— Выпей вина, мой друг, — улыбнулся Хель.

Шарль не стал упираться и влил в себя подряд три кубка.

— Тебе, конечно, лучше? — спросил Хель. — А теперь возьми вон ту баранью ногу. И забудь о привидениях. Нам, простым людям, всё равно не понять, что это такое…

* * *

Отряд графа ещё не успел выехать из леса, как появились посланные вперёд дозорные, размахивая руками.

— Там опять крестоносцы! Опять толпа смердов!

— Опять эти босоногие дети свинопасов? — оскалился Робер де Парси. — Они что, у нас на пути?

— Они осаждают замок, ваша светлость!

— Впереди есть замок?

— Манора[36], милорд. Похоже, они хотят подпалить её.

— К оружию! — крикнул де Парси. — Нет времени облачаться в доспехи, мессиры!

Они ринулись вперёд и увидели впереди двухэтажный каменный дом, обнесённый рвом. Вокруг бушевала толпа. В тусