— Спокойной ночи.
В трубке запищали гудки.
* * *
На всякий случай Пастух дежурил у телефона до двух часов ночи. Затем свернул аппаратуру, отсоединил шнуры, по пожарной лестнице спустился на первый этаж. Погрузив технику в легковую машину, за рулем которой сидел Шептун, он забрался на переднее сиденье, кивнул:
— Поехали, — и, предвосхищая вопрос, добавил: — Она ничего не заподозрила. Все прошло гладко. Поехали. Спать хочется, а завтра тяжелый день.
7 сентября, воскресение
06.15
Вероника проснулась от настырного звонка будильника. Механический петушок, стоящий на телевизоре, очумело выдавал электронные гитарные запилы «Def Leppard», гребешок его моргал красным, а в глазах вспыхивали желтые вурдалачьи огоньки. Вероника давно отказалась бы от этих часов, если бы не одно «но»: будильник был способен поднять мертвого из могилы.
Громыхающее соло продолжало колотиться в стены, отчего старый рыжий кот с незамысловатой кличкой Бакс испуганно мяукал и прятался под кровать. Не любил он петуха. Давно свернул бы механическому гаду шею, да нельзя. Хозяйка вполне могла и хвост оторвать.
Вероника потянулась и нехотя выбралась из постели. За окном мягко расцветал сочный, как апельсин, осенний день. Над битумными жирно-черными крышами небо окрасилось розовым, однако дома все еще хранили серый оттенок ночи. Выглянув в окно, женщина с удовлетворением отметила, что ее любимая «копеечка» гордого цвета «коррида» цела и невредима.
До того, как получить квартиру в новеньком кирпичном доме неподалеку от метро «Речной вокзал», построенном — в наше-то время! — специально для сотрудников «Останкино», Вероника проживала в Текстильщиках, где ее «копейке» два раза крепко доставалось. И ведь что смешно: брать в машине вроде бы нечего, новомодных наворотов никаких. Ни кожаных чехлов, ни мощных колонок «Pioneer», так любимых нынешней молодежью, предпочитающей путешествовать на четырех колесах. Ну стоит дешевенький магнитофончик. Так за то время, что потратишь на взлом, заработать можно больше.
Выключив горластого петуха, Вероника пошла умываться. Совершив утренний туалет, заварила себе кофе, насыпала Баксу «Вискаса» в пластиковую миску и присела к окну выкурить сигарету и выпить обязательную утреннюю чашечку бодрящего напитка. Разглядывая торчащие из золотисто-зеленого массива деревьев белые многоэтажки, она размышляла о том, чем займется сегодня. Та самая «бомба», о которой большинство репортеров говорят едва ли не как о смысле жизни, еще даже не маячила на горизонте, рутина тем временем засасывала все глубже, а результат таков: восторженное, почти щенячье удовольствие от работы постепенно вытеснилось ощущением кабалы, повисшим на руках пудовой галерной цепью. И ее репортажи — еще пару лет назад яркие и сочные — вдруг стали блеклыми, лишенными какой-либо эмоциональной окраски, словом, скучными. А может быть, она просто плохой репортер? Предложил же ей «всемогущий старец» Геннадий Матвеевич перейти в какое-то очередное шоу. Так и сказал в лицо: «Могу поспособствовать»… Что-то случилось с ней, с ее душой. Что-то заметное другим даже больше, чем ей самой. И личной жизни никакой. Работа съедала все время с раннего утра до поздней ночи. А ведь ей уже тридцатник громыхнул…
Вероника не заметила, как сигарета в пальцах догорела почти до фильтра. Она раздавила крохотный окурок в старой чугунной пепельнице и посмотрела на настенные часы. Без десяти семь — есть время.
Налила себе еще кофе, взяла вторую сигарету. На термометре за окном ртутный столбик завис между цифрами семнадцать и восемнадцать. Мялся, бедолага, в нерешительности, не зная, что делать: то ли вверх двинуться, то ли устало скатиться вниз. Правда, это в тени. Солнце еще не осветило двор. Сперва оно прошествует по лицевой стороне дома, выходящей на Фестивальную, и только потом прольет золото на крыши «останкинских» «крутых» машин. Пока же на асфальтовой подъездной дорожке лежала прохладная угрюмая тень.
«А может быть, плюнуть на все и остаться дома? — подумала Вероника. — Просто посидеть у окна, покурить, понаблюдать, как вспыхивают вдруг апельсиново-оранжевым березы под окном».
Осень уже пришла, но была пока застенчивой, не развернулась во всю ширь. Через пару недель она осмелеет, и уж тогда держись. Заполыхает Москва. Деревья будут стоять яркие, празднично золотые, как купола церквей.
— Все, — скомандовала сама себе Вероника, давя в пепельнице наполовину недокуренную сигарету. — Пора.
Протопав в прихожую, она начала собираться, старательно энергичными движениями отгоняя дурную, ленивую расслабуху.
Торопливо проверив содержимое сумочки, женщина бросила туда записную книжку, натянула короткую замшевую курточку, туфли и принялась возиться с многочисленными запорами крепкой стальной двери. Лязг при этом стоял такой, что все воры в окрестностях должны были бы валиться штабелями с сердечными приступами.
Открыв дверь, Вероника шагнула за порог. Над лестницей, еще не успев рассосаться, парило облачко сигаретного дыма. Сам по себе сей факт не был особенно примечательным и заслуживающим внимания, если бы не одно «но». Соседи, живущие через стенку — Анатолий Дмитриевич и Мария Николаевна Брагины, — не курили в силу возраста. Соседи из квартиры напротив — Артем и Даша Ветровы — тоже не злоупотребляли сигаретами. Даша была на пятом месяце беременности, а Артем курил трубку и покупал исключительно голландский табак «Амфора», изысканный аромат которого при всем желании не спутаешь с едким сигаретным дымом.
Вероника замерла. У нее вдруг появилось острое желание шагнуть обратно в квартиру и захлопнуть за собой дверь. Неприятный холодок пробежал между лопаток, и были в нем предчувствие надвигающейся беды и обычный животный страх. Тут же вспомнились истории об убитых репортерах. В Москве подобные акции еще не стали нормой, но на периферии — давным-давно.
Вероника тряхнула головой и нервно усмехнулась. Надо же, до чего дошла! Все тот же прессинг, результат работы. Слишком много крови. Курить вполне мог один из многочисленных приятелей Артема и Даши. Сейчас, правда, не часто, но раньше у них постоянно собирались веселые шумные компании, куда приглашали и Веронику. В таких случаях курить всей толпой вываливались на лестницу. Может быть, и сейчас какой-нибудь заночевавший гость из их же телевизионной братии выполз получить законную порцию утренней отравы. Не пускать же дым в лицо беременной женщине.
Вероника закрыла дверь, вставила ключ в замочную скважину, повернула, с удовольствием выслушав уверенный железный лязг. Толстые стальные штыри вошли в пазы, превратив квартиру в настоящую крепость. Она успела еще подумать о том, что дверь на самом деле хороша, и услышать прямо за спиной крадущиеся шаги. В следующую секунду чья-то сильная рука обхватила ее за талию, вторая, неестественно холодная, скользкая, сдавила шею.
— Ты — Полетаева, — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес незнакомец за спиной. — Вероника Глебовна Полетаева, репортерша. Так?
Сердце Вероники ухнуло в пятки, а в низу живота появилось противное тянущее ощущение. Наверное, это и называется настоящим страхом, когда, несмотря на реки адреналина в крови, нет сил пошевелить ни рукой, ни ногой, кивнуть или позвать на помощь. Легкие с шумом вбирают и выталкивают воздух сквозь стиснутые от ужаса зубы, и не более того. До сего момента она даже не подозревала о возможности существования такого ужаса.
— Вероника? — повторил мужчина и сдавил шею девушки чуть сильнее.
В глазах у нее поплыло, в ушах возник тупой неприятный звон. Казалось, еще секунда — и она потеряет сознание. Отпустив ее талию, незнакомец на ощупь расстегнул сумочку и принялся извлекать оттуда помаду, записную книжку, ключ от почтового ящика, ключи от машины, несколько упакованных в пластик пакетиков «Carefree», затем выудил журналистское удостоверение и поднял его выше.
— Полетаева Вероника Глебовна, — с удовлетворением и едва различимой насмешкой констатировал незнакомец. — Слушай меня. Стой и не шевелись. Повернешься — получишь пулю в голову. Будешь слушаться — ничего не случится. Поняла?
Вероника сглотнула.
— Я спрашиваю, ты поняла? — Человек тряхнул ее, приводя в чувство.
— Поняла, — выдохнула она, сама удивляясь тому, что может хоть что-то сказать.
— Вот и хорошо.
В ту же секунду кто-то стоящий у лифта нажал кнопку вызова, и кабина с гулом поползла вверх.
«Их двое», — подумала Вероника. Мгновением позже пришло понимание того, что это не смерть. Не стали бы убийцы хватать ее и вести какие-то разговоры. Выстрелили бы, когда открылась дверь квартиры, и вся недолга. Но тогда ради чего затеян весь этот маскарад?
Вероника едва заметно повернула голову. Она и так видела, что человек, стоящий за ее спиной, одет в простенькую матерчатую куртку. Куда больше ее интересовали руки. Точнее, кисти. Человек шевельнулся, и девушка увидела обтянутое тонкой резиной запястье.
«Перчатки, — догадалась она. — Эти двое не хотят оставлять отпечатков пальцев. Почему?»
— Не рыпайся, я сказал, — жарко выдохнул незнакомец ей в ухо. Затем последовал короткий и необычайно болезненный тычок под ребра.
Вероника охнула.
— А дернешься еще раз — убью, — серьезно пообещал мужчина. — Теперь слушай дальше, цыпа. Слушай и вникай. Ты останешься жива-здорова, если будешь точно следовать нашим инструкциям. Сейчас я положу в твою сумочку конверт, в нем фотографии и кассета. Кассету прослушаешь, когда сядешь в машину. Поняла? Отвечай!
— Поняла, — кивнула Вероника.
— Умница. Магнитофон у тебя есть, мы знаем. Что будешь делать дальше — твои проблемы. Все ясно?
Хватка чуть ослабла, и Вероника смогла перевести дух. Страх постепенно сползал с нее, как вторая кожа. Она словно рождалась заново.
— Ты поняла? — Человек схватил ее за плечо и тряхнул. — Не оборачиваться! Стоять! — тут же последовала короткая лающая команда.
— Да, — вновь кивнула она. — Да, поняла. Вы оставите конверт, я прослушаю кассету, когда вы уйдете.
— Молодец, умница. Все, цыпочка, теперь стой и не оборачивайся в течение десяти минут. Время пошло. Обернешься — пеняй на себя.
Створки лифта с грохотом раскатились в стороны, человек отпустил ее, сунул что-то торопливо ей в сумочку и широким тяжелым шагом побежал по лестничной площадке к лифту. Лязгнули роликовые катки, пластиковые дверцы, несмотря на резиновый уплотнитель, грохнули так, что эхо прокатилось по всему стояку от восьмого до первого этажа и наверх, до самого чердака. Кабинка пошла вниз.
Вероника боязливо, совсем чуть-чуть, шевельнулась, ожидая услышать знакомый рык: «Стоять! Не двигаться!» Однако выкрика не последовало, и девушка повернула голову. На площадке никого не было, сигаретный дым уже рассеялся, но воняло по-прежнему нестерпимо. То ли поганой московской «Явой», от которой она уже отвыкла, то ли еще чем-то более дешевым.
Лифт продолжал ползти вниз. Вероника, развернувшись, цокая каблуками, побежала к лестнице. Едва не переломав ноги, она скатилась вниз по ступеням к утробно приоткрытой пасти забитого мусоропровода, присела на корточки у окна и, повернув ручки, потянула раму на себя. Та не поддавалась. Девушка ударила кулачком по деревянному основанию, но это не помогло. Оконные створки скрипели петлями, не желая открываться, и лишь глотками пропускали сырой утренний воздух, разбавляя табачно-одуряющую смурь. Вероника наклонилась вперед и прижалась лбом к холодному стеклу.
Бум! — раскатилось по подъезду. Мотор лифта остановился. Она не могла слышать шагов и хлопка подъездной двери, но через секунду увидела, как из-под кирпичного козырька выбежали двое. Оба в джинсах, неприметных курточках и черных масках-шапочках. Один — высокий, статный, этакий отставной полковник на выданье; второй — пониже и покрепче, плечистый, со смазанной фигурой профессионального кабацкого вышибалы. Незнакомцы перешли на бодрую кавалерийскую рысь, пересекли асфальтовую дорожку и остановились у синей машины. Сверху Вероника не могла разобрать модель. Ей показалось, что это либо «тройка», либо «шестерка». «Жигули». Дальше произошло то, чего она никак не могла ожидать: крепыш-«вышибала», уже открыв дверцу со стороны водителя, неожиданно обернулся, посмотрел вверх, на окно лестничной площадки, за которым сидела на корточках Вероника, и, словно заметив ее, погрозил пальцем.
Девушка отпрянула. Страх вновь накатил огромной, сметающей все на своем пути волной. Она задохнулась, вскочила, отпрянула на шаг и тут же сообразила: не мог крепыш видеть ее, со света стоящего в тени не различить.
«Жигули» шустро отвалили от тротуара.
Вероника медленно поднялась по лестнице, остановилась, глядя на раскиданные по всей площадке вещи. На мгновение вновь почувствовала сильные резиново-холодные пальцы, сдавливающие шею, перевела дыхание, потерла ладонью лоб. На работу она уже опоздала. Будет ли скандал? Может быть. Но не каждый же день на тебя нападают в подъезде.
«Кассета, — вспомнила она. — Конверт, в котором кассета и фотографии».
Девушка откинула клапан сумочки и сразу же увидела коричневый конверт, в какие на почте запаковывают бандероли. Даже через плотную бумагу пальцы ощутили очертания магнитофонной кассеты.
«Прослушаешь, когда сядешь в машину», — сказал один из этих. Она не хотела слушать. Запись была составляющей частью нападения, а у нее не было желания переживать все снова.
— Не распускай нюни, — сказала Вероника вслух. — Ты же репортер, черт побери! Мало тебя били, что ли? Вон, когда делали репортаж о наркоманах, на Лубянке по роже получила и ничего, даже не заплакала. — Опустившись на корточки, она принялась собирать вещи и не глядя кидать их в сумочку. — А на Ярославском мент дубинкой врезал, извинялся потом, гад. И тоже ничего. Выжила же, не померла? А тут мелочь, говорить не о чем. Ну, напугали немного. С кем не бывает?
Застегнув сумочку, она поднялась, вызвала лифт, вошла в кабинку и нажала кнопку первого этажа.
«А коленки все равно трясутся, — отметила про себя. — Боишься, подруга. Трусовата ты стала для репортера. Трусовата. Иди-ка лучше в шоу работать. Будешь кривляться перед камерой, улыбаться и принимать дорогие подарки. Глядишь, и „новый русский“ муж обозначится».
Вероника криво усмехнулась. Когда дверцы лифта распахнулись на первом этаже, она шагнула в фойе и на секунду остановилась, оторопев, приоткрыв от удивления рот, чувствуя, что ей опять становится страшно. Старушка-консьержка сидела за своим столиком, навалившись всем телом на спинку обшарпанного стульчика. Голова женщины была запрокинута, глаза закрыты, руки безвольно обвисли.
«Убили, — почему-то подумала Вероника. — Что же делать-то?»
Она ощутила легкий прилив паники, за которой пряталась обыкновенная, банальная растерянность. Квартир на первом этаже не было, телефона на столе дежурной — тоже. А через секунду Вероника вдруг поняла всю абсурдность ситуации. Чем должна обороняться эта бабулька от хулиганов, если таковые вдруг заявятся в подъезд? Отмахиваться стулом? Или баррикадировать дверь? Даже позвонить нельзя. А с первого этажа кричи не кричи, никого не дозовешься.
Вероника сделала шаг вперед, затем еще один. Она чувствовала легкую дрожь, понимая, что сейчас придется подойти к консьержке и взять ее за руку, пытаясь нащупать пульс. Вероника могла запросто пощупать пульс у упавшего прохожего на улице, кем бы тот ни был, но к старушке, давно уже ставшей такой же неотъемлемой частью интерьера, как стены, пол или потолок, подойти не могла. Ей было страшно.
Вероника сделала еще шаг, а затем вдруг нервно засмеялась. Именно в это мгновение в гулком фойе подъезда вдруг послышался сочный басовитый сап. Консьержку не убили, она просто спала. Людям, отдавшим Веронике кассету и фотографии, не нужна была жизнь этой беззащитной и совершенно безобидной бабки.
Девушка стояла и смеялась, и смех ее все больше напоминал истерический плач. Она хохотала и хохотала, не в силах остановиться. Лифт за ее спиной поехал вверх, затем вновь опустился, и из него вышел профессорского вида пожилой мужчина, ведущий на поводке коккер-спаниеля. Остановившись, он внимательно посмотрел на смеющуюся девушку, по лицу которой катились слезы, а затем внезапно дал ей резкую пощечину. Смех моментально оборвался.
— У вас истерика, барышня, — спокойно и рассудительно произнес мужчина, и эта рассудительность показалась Веронике не менее дикой, чем сон консьержки на боевом посту. — Нельзя доводить свои нервы до такого состояния. Тем более в наше время. — Он осуждающе покачал головой. — Если хотите, могу порекомендовать вам замечательного врача. Мой школьный приятель.
— Нет, спасибо. — Вероника открыла сумочку, порылась в ней, отыскивая носовой платок, который почему-то оказался на самом дне, вытерла глаза. — Простите, у меня день сегодня начался… Даже передать не могу. Что-то невероятное.
— Ничего, у всех бывают тяжелые дни, — кивнул мужчина. — Поверьте мне.
«Такие вряд ли», — подумала девушка.
— Надо же, Анна Иннокентьевна уснула. Небывалый случай, — изумился хозяин коккера.
Пес, виляя хвостом, рванулся к столу консьержки и принялся деловито обнюхивать угол.
— Казачок, ко мне! — позвал мужчина и вновь повернулся к Веронике. — Вы уверены, что вам не нужна помощь?
— Абсолютно. — Она спрятала платок в сумочку. — Все нормально. Все в порядке.
— Ну что же, вам, безусловно, виднее. — Мужчина прошел через фойе странной дугой, мимо стола, словно приглядываясь повнимательнее к спящей пожилой женщине, хмыкнул, что-то неразборчиво пробормотал себе под нос и толкнул дверь.
Капризно взвыла пружина, и в подъезд ворвался утренний ветер. Он коснулся лица Вероники, огладил прохладной ладонью, словно успокаивая. Было это прикосновение настолько отрезвляюще свежим, что Вероника подумала: «А может, привиделись мне эти двое в масках спросонья? Вернее, с постоянного недосыпа. А впрочем, вот он — живой свидетель: Анна Иннокентьевна сидит, навалясь на стул, свесив до пола короткие, пухленькие, как сардельки, руки».
Вероника заглянула в сумочку. И конверт на месте, чуть помятый, с налипшими по нижней кромке крошками табака. Не приснилось.
Она пулей выскочила из подъезда и почему-то почувствовала облегчение, оказавшись вне замкнутого пространства. Будто внутри ее все еще могла подкарауливать неведомая опасность. Наверное, в ней проснулись инстинкты предков — жажда жизни, выраженная возможностью убегать. Она явно не принадлежала к породе хищников, хотя многие считали иначе.
Торопливо процокав каблучками к своему старенькому «жигуленку», Вероника открыла дверцу и плюхнулась на переднее сиденье. В машине девушка чувствовала себя более защищенной. Она достала ключи, сунула в замок зажигания, повернула. Движок чихнул простуженно, кашлянул пару раз, словно заядлый курильщик, и забухтел что-то, как старый ворчун, доживающий свой век. Вероника извлекла из сумочки пакет, достала кассету и вставила в магнитофон. Палец ее нерешительно завис над кнопкой воспроизведения. Было что-то жутко фантасмагоричное в том, что ей предстояло слушать голос, возможно, того самого человека, который десять минут назад сжимал ее горло. Что он скажет? Несмотря на странное происшествие, Вероника все еще находилась ЗА границей беды, стояла в нерешительности, прежде чем шагнуть в черную стену урагана. Но стоит ей нажать клавишу магнитофона, и роковой шаг будет сделан, ее жизнь может кардинально измениться. События начнут развиваться независимо от ее желаний и планов. Ей придется действовать в рамках навязанных кем-то правил игры. Абсолютно чужих, незнакомых и непонятных.
Вероника нарочито медленно набрала полную грудь воздуха и так же медленно выдохнула. Это помогло унять суматошное сердцебиение, звон в ушах и прогнать золотистые искры паники из глаз.
— Ты не должна бояться, черт тебя побери!
Собственный голос показался ей чересчур резким и каркающим. Надо взять себя в руки. Нельзя в таком виде появляться на работе. Она же репортер, в конце концов! Репортер, а не кисейная барышня. Ей-то, повидавшей всякого, битой-перебитой, пуганой-перепуганой, негоже мандражировать, тем более на людях. Да и с чего?
Она решительно нажала на черную клавишу. Записывали на хорошей аппаратуре, поскольку шипение, характерное для дешевых магнитофонов, практически отсутствовало. Когда в салоне возник отчетливый и чистый, неземной, жутковатый голос, Вероника поневоле вздрогнула. Говорящий воспользовался синтезатором, изменяющим тембр и тон голоса и насыщающим звуки чудовищным металлическим оттенком. Подобный эффект ей не раз доводилось слышать в кино, но сейчас лающая речь, больше напоминающая лязг кошмарной, разболтанной донельзя машины, заставила Веронику покрыться мерзким холодным потом.
«Я возглавляю группу, три дня назад совершившую нападение на склад общевойсковых боеприпасов в восемнадцати километрах от города Чеховска, — выдали динамики. — Нами были похищены и установлены на территории Москвы пятнадцать ядерных тактических мин, которые вы можете увидеть на фотографиях. Все они будут взорваны завтра в четыре часа утра. Кроме того, сегодня в десять ноль-ноль в подтверждение серьезности наших намерений на Курском вокзале будет взорвана мощная бомба. В связи с вышесказанным предупреждаем: первое — при попытке обезвредить любую из мин произойдет взрыв, так как бомбы имеют несколько степеней защиты; второе — общение с нами возможно только посредством телевидения в течение пяти минут в начале каждого часа по каналу НТВ; третье — возможность избежать катастрофы оценена нами в двадцать миллионов долларов. Время и место передачи денег мы сообщим дополнительно в случае положительного ответа властей».
Послышался негромкий щелчок, и салон «жигуленка» заполнило равнодушное шипение. Состояние Вероники можно было охарактеризовать одним словом: шок. С трудом преодолев оцепенение, она наклонилась и нажала на кнопку перемотки. Запустила пленку еще раз. Пятнадцать ядерных тактических мин. Господи! Дрожащими руками Вероника извлекла из сумочки конверт, вытряхнула на колени цветные «полароидные» снимки — десяток жестких квадратных карточек, на которых изображены упоминавшиеся в сообщении мины, крупно, по одной, — абсолютно будничные, похожие на небольшие ракеты, болванки защитного цвета с желтым пояском и красным флажком по центру боеголовки. Бросались в глаза черные буквы маркировки на матовых боках.
«И это ядерные мины? Ни за что бы не подумала…»
Еще пять снимков — группами по три, общим планом, но так, что видны маркировочные номера на боку каждой; и одна фотография с приличного расстояния — пятнадцать открытых темно-зеленых ящиков — вместилищ жуткой, смертоносной начинки.
— О господи! — выдохнула Вероника. — Не могу поверить.
Она плохо разбиралась в ядерных боеприпасах и совершенно ничего не знала о тактических минах малой мощности, но уже само слово «ядерный» ассоциировалось с морем руин Хиросимы и Нагасаки, с черными тенями на стенах и асфальте, с пепелищем. Неужели Москва превратится в нечто подобное?
— Черт побери! — Вероника хлопнула себя по лбу.
