– С прошлого снега у наших людей было мало еды. Нам не разрешали охотиться и не давали продуктов в агентстве. Священный-Ходящий-Ястреб поверил белым людям и дотронулся до их бумаги палочкой с чернилами. Он отдал им наши земли, но они не захотели кормить нас. Один из них злобно кричал на нас, когда мы, как нам велели белокожие начальники, пришли за едой. Тот человек называл нас животными. Он сказал, что мы можем есть траву, если голодны, и собственный навоз. Нас было много в агентстве, но никто не подумал тогда убить белых. Мы ещё не поняли, что они решили уничтожить нас голодом. С нами пришли женщины и дети, и дети плакали… Мы не могли понять, что бумаги, которые обещали нам мир, не обещали нам жизни. Прикоснувшись руками к пишущим палочкам и нарисовав свои знаки на листах договора, мы не заключили договора о мире. Но тогда мы ещё не знали об этом. Мы просто отдали свои земли и пообещали не воевать против белых людей… И вот в конце Месяца-Когда-Ягоды-Краснеют, случилась первая схватка. Четверо наших воинов просили белых дать им курицу. Они были голодны и сильно раздражены. Один из Бледнолицых стал прогонять их, угрожая ружьём, и они убили его, затем двух других. Священный-Ходящий-Ястреб был недоволен и сказал, что нас всех перебьют за это. Он был старым вождём. Он ходил к белым в их дом, где они обращаются к своему Богу, он даже носил их одежду. Но он остался с нами до конца… На следующий день мы напали на агентство. Многих белокожих убили. Наши вожди и воины дружили со многими, они не трогали друзей. Я видел, как кое-кто из Дакотов прятал знакомых Бледнолицых от наших братьев, потому что большинство было сильно разгневано. Но не все Бледнолицые имели друзей. Мы оставили там много крови. Торговцу, который велел нам есть траву, мы напихали полный рот травы и застрелили его, потом вспороли ему живот и натолкали туда травы тоже… Мы были сильно озлоблены. Я сам убил нескольких человек и отрезал им головы, как издревле было принято поступать с нашими злейшими врагами. В тот же день мы повстречали солдат и прогнали тот отряд, затем напали на форт, но не одолели его. Правда, мы сумели поджечь конюшню и угнали много лошадей, но большой пользы нам это не принесло. У нас не было в достатке стреляющего оружия, и мы собирали с земли оборонённые белыми людьми патроны, складывая их в кушаки. Два дня мы сражались возле деревянной крепости и всё-таки отступили… И тут пришёл большой вождь Синих Мундиров, которого мы называем Длинный Торговец Сибли. Теперь мы испугались, потому что солдат было слишком много. Мы знали, что пощады нам не будет, так как слишком многих жителей мы убили, которые не были воинами… В самом начале Священный-Ходящий-Ястреб спрятал нескольких Бледнолицых даже в своём доме, чтобы оградить их от слишком обозлившихся воинов, но позже запах крови и пороха пробудил в нём забытый голос предков, и он тоже стал жесток к белым людям… Он знал, что солдаты не станут теперь щадить нас… С нами кочевали наши семьи, а мы не привыкли воевать в таких условиях. Поэтому многие стали падать духом. За нами охотились, нас гнали, и мы бежали. Кое-кто стал говорить, что нам следует уйти к степным Дакотам, но наш народ не был богат лошадьми, чтобы передвигаться быстро по открытому пространству. Нас бы перебили сразу, а в лесу мы умели выживать… Тогда многие вожди сложили оружие и сдались белым, среди них был Вабаша и Большой Орёл. Священный-Ходящий-Ястреб ускользнул. Солдаты окружили лагерь с теми, которые согласились больше не воевать. Эти Дакоты не поднимали с того дня оружие. Но на них всё равно направили пушки, отобрали у них ножи и стрелы и заковали в железо, скрепив мужчин подвое, чтобы не смогли сбежать. Священный-Ходящий-Ястреб был застрелен, когда хотел достать для нас лошадей. Он был стар, очень стар, но тем не менее ему отрубили голову и сняли скальп. Солдаты насадили его голову на палку и увезли её в город на показ. Мы долго следили за пленными, но не сумели выручить никого. Длинные Ножи хорошо их стерегли. Однажды из города пришло множество белых людей, но они не носили синюю военную одежду. Это были мужчины и женщины. Они хотели повесить всех схваченных индейцев и кидали в них палки и камни. Пленные не могли сопротивляться, потому что на них висело много цепей. Одного ребёнка затоптали ногами. Солдаты прогнали белых, но увезли и пленников. Теперь мы не знаем, где наши родные. Живы ли они? Куда их забрали? По дороге их опять будут бить, и никто не знает, что ждёт их в том месте, куда их доставят. Индейцев не любят нигде. Их всюду поджидает смерть. Я потерял жену и детей. Я потерял страну. У меня ничего не осталось. Даже имя моё мне не нужно. Я хочу только скорее отправиться по Дороге Призраков следом за моим племенем…

Индеец замолчал и набросил на голову одеяло. Мерцающие угли высветили широкие скулы, туго обтянутые тёмной кожей. Безжизненные глаза потерялись в глубоких глазницах.