Этого не может быть на самом деле. Мины — муляж.
Если бы ограбление подобного рода имело место, то в Москве давным-давно объявили бы чрезвычайное положение. Любой здравомыслящий человек, обладающий властью, поступил бы именно так. И тем не менее… Способ, которым ей передали кассету и фотографии, люди в масках… Все это напоминало американский боевичок среднего пошиба. Что же делать? Может быть, подняться в квартиру и позвонить в ФСБ? Или сперва доехать до телецентра? Да, лучше сначала на работу. В конце концов, вести переговоры с этими психопатами все равно придется по НТВ. Таково их требование.
Кассета все еще вращалась, и действующее на нервы шипение настырно заползало в мозг, словно напоминая о том, что она сейчас услышала. Вероника выключила магнитофон и нажала на газ. «Жигуленок», отчаянно визжа резиной, рванул со двора, вылетел на Фестивальную и покатил в сторону Флотской, набирая скорость. Сейчас Веронике было плевать на ГАИ. Она думала только об одном — об этом странном полубредовом послании.
07.50
В отличие от Вероники, майор ФСБ Александр Яковлевич Котов придерживался собственного мнения относительно происходящего. После того, как с телевидения позвонили и сообщили о пленке, подкинутой девчонке-репортерше неизвестными злоумышленниками, в ФСБ начался настоящий хаос. Потому что произошло именно то, чего больше всего боялись. Мины, похищенные с общевойскового склада три дня назад, «всплыли» даже быстрее, чем кто-либо мог предположить. И то, что террористы действовали оперативно, нагло и, что еще хуже, профессионально, вызвало у начальства если не шок, то жуткую панику.
Управлению «Т», более известному как управление по борьбе с терроризмом, в основном приходилось иметь дело с настоящими кретинами. Опасными, вооруженными, но все же дилетантами, совершающими террористические акты по шаблонам американских кинобоевиков.
Случай же с ядерными минами был уникален как по схеме ограбления складов, так и по поведению террористов в дальнейшем. Даже стажеры понимали, что хотя бы один из террористов — человек, обладающий незаурядной фантазией и умеющий использовать свои способности организатора с максимальной эффективностью. Практически все оперативники управления «Т» придерживались одной точки зрения: люди, совершившие нападение на склад, — профессионалы. Скорее всего из бывших военных. Посему и разрабатывать начали именно эту версию. Список кандидатов в возможные участники подобного ограбления оказался слишком велик. Приятель Котова, капитан Беклемешев, которого в связи с труднопроизносимым именем и отчеством — Зиновий Ефимович — Котов называл по званию либо обращался по-дружески — Зиновий, увидев список, схватился за голову.
— Ни хрена себе! Вот это да! — выдохнул тогда Беклемешев. — И всех придется проверять?
Он, Котов, помнится, кивнул:
— Причем учти еще, что половину из них будет трудно отыскать. Разлетелись по всей стране соколы.
В первую группу выделили военных, в течение двух последних лет уволившихся из части, обслуживающей склады, а значит, имевших необходимую информацию. Во вторую группу попали все — абсолютно все — офицеры, приписанные к оной части на момент ограбления. Третья, самая многочисленная группа состояла из бывших военных специалистов различного профиля, в основном десантников и спецназовцев.
Ниточки, возникающие на каждом шагу, обрывались не менее быстро, не давая результатов. Прапорщик, дежуривший на КПП в день ограбления, так и не вспомнил внешности ни одного из террористов. Отыскались, правда, очевидцы похищения «Скорой помощи» и пожарного «ЗиЛа», но и они являлись свидетелями чисто номинально. Фактически же никто не смог сказать ни единого вразумительного слова. Что-то видели, а вот что… Внешность? Да вроде здоровые… Нет, точно не припомню. Короче, те еще свидетели. Найденные машины тоже являлись «трупом». Ни отпечатков пальцев, ни мусора — ничего. Попытались зацепиться за информацию о прибытии состава, но и тут ниточка исчезала в темноте. Все объяснялось довольно просто. На узловую станцию позвонил какой-то офицер и, сославшись на то, что командир части заболел, а он теперь выполняет его обязанности, попросил уточнить график прибытия поездов. Диспетчер купилась на старый, как мир, трюк: террорист сказал, что в части, мол, уже второй день ждут состав с топливом, а того все нет, — что такое? — и женщина-диспетчер, оскорбленная в лучших чувствах, «уточнила» график на месяц вперед, даже не подумав о том, что разглашает секретную информацию.
Пули, извлеченные из тел часовых и вохровцев, отправили на экспертизу, которая подтвердила: при ограблении использовались винтовка Драгунова, три пистолета-пулемета «узи» и один пистолет «беретта-92»; бригада «Скорой помощи», как и пожарники, была убита из тех же «узи» и «беретты». Образцы сличили со снимками из картотеки отстрела, однако оружие оказалось «чистым», ранее не использовавшимся. Сейчас отрабатывали его происхождение. Одно стало ясно абсолютно четко: у террористов большие возможности.
Выяснилось и то, как похитителям удалось заполучить коды. В составе крови начальника склада тактических боеприпасов была обнаружена значительная доза фенобарбитала — наркотика-барбитурата, подавляющего волю и снижающего самоконтроль. Средство убойное и хотя менее эффективное, чем тот же пентотал натрия, зато очень широко распространенное. Достать его — не проблема. Было бы желание.
Рощенков сдержал слово и позвонил Президенту и в Совет Безопасности в день ограбления складов. Совещание было собрано среди ночи и продолжалось до четырех утра. Рассматривались все возможные варианты развития событий. Было высказано много доводов как за введение чрезвычайного положения, так и против. Совет Безопасности решил: чрезвычайное положение вводить преждевременно, однако во избежание доставки ядерных мин на территории крупных городов целесообразно проверять все грузовые и легковые — на выбор — машины, следующие в сторону городов; строго ограничить пропуск иногородного автотранспорта на территории крупных городов; усилить патрулирование железнодорожных вокзалов и аэропортов; привести в повышенную готовность все боевые части специального назначения, дислоцирующиеся в непосредственной близости от областных и краевых центров.
На въездах во все крупные города появились БТРы и вооруженные автоматами солдаты. Усиленные наряды ГАИ начинали проверять машины еще на подъездах к городам, а дальше досмотры следовали один за другим от окраины до самого центра. Стражи дорог беззастенчиво, не стыдясь, брали «на лапу», пропуская заплативших автолюбителей в обход гигантских очередей, растянувшихся на километр, а где и на полтора. Через день количество частных машин на дорогах резко снизилось, зато возрос спрос на услуги таксистов. Те кайфовали, взвинчивая цены до потолка. По улицам городов разгуливали вооруженные патрули, проверяя документы у всех встречных-поперечных.
Что касается Котова, он считал все принятые меры пустячными. Наверняка террористы тоже предусмотрели ужесточение контроля и строили свои планы исходя именно из этого. Даже счетчики радиационного фона, которыми оснастили все посты ГАИ, не могли повлиять на происходящее. Только введение чрезвычайного положения давало какие-то гарантии защиты от террористов. Но кто будет прислушиваться к голосу разума, когда речь идет о престиже?
Данное положение вещей раздражало Котова и как человека, и как профессионала. Престиж — это, конечно, замечательно, но смотрите, придется еще поохать. Так же, как охаем сейчас: надо же, ядерные боеприпасы потянули! Катастрофа! Ну еще бы! Если такое хозяйство рванет, эхо прокатится по всему миру. Русские не могут обеспечить сохранность своих ядерных боеприпасов! Да пусть поблагодарят бога, что только пятнадцать мин утянули. Захотели б, украли бы больше. Террористы продемонстрировали властям: смотрите, украсть ядерное оружие в России — все равно что пальцами щелкнуть. Два раза. Сигнализация на складе, честно говоря, та еще. Рядовой хулиган, понятное дело, на территорию не проникнет, но ему и незачем, а для террориста-профессионала подобная задача — не задача, а так, размяться. Удивительно ли, что похищение было сработано без сучка без задоринки? Кабы не пожар — и не почесались бы.
Случай с ядерными фугасами был уникален необычайно четкой организацией. Террористы, не давая властям опомниться, нанесли следующий удар — использовали похищенные мины. ФСБ не успело сузить круг возможных кандидатов в злоумышленники даже до трех сотен человек. Способ передачи сообщения тоже был продуман великолепно. Подай репортерша новость в эфир, — а какая новость, конфетка, «бомба»! — такая бы паника в городе поднялась, будь здоров! Иди поймай их в многомиллионной мечущейся толпе. И ведь никаких зацепок: ни местонахождения группы, ни состава, ни дальнейших намерений.
Обо всем этом Котов думал, сидя в черной «Волге», мчащейся с включенной сиреной по Садовому кольцу в сторону Земляного вала. Беклемешев, команда саперов, ОМОН уже были там, на Курском, начали проверять здание на предмет наличия взрывных устройств. Вопрос не в том, есть они или нет, а в том, удастся ли их обнаружить, прежде чем вокзал взлетит на воздух.
У Курского вокзала собралась огромная гудящая толпа. Она уже выплеснулась за пределы площади и начала растекаться по Садовому кольцу, перекрыв движение. «Волга» вклинилась в пестрое месиво, взвыла истошно клаксоном, распугивая прохожих, спешащих по своим делам.
Ближе к повороту, у метро, толпа стала еще гуще. Люди оглядывались на воющую сиреной, мигающую голубым глазом маячка «Волгу», матерились, но сторонились.
«Интересно, что они сейчас чувствуют? — подумал Котов. — Понимают ли, что завтра в этой стране все может пойти по-другому? Взрыв пятнадцати ядерных тактических мин — это не просто радиоактивное пятно на карте. Это нечто гораздо большее. Смена политического строя, приход к власти новоявленного Пиночета или Сталина — кому кто больше нравится, — политика „железной руки“, неизбежно оборачивающаяся большой кровью, миллионами жертв. Это возмущение Европейского Союза и протест американцев. Вряд ли кто-нибудь после подобного случая поверит русским с их заверениями в спокойствии и безопасности. Если ядерные фугасы взорвутся сегодня, то с такой же легкостью они могут рвануть и завтра».
Дородная тетка в потертой болоньевой куртке, с узлами и мешками, злобно покосилась на ползущую с черепашьей скоростью «Волгу», сплюнула, попав на крыло, и бормотнула что-то, немо открывая рот, как аквариумная рыба. Слева старичок-пенсионер потрясал клюкой, словно насылал проклятия на головы присутствующих. Эх, дали бы ему в руки «ППШ»,
[2] он бы устроил всем, бедолага! Ближе к ограждению мялись молодые. Им было интересно, они получали удовольствие.
«Кретины. Молодые кретины», — подумал Котов.
«Волга» прорвалась через бурное человеческое море и затормозила возле железного ограждения, за которым возвышалась массивная спина затянутого в черное омоновца. На звук сирены тот обернулся, отодвинул одну из створок ограждения, и «Волга» вкатилась на площадь, к самому вокзалу. Справа осталась пустынная стоянка такси. Шоферы сорвались с места, как только почуяли, чем пахнет дело. Не желали терять заработок, да и за машины боялись. И правильно. У них-то хватило ума понять, что будет, если вокзал взлетит на воздух. Половина из этих молодых идиотов в первом ряду поляжет. И еще куча народу получит ранения различной степени тяжести.
«Волга» остановилась напротив стеклянных дверей. Неподалеку в своем вечном щеголеватом с отливом костюмчике стоял Беклемешев, расспрашивая о чем-то пузатого майора-эмвэдэшника, рядом с которым мялись двое амбалов из службы внутренней охраны и высокий, как жердь, молодой парень с погонами старшины. В стороне стояли два армейских «ЗиЛа» с крытыми кузовами и передвижная лаборатория экспертной службы.
Заметив подъехавшую «Волгу», Беклемешев заспешил навстречу, махнув рукой группке охранников социалистической законности.
— Ну что? — Котов, выбираясь из теплого салона машины под порывы прохладного сентябрьского ветра, поплотнее запахнул легкий плащ. — Нашли что-нибудь?
— Да, Саш, нашли, — пожимая протянутую руку, ответил Беклемешев. — В зале ожидания. На всякий случай я приказал обследовать вокзал.
— Зачем, — не понял Котов, — если бомбу уже нашли?
Капитан, уклонившись от ответа, указал на скрытый огромными толстыми стеклами зал ожидания:
— А ты сам посмотри.
— Зиновий, мы здесь не на конкурсе загадок. В чем дело?
Тот усмехнулся.
— Товарищ майор, вы посмотрите, а то объяснять — все равно что рюмку с водкой описывать.
— Понятно. — Котов оглянулся на гомонящую, кое-где вспыхивающую всплесками смеха толпу. — Уберите людей из опасной зоны. За ларьки, к Земляному валу.
Капитан бросил взгляд на строй омоновцев, оценил количество народа и чуть растерянно заметил:
— Саш, ребята не справятся. Тут народу набилось тысяч тридцать, если не больше.
— Ну, вызови подмогу, — не без раздражения сказал Котов. — Капитан, чтобы через пять минут я на площади ни одного гражданского не видел. Террористы — люди серьезные, на мелочи размениваться не станут. Сто-двести граммов тротила — это не для них. Килограмм, а то и все пять. Ты соображаешь, что будет, если такое количество рванет? Их покалечит тут всех, а головы, между прочим, с нас с тобой снимут.
— Ладно, — подумав, кивнул Беклемешев. — Позвоню на Петровку, пусть группу пришлют.
— Давай-давай.
Котов посмотрел на часы. Времени в обрез, а здесь еще конь не валялся. Сдержанно кивнув охране и милиционерам, он шагнул в непривычно пустынный вокзал и остановился на пороге, привыкая к странному ощущению. Ни гула голосов, ни споров и ругани, ничего. Забытые кем-то в спешке вещи, остывающие на прилавках пирожки и чебуреки, булькающая в охладителях разбавленная газированная вода. Посреди зала стояла коробка из-под телевизора, вокруг которой старались эксперты. Они тихо переговаривались между собой, отчего возникало ощущение, что их и нет вовсе. Так, наваждение, тени… У дальней стены сиротливо притулились двое саперов, рядом с которыми сидел огромный шоколадной масти пес. Зверюга часто дышала, вывалив из огромной, как Афонская пещера, пасти розовый лопатообразный язык. Слева, у скамеечек для пассажиров, в сосредоточенном молчании облачалась в тяжелые, как рыцарские доспехи, защитные костюмы спецгруппа.
— Доброе утро всем, — поздоровался Котов.
Нестройное «здравствуйте» и «доброе» послужило вполне красноречивым показателем настроения.
Один из саперов, коротко глянув на майора, буркнул:
— Чего же в нем такого доброго-то?
Котов усмехнулся и направился к экспертам.
— Что у вас тут?
Худой, осматривающий коробку, выпрямился.
— Значит, так. Радиационного фона нет. Точнее, есть, но не превышает естественного. Слабые электромагнитные поля. Работает какой-то механизм. Внутри, под кожухом, пластиковая взрывчатка. Судя по показаниям датчика, килограммов восемь-десять.
Котов присвистнул и заглянул в коробку. На дне, в пенопластовом ложе, жестко зафиксированный стальной проволокой, лежал металлический цилиндр, по виду напоминающий обычную авиационную бомбу со снятыми стабилизаторами. Тонкий шов сварки, окруженный радужной дорожкой окалины, протянулся вдоль всего корпуса.
— Сталь кровельная, — продолжал эксперт. — Сварена электрической дугой, довольно умело. Пока все… На всякий случай группы саперов обследуют служебные помещения.
— Ясно. Заканчивайте осмотр, а я пока пройдусь, узнаю у саперов что к чему.
— Хорошо, товарищ майор.
Котов пошел к эскалатору, а эксперт вновь принялся за работу.
Спустившись в подземный этаж, Котов огляделся.
— Але, саперы! — гаркнул громко, так, что эхо прокатилось под высоким потолком, ударяясь о стены и отскакивая, словно теннисный мячик.
Тотчас из-за стоек автоматических камер хранения вынырнул молоденький лейтенант, торопливо подошел поближе.