– Когда поднимется солнце, – сказал Бак, – я поеду на юг. Я оставлю тебе нож.

– Не нужно ничего, брат, – ответил дикарь. Кожа сморщилась вокруг потрескавшихся губ. – Я не поеду дальше. Я видел много людей. Много белых и много красных. Но моего народа нет, мне больше нечего искать.

Он замолчал и оставался неподвижен всю ночь. Возможно, с последним словом, которое он выдавил из себя, его дух и тень-призрак начали готовиться к отходу к высоким звёздам, откуда они были взяты и вложены в человека при его рождении… Или он просто засыпал… Он слишком устал.

Утром Бак не заговорил с ним, лишь молча положил перед ногами Дакота ремень с большим охотничьим ножом. Индеец не шелохнулся. Он сидел с покрытой одеялом головой и думал о своём. Может быть, он уже умер или умирал. Бак не стал открывать одеяло, скрывавшее лицо дикаря. Он сел на коня и поскакал прочь. Прерия за ночь покрылась тонкой коркой снега. Ушёл ещё один год жизни. После него в душе не осталось следов радости.



3



Бак въехал в Лэсли-Таун по боковой улице, обогнул длинное строение городского склада, на стенах которого трепыхались многочисленные лохматые обрывки объявлений, и прямиком направился к салуну Брайна. Просторное помещение уже кишело посетителями. В зимнее время в салуне собирались значительно раньше, чем летом. Многие ковбои, обычно занятые перегоном скота через штаты, теперь лениво посасывали подорожавшее пиво да пускали кольца сизого дыма в потолок. Бак шагнул в салун и остановился, оглядываясь. Прогретый воздух лизнул замёрзшее бородатое лицо.

– Эй, приятель, не держи дверь! – крикнул кто-то. – Когда мы надумаем глотнуть свежего воздуха, мы сами выйдем на улицу.

Бак захлопнул за собой дверь. Виднелись знакомые лица, но было множество чужих. За столом возле входа сидел одноногий солдат в дешёвенькой куртке на меху, рядом стоял прислонённый к стене костыль.

– Скажи, Брайн, – обратился Бак вместо приветствия к хозяину салуна, – Юдит у себя?

Он стащил с головы потрёпанную мохнатую шапку с хвостом и сунул её за пояс. Надышанный воздух кабака и плавающие вокруг ламп полосы дыма вызвали у него желание ополоснуть горло жгучим напитком. Вирус кабацкой жизни мгновенно проник в него.

– Так что, у себя Юдит?

– Нет. Её вообще нет. – Хозяин посмотрел Эллисону в глаза. – Умерла она. Похоронили всего неделю назад. Зарезали её по пьяному делу.

– Кого? Юдит Моррисон? – не понял Бак. Бармен кивнул и подвинул стакан. Бак взглянул на лестницу, ведущую на второй этаж. Он залпом выпил налитый виски и поморщился. Жёлтый огонь проскользнул в желудок.

– Ты изменился, – сказал Брайн и плеснул в стакан ещё.

– Не брился давно. Я сам не могу привыкнуть к бороде. – Бак глубоко вздохнул, прогоняя по телу жгучесть спиртного. Затем он выпил ещё одну порцию. – А Билли Шкипер здесь?

– В городе, куда ему деваться? Он в салуне «Арома».

– Новое место?

– Город растёт, – ответил Брайн, – «Арома» открылся в прошлом месяце. Быстро и ловко соорудили. Для приезжих там, конечно, поуютнее, стены плюшем обиты. Но старожилы толкутся у меня. Здесь у каждого свой стул, свой угол. Раньше у меня и у Толстого Блэйка собирались, теперь, видишь, ещё одна забегаловка. Заблудиться можно. Если так пойдёт дальше, то придётся конкурентов отстреливать, как ядовитых змей, – засмеялся Брайн и направился на кухню, откуда густо валил запах бульона.

Бак оставил на мокрой поверхности стойки несколько монет. Выйдя из салуна, он верхом добрался до кладбища на окраине Лэсли. Сразу в глаза бросились две могилки со свежими дощечками. На одной покоился заледенелый хвойный венок. Обмороженные траурные ленты чёрной коркой лежали в снегу. На каждой кривенькой досочке виднелись надписи. Бак очистил их от снега и увидел на одной из них: «Доброй девочке Юдит Моррисон. Она веселила весь город. Убита Джейком Маклаудсом». На другой говорилось: «Джейк Маклаудс. Повешен руками Билли Шкипера за убийство Юдит Моррисон». Бак поскрёб пальцем по могильной доске Юдит, отколупывая застывшие ледышки на отдельных буквах, затем отступил на несколько шагов. Ему казалось, что надо что-то сделать, стоя перед могилой этой женщины. Но он не привык к обычаям белых людей. И он негромко затянул траурную песню Лакотов, раскачиваясь туда-сюда, словно на ветру. Юдит не была чужой, хоть и не доводилась близким другом. Она была человеком. Песня должна была успокоить её и беспрепятственно провести по Дороге Призраков… Затем он вернулся в седло и поскакал к бару «Арома», чтобы увидеть Шкипера.