— Здравия желаю! — козырнул, как в строю.
— Здорово, лейтенант! — Котов озирался. — Как успехи?
— Ничего, товарищ майор. В камерах хранения чисто. — Лейтенант сиротливо оглянулся, словно ища поддержки, но таковой не оказалось, поэтому пришлось отдуваться самому. — На втором этаже две группы работают — служебные помещения осматривают. Там две собаки. Еще одна группа — на крыше. Четвертая пошла на платформы. Но там быстро закончат.
— Хорошо. Что еще?
— «Пожарки» подогнали, — продолжал лейтенант. — На рынке стоят, за забором. Да еще телевизионщики здесь вертелись. Вы бы их убрали куда-нибудь. А то я сказал, но девчонка у них там больно настырная.
— Какие телевизионщики? — На лицо Котова набежала тень. Во-первых, он просто не любил телевизионную братию, во-вторых, присутствие съемочной группы на вокзале никак не входило в его планы. — Где они?
— Последний раз я их здесь видел, — кивнул лейтенант. — У камеры хранения.
— Ну, думаю, началось, — только и нашелся, что сказать, майор. — Ладно. Наверх они пойти не могли, там сейчас эксперты. Увидели бы. Значит, на платформах. Пошли-ка, проводишь.
— Пойдемте, товарищ майор, — с видимым облегчением согласился тот, поняв, что допрос окончен.
Котов прищурился.
— Звание откуда знаешь?
Лейтенант кивнул через стекло на стоящего на улице Беклемешева.
— Слышал, когда товарищ капитан предупреждал ребят из оцепления. Говорят, что вы возглавляете эту операцию от ФСБ.
— А у тебя слух хороший, верно? — спросил Котов, и непонятно было: то ли хвалит, то ли ерничает. — Наверное, в школьном хоре солировал?
Лейтенант растерянно заморгал.
— Ладно, не тушуйся, парень. Я пошутил. Пойдем, покажешь этих людей с телевидения.
Они зашагали через тоннель к платформам. Табло все еще хранили информацию о не уходящих и не прибывающих уже поездах, а кафельные стены эхом отбивали такт шагов.
08.15
Марафонец знал, что они здесь. Они не могли не быть тут. Наверняка смотрят, впитывают ощущения, чтобы потом рассказать остальным.
Марафонец покрутил головой, осматривая многочисленную толпу. Через час-полтора-два, смотря как пойдут дела у саперов, все эти зеваки побегут домой с выпученными от возбуждения глазами. Это будет самое умное, что они смогут сделать. А потом… Потом будет эвакуация. Обязательно. У властей, как говорили в армии, сыграет очко. Тем более что ни спецслужбам, ни властям еще не приходилось иметь дела с прессингом такого масштаба. Они не знают, как действовать в подобных ситуациях.
Марафонец поежился. Признаться, здесь, в толпе, он чувствовал себя довольно неуютно. Случись что, и бежать ему будет некуда. Он видел подъехавшую к вокзалу черную «Волгу» и, конечно же, сообразил, что за человек сидит в салоне.
Сзади загудели, толпа подалась вперед. Наверное, там, у вокзала, происходило что-то жутко интересное.
— Во, гады, че делают, — пробурчал кто-то за спиной справа.
Марафонец дернул плечом, пытаясь обернуться, наступил кому-то на ногу, и ему тут же дали под ребра, чувствительно дали, умело, буркнув: «Ну ты, дядя, смотри, чего делаешь-то». Он поморщился, но отвечать не стал, хотя и мог вырубить нарывающегося на скандал молодца одним ударом.
Приподнявшись на цыпочки, Марафонец потянулся вверх и увидел наплывающую из-за толпы крышу автобуса, за стеклами которого четко различил затянутые в темное фигуры в касках.
— Глянь! — возбужденно зарокотал справа дородный мужик с красной пропитой физиономией и носом картошкой, украшенным сизыми прожилками. — Спецназовцев пригнали, гады. Ну, блин, попомните мое слово, будет кровушка.
Автобус продирался сквозь толпу, как доисторический мастодонт через асфальтовые болота. Медленно, тяжело, отфыркиваясь выхлопами, словно отдуваясь, прополз в паре метров от них и пересек ограждение, длинный ряд омоновцев, на щитах которых играли блики осеннего солнца.
— Черт! — бормотнул Марафонец.
Попасть под дубинки и быть вытесненным с площади? Ну уж нет! У него свои виды на будущее. Он суматошно завертел головой. Было ясно, что сквозь толпу не пробиться. Монолитно-жесткая, та держала цепко, словно дикий зверь, многоликая, жаждавшая зрелища, но уже наливающаяся страхом перед грозной силой. От ограждения Марафонца отделяло метра четыре, не больше. Пять шагов через живую стену, волнующуюся, матерящуюся, истекающую потом в безуспешной попытке сдать назад. Но в спину напирали любопытные, и те, что стояли впереди, поддаваясь, наваливались грудью на стальное ограждение, тыкались лицами в равнодушно-каменные спины, затянутые в черные комбинезоны, и еще больше злились, упирались, давили. Тем дело и кончалось. Как лебедь, рак и щука в известной басне. Сила на силу — выигрывает тот, у кого силы больше.
Марафонец бросил короткий взгляд влево. Тут шага четыре, и, если удастся, можно зацепиться за хиленький, пыльный, несмотря на осень, тополь. Но стоит ли тратить силы? Все равно снимут. Так, посмотрим, далеко ли те, из-за кого он сюда пришел, рискуя собственной головой. Напрягшись, Марафонец неестественно вывернул шею, потому что повернуться полностью уже не мог, зажали его, словно тисками, сплющили, как макдональдскую котлету. Чуть поодаль, метрах в десяти, у кромки вечного строительного забора, памятника совковому долгострою, приткнулся оранжевый «рафик» с белой полосой и темной надписью через весь борт: «ТЕЛЕВИДЕНИЕ». Надпись была крупной и невообразимо гордой. Десять метров — не так уж и много. Стоит попробовать… Но надо действовать наверняка. Ему нельзя ошибиться. Ошибка — провал. И, как следствие провала, гибель.
Ткнув локтем краснорожего пьянчугу, Марафонец попытался пробиться к машине, но его тут же снова оттерли назад.
— Куда лезешь, козел?!
— Мужик, совсем охренел, что ли?
— Тут тоже люди, между прочим, — послышалось со всех сторон.
— По ногам, б…, как по паркету! — возмутился тщедушный припанкованный малый с гребешком на затылке.
— Все, мужики, все. Ша, тихо, — забухтел Марафонец виновато. — Прошу прощения. Жену увидел. Вместе должны были на электричку идти, да опоздали. А тут вся эта катавасия началась.
Краснорожий алкоголик понимающе мотнул тяжелой, словно осиновый чурбак, головой.
— Да понятно, друг. Ты извини, я б тя пропустил, но, вишь, сам выйти не могу. Надо бы, а никак. Терплю.
— Ладно, все, мужики.
Оставалось ждать. Марафонец оглянулся на вокзал. Автобус как раз подъехал к тротуару, остановился и начал извергать из своего пузатого чрева спецназовцев. Похожих, одинаково пятнистых и безликих. Спецназовцы вытягивались в длинную бронежилетную цепь цвета хаки. Оказалось их на удивление много. Даже непонятно, как такая толпища умудрилась забиться в маленький «пазик». Слава богу, автоматов у спецназовцев не было. Только дубинки да стальные щиты. Последним выскочил высокий, подтянутый, жилистый офицер без знаков различия, зато с мегафоном на груди. И тут же подскочил к нему штатский, молодой мужик лет тридцати пяти, не больше, в сером костюме с отливом. Он начал что-то быстро бормотать, отдавая указания, взмахивая рукой в сторону ограждения, омоновцев и толпы. А спецназовец кивал, сосредоточенно решая в уме поставленную задачу.
У дверей засуетились милиционеры и такая же пятнистая, как спецназовцы, охрана с повязками на рукавах — вокзальная служба безопасности.
«Охрана, — хмыкнул Марафонец. — Таких десяток за удар клади, и то еще мало будет».
Он принялся переступать с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы.
«Держись настороже, — мелькнуло в голове. — Держись, считай до десяти. Раз, два, три, четыре и так далее. Успокойся. Это не самое худшее. Просто стой и дыши».
Спецназовцы молча рассматривали возбужденную толпу. В упор, без всякого выражения. И не было в их глазах ничего: ни сожаления, ни заинтересованности. Сплошное равнодушие.
Серый в штатском наконец закончил объяснять и широко зашагал к вокзальным дверям. Уже оттуда махнул рукой, мимоходом, словно отгоняя муху. И тотчас же жилистый офицер поднес ко рту мегафон.
— Внимание! Просьба всем покинуть опасную зону и отойти к Земляному валу! Внимание! Повторяю еще раз! Просьба всем отойти!
Омоновцы начали разворачиваться к толпе лицом. В эту секунду они были похожи на волков, стая которых, выходя из леса, вдруг наткнулась на отару жалобно блеющих овец. Марафонец отметил даже странный блеск в глазах ближнего парня.
«Молоденький ведь совсем, — подумалось ни с того ни с сего. — Двадцать три — двадцать пять. Не нюхал еще ни хрена. А туда же. Нравится работенка небось».
Цепь спецназовцев двинулась вперед, на ограждение. Толпа вдруг разом испуганно затихла. Смолкла, предвкушая ненастье.
Жилистый офицер продолжал спокойно выкрикивать в мегафон:
— Внимание, граждане! Просьба покинуть опасную зону и немедленно разойтись! Не вынуждайте нас применять силу!
Он, наверное, прекрасно понимал, что невозможно это сейчас. Те, что стоят сзади, не слышат мегафонного требования. А передние не могут сдвинуться с места как раз потому, что задние стоят намертво, словно баррикада. Спецназовцы подняли дубинки и резко грохнули ими по щитам. Звук этот, не похожий ни на что хлопок, был тревожным и страшным одновременно.
На мгновение Марафонец, как и все остальные, поддался панике. Слишком велика была толпа и слишком сильно в ней стадное чувство. Пятнистые фигуры вдруг утратили свою человечность и стали больше похожи на жуткие бездушные автоматы, механизмы, созданные специально для того, чтобы растаптывать и сминать, бить таких, как он, по головам, по спинам, по ребрам черными, со свистом рассекающими воздух дубинками.
— Пустите меня!!! — заорал вдруг кто-то сзади.
Стоящие у ограждения тоже попятились. Откуда только сила взялась. Сдвинули несколько рядов, и толпа подалась назад, словно оползень, постепенно перерастающий в лавину.
Марафонец пятился вместе со всеми, чувствуя спиной, как выхлестывается бурная человеческая река на Земляной вал. Он понимал: когда люди кинутся бежать, тогда-то и начнется настоящий страх. Выставив правый локоть, Марафонец прижал левую руку к себе, защищая тело. И тут же споткнулся краснолицый поклонник Бахуса, начал заваливаться под ноги напирающей от ограды молодежи. Марафонец ухватил забулдыгу, поддерживая, пытаясь поднять на ноги. Рукав замусоленного, ветхого пиджака затрещал, пополз по шву.
Спецназовские дубинки снова грохнули по щитам. И следом опустились на асфальт крепкие рифленые башмаки. На сей раз звуки были похожи на выстрелы. И еще один хлопок дубинками по щитам. И еще, и еще, и еще. Звук нарастал. Складывалось ощущение, что работает невероятно огромный мотор и чихает, не в состоянии справиться с напором топлива.
Вот пятнистые поравнялись с черными, подхватили стальные ограждения и двинулись на толпу. А в глазах уже горел азарт охоты. Люди понимали, что могут сделать и сделают с ними пятнисто-черные, поэтому стоящие ближе к ограждению начали неуклюже разворачиваться, пытаясь бежать. А решетки уже врубились в толпу, прессуя тела, утрамбовывая выставленные руки, ломая кости, рассекая кожу, обагряясь красным. И тотчас над головами взметнулся первый переполненный отчаянием и болью крик. Был он похож на звериный сигнал тревоги. Развернулось стадо и кинулось бежать. Не удержав краснолицего толстяка, Марафонец разжал пальцы, и того мгновенно поглотила неудержимая стихия. Побежали по выпивохе, не разбирая дороги, втаптывая упавшего в выцветшую за лето жухлую траву.
А Марафонец рванулся к телевизионному «рафику», работая кулаками, оттирая других.
Цепь спецназовцев сломалась. Они почуяли запах свежего мяса.
— Врежь этому очкарику! Сучара, пинается еще!
Крики слышались со всех сторон, в унисон свисту дубинок и тяжелой поступи солдатских башмаков.
— Что ж вы делаете?! Что вы делаете, звери?! — орал кто-то слева.
Марафонец повернул голову и увидел в двух шагах от себя знакомую каску, затянутую пятнистой материей.
— На тебе, падла! — приговаривал кто-то рядом, за дергающимися в панике головами. — На тебе, на! — Громогласный голос прорывался сквозь болезненный вой.
Перед самым его лицом мелькнула перекошенная физиономия. Из рассеченной брови хлестала кровь, заливая щеки, глаза, нос. И трудно было даже понять, кто это — женщина или мужчина. Длинноволосое нечто, молодое, вопящее, захлебывающееся собственным страхом. Панический поток толкал Марафонца в спину, и он понимал, что не в состоянии справиться с этой жуткой, всесокрушающей силой. Его увлекало мимо рыжего «рафика» к Земляному валу, а там уже давили кого-то о деревья, о борта машин, о стены домов, о бетонный забор, размазывая по асфальту останки тел. Все неслись, обезумев, сломя голову. Паника охватила не только бегущих, но и водителей. Кто-то, запрыгнув в свою машину, попытался вырваться из пробки, вывернул на тротуар и, сбивая бегущих, понесся к Таганке. Машины начали выползать задним ходом, сталкиваясь, корежа друг друга, калеча людей.
Цепь же солдат продолжала двигаться вперед, оставляя за спиной усеянное клочьями рваной одежды, слетевшими башмаками, оторванными пуговицами и растоптанными, размазанными в лепешку телами поле боя.
Марафонец видел уже не борт «рафика», а его заднюю дверь с аккуратной занавесочкой за стеклом. Поддавшись дикому звериному порыву, он выпустил наружу бьющуюся в нем силу. Заорал, и крик этот перешел в боевой клич, похожий на рев хищника. Работая кулаками, раздавая удары направо и налево, он начал прорываться сквозь накатывающую волну напуганных до смерти людей. Замешкался, и тут же достала его чья-то дубинка. Удар был силен. Марафонец споткнулся, на секунду сбился с шага и вдруг увидел прямо под ногами растоптанное лицо — кровавую маску, из которой на него смотрел выпученный, мертво застывший глаз. Второго глаза у мертвеца не было. Зрелище это подхлестнуло его, как щелчок бича.
Марафонец выпрямился, титаническим усилием удерживаясь на ногах, развернулся навстречу набегающему омоновцу и ударил его кулаком в шею, точнехонько в кадык. Тот не успел умерить бег, ноги все еще несли его вперед, а голова уже начала запрокидываться, подставляясь для второго, еще более страшного удара, который Марафонец не замедлил нанести. Перед ним стоял враг. Враг, которого надлежало выключить любыми средствами. Посему он впечатал кулак под открытую челюсть и тут же врезал омоновцу ногой в промежность. Тот завалился на спину, под ноги коллегам. Щит и дубинка полетели в разные стороны.
Марафонец бросился следом за толпой вправо, затем маятником качнулся влево, нырнул под удар второго омоновца, перехватил запястье, поймав солдата на прием, и швырнул через себя, одновременно разворачиваясь и нанося удар ногой под мышку, выбивая уже упавшему противнику руку из плечевого сустава. Выхватив из разом разжавшихся пальцев дубинку, он парировал удар третьего и тут же вновь ушел вправо, в толпу, затем снова влево, зигзагом приближаясь к заветной цели, к оранжевому борту с белой полосой. Это было единственное, о чем он сейчас мог думать. Пробиться туда, нырнуть под днище машины, пока площадь не оцеплена окончательно.