– Повешен руками Билли Шкипера, – сказал Бак, остановившись возле столика, за которым Билли угрюмо постукивал двумя маленькими рюмочками друг о друга.

– Привет, Бак, – поднял глаза Билли и встал, чтобы обнять приятеля, – рад видеть тебя живым. Присаживайся и угощайся. Только сперва скинь куртку, а то с тебя снег течет, да ноги отряхни веником у двери. Здесь приличное место… Ты уже знаешь о ней? Был у могилы?… Она, мне кажется, серьёзно привязалась к тебе, дружок, и решила, что ты навсегда уехал… Помнишь, как она весело смеялась, когда выгоняла меня из комнаты? Потом погрустнела, ни с кем больше не встречалась после твоего отъезда. Торчала целыми днями внизу и пропивала деньги…

– О мёртвых нельзя говорить, это большое неуважение по отношению к ним.

– Это у вас, варваров, так считается, – отрезал Билли, – а у нас принято вспоминать умерших… Вернись ты на две недели раньше, она осталась бы жить… Этот Джейк появился случайно. По-моему, он вне закона, хоть мне и не доводилось видеть объявления за его поимку. По крайней мере, он всё время таился, ждал чего-то. А однажды напился напару с Юдит и разбушевался. Он и до того тоже пытался липнуть к ней, но она отшивала его. А тут вдвоём перебрали, её развезло, он стал колотить её. Какой-то проезжий офицерчик, молоденький такой, усики совсем прозрачные, вступился за неё. Джейк кинулся на него с ножом и порезал ему руку. Потом ударил Юдит. Просто так ударил. Подошёл, глянул ей в лицо и ткнул ножом в грудь. Нож так и остался в ней, когда она упала на спину. Этого подлеца скрутили, кто-то раскровянил ему рожу табуретом. Маршал распорядился вздёрнуть его без суда присяжных. Я вызвался сам…

– Я тебе волков настрелял и прочую живность. Много шкур привёз, – прервал воспоминания Шкипера Эллисон, и Билли удивлённо посмотрел на него.

– Не хочешь вспоминать о ней?

– Не знаю. Когда я услышал, что она умерла, я ничего совсем не ощутил. Разве что какую-то досаду. Или разозлился на неё. Не одной ведь ей тошно на свете… А там, у могилы, мне показалось, что это моя вина. Призраки, хоть мы и не слышим обычно их слов, всё-таки нашёптывают нам свои мысли; они то успокаивают нас, то укоряют.

– Твоя вина, Бак. Юдит тосковала по тебе. Будь ты рядом, ничего бы не произошло. Или же тебе не следовало попадаться ей на глаза.

– Зачем ты говоришь так? – вспылил неожиданно Бак. – Разве я могу что-нибудь изменить? Моя жизнь наполнена смертями, они не потрясают меня. Смерть привычна. Не хочу сказать, что она вовсе ничего не значит, но она привычна, она всегда и везде, потому что без смерти жизни не бывает. Возможно, гибель близкого человека заставит меня страдать, плакать… Я не знаю… У меня нет такого близкого. А что до Юдит… Я провёл с ней хорошее время. И что теперь?

– Ты должен помнить кое о чём, лопни мои глаза! Ты живёшь с нами, поэтому держи в своей башке что-нибудь ещё, помимо своих краснокожих. Ты стал жить с женщиной, ты приручил её, ты сделал её женой и сбежал!

– Не ори на меня. Я не враг тебе, чтобы запугивать меня криком. Я не понимаю, о чём ты говоришь. Разве я обещал ей что-то? Ко мне подошла самка, она легла под меня, так почему я виноват? В племени жена иногда приводит мужу своих сестёр, чтобы они не страдали без мужчин, затем их может забрать в жёны другой воин, если они согласны. И никто не обижается. Любовь? Так ведь Юдит любила всех. Я оказался одним из многих, Билли. Я жил с ней, затем уехал, когда захотел. Я свободен. Или человек обязан спрашивать дозволения на каждый поступок? Никто не в праве никого неволить. Между прочим, индеанка ждала бы возвращения мужа. А Юдит не стала. Кто должен чувствовать себя обманутым? Давай оставим этот разговор, Билл… Просто не было ничего.

– Было, Бак, – Шкипер взял Эллисона за руку, – было. Была Юдит, ты с нею жил.

– И ты тоже, среди прочих клиентов, – ответил Бак, посмотрев в зрачки приятеля.



4



Шестьдесят третий год остался позади. Шкипер взял Бака компаньоном в своё дело, но Эллисон не чувствовал тяги к бизнесу. Он предпочитал брать на себя привычное дело охоты, водил небольшие партии зверобоев в горы и леса и всячески старался приобщить самого Шкипера к жизни вне города. Но для Билли костёр и свежий воздух оставались лишь атрибутами пикника. Охота вовсе не пришлась ему по сердцу, он предпочитал видеть шкурки четвероногих братьев в обработанном виде на прилавке.