До «рафика» оставалось всего несколько метров. Марафонец швырнул дубинку и нырнул вниз, под ноги набегающим омоновцам. И тут же тяжелый тупой носок бутсы ударил его под ребра. Он сжался в комок и перекатился через плечо в сторону, покрыв еще полметра из разделявших его и машину полутора, уперся подошвами дешевых корейских кроссовок в шершавый асфальт, оттолкнулся и оказался у заднего колеса микроавтобуса. Пополз ужом, извиваясь, забираясь в спасительный ржавый полумрак, под забрызганное грязью брюхо «рафика». Увидел старенькие, в рыжих разводах валы и оси и, перекатившись к правым колесам, перевел дыхание. Похоже, все. Ему повезло. Теперь оставалось только ждать.
08.33
— Смотри, что делают, — сказал стоящий у окна Генерал, опуская бинокль. — Аж жуть берет.
Дремлющая в кресле Белоснежка, не открывая глаз, безразлично пожала плечами.
— Им виднее.
— М-да… — Генерал вновь поднял бинокль и уставился в окно.
Третьим в компании был Бегемот. Толстяк сидел на краешке скрипучей, раздолбанной кровати, застеленной стареньким покрывалом. Квартира принадлежала старичку-пенсионеру, согласившемуся сдать ее на три дня за полторы сотни баксов странноватой девушке с волевым, хотя и миловидным лицом и простоватому застенчивому толстяку. Третий «сожитель» предусмотрен договором не был, но кто о нем узнает?
Белоснежка прикрывала Генерала и Бегемота, когда те устанавливали бомбу на вокзале. Стоя у окна с «драгуновым» в руках, девушка отслеживала возможные цели. Если бы ее товарищи попали в беду, она начала бы стрелять, не колеблясь ни секунды. И не потому, что была слишком кровожадной или бессердечной. Просто в этом заключалась ее работа. Белоснежку учили убивать в течение пяти лет, а выучив, выбросили, как собаку, на улицу. Точно так же, как и Леденца, Айсберга, Дофина, Пастуха и других. Они оказались не нужны своей стране. Поэтому и предложение Хоря она приняла сразу, не раздумывая.
Теперь девушка дремала, положив винтовку на колени.
Все трое ждали нужного момента. Они должны были действовать наверняка. Террористам предстояло нанести еще один удар, от которого власти долго не смогут оправиться…
* * *
У первого же поворота Котов взлетел по лесенке и оказался на перроне. Пусто. Никакого следа телевизионщиков. Ну прямо неуловимые мстители какие-то.
— Так, лейтенант, — майор огляделся. — Ты, стало быть, давай в вокзал. Если там их нет, обойди здание справа. Увидишь — задержи. А я слева пройдусь. Не испарились же они, в самом деле.
— Никак нет, товарищ майор, — радостно подхватил сопровождающий, оживляясь оттого, что не влетело ему за упущенных телевизионщиков.
— Вот и я так же думаю. Короче, увидишь — шуми. Зови или меня, или моего коллегу, или этих… Пинкертонов вокзальных.
— Понял, товарищ майор.
— Ну, а раз понял, выполняй.
Они вышли с платформы и направились к вокзалу. Здесь лейтенант нырнул в стеклянные двери, утомленно скрипнувшие за его спиной, а Котов повернул налево, прошел до угла и тут же заметил тех, кого сапер называл телевизионной группой: невысокую стройную девушку лет тридцати и рядом с ней худосочного, сутулого, но довольно крепкого парня с камерой на плече. Девушка разговаривала с Беклемешевым, который каждую секунду отрицательно качал головой. Она горячилась и продолжала говорить с почти фанатичным запалом, помогая себе взмахами свободной правой руки.
— Та-ак, — протянул Котов сурово.
Сунув руки в карманы пиджака, он зашагал к троице. Завидев его, Беклемешев вздохнул с явным облегчением. Чувствовалось, что препирательства уже стоят ему поперек горла. Разительная перемена в настроении капитана не осталась незамеченной. Отследив его взгляд, оператор развернулся на каблуках. Радужный, с отчетливым сиреневым ободком объектив уставился Котову прямо в лицо. Журналистка тоже сделала шаг вперед, словно намереваясь остановить атаку грудью. И оказалась она, как выяснилось, не только стройной, но и довольно симпатичной. Присутствовал в ее неброской красоте некий шарм. Или, как говорят ценители, порода.
Тем не менее сейчас это не могло повлиять на реакцию Котова. Он увидел, как изящные брови репортерши поползли вверх, тонкие губы разомкнулись, и понял: еще секунда — и та выпалит первый вопрос. Вопрос, который должен поставить его в тупик. Котов не собирался давать ей такого шанса.
— Что вы здесь делаете? — быстро спросил он.
Брови, однако, не перестали двигаться вверх, только глаза чуть-чуть расширились, словно в крайнем изумлении. Аккуратный остренький носик вздернулся, губы искривились в подобии усмешки, а тонкий подбородок едва заметно подался вперед.
— Вообще-то воспитанные люди, прежде чем задавать вопросы, представляются, — сообщила девушка.
— Я недостаточно хорошо воспитан, — отрезал Котов. — Итак, что вы здесь делаете?
— Веду репортаж, — ответила девушка.
— О чем?
Протянув руку, Котов ухватился за объектив и с силой опустил камеру вниз. Оператор попытался воспротивиться, но был он хиловат против майора ФСБ. Камера уставилась в еще десять минут назад сиявшие, а теперь покрытые тонкой бахромой пыли котовские туфли.
— Значит, старший здесь вы, — утвердительно заметила девушка.
— Предположим. Я спросил вас, о чем будет этот репортаж, — напомнил Котов. — Раз уж вы такая воспитанная, то должны бы знать, что невежливо отвечать вопросом на вопрос.
— Я тоже воспитана недостаточно хорошо. Впрочем, как и вся наша братия.
Девушка улыбнулась, и Котов отметил, что улыбка у нее легкая и вполне дружелюбная. Ровно настолько, насколько вообще может быть дружелюбной улыбка репортера на задании.
— Итак, что за репортаж вы здесь снимаете?
— О бомбе, заложенной на территории вокзала, — коротко ответила девушка. — Не надо подтверждать или отрицать эту информацию. Присутствие саперов, омоновцев и сотрудников ФСБ говорит о том, что угроза воспринята однозначно.
Оператор вновь попытался поднять камеру, но Беклемешев уже оттер его, прижимая к холодной пыльно-серой стене. Не грубо прижал, а так, будто бы между прочим. Тот задергался настырно, состроил гримасу «возмущенная общественность», да только ничего не вышло. И против капитана ФСБ оператор оказался жидковат.
— Обнаружили ли вы бомбу? — Репортерша сунула микрофон Котову под самый нос.
Тот сморщился и прикрыл сетчатую полусферу ладонью.
— Никаких комментариев.
— Конечно, обнаружили, иначе зачем бы вам разгонять людей с площади?
— А вы всегда сперва задаете вопрос, а потом сами же на него отвечаете?
— В исключительных случаях. Так зачем вы разогнали толпу, если бомба еще не найдена?
— Мы никого не разгоняли, просто удалили людей из потенциально опасной зоны.
— Опасная зона там, где орудуют ваши костоломы.
— У вас есть разрешение на съемку? — Теперь майор не старался быть особенно деликатным.
— Разумеется, — кивнула головой девушка.
— Ну и бог с ним. Капитан, — Котов повернулся к Беклемешеву, — убери их, выставь за оцепление. Я не хочу, чтобы пресса потом подняла вой о том, что из-за нашей халатности погибли двое телевизионщиков. И так с этими ребятами одни неприятности.
— Понял, товарищ майор. — Зиновий взял репортершу за руку чуть повыше локтя.
Она ловко вывернулась и подступила к Котову вплотную, почти прижалась к нему.
— Скажите, это правда, что с одного из воинских складов похищено ядерное оружие?
Вопрос был интересный. Котов прищурился.
— Откуда у вас эта информация?
— Значит, они все-таки были похищены, — констатировала репортерша и улыбнулась, потому что именно в этот момент за спиной Беклемешева оператор вновь поднял камеру. — В вокзале установлена именно такая бомба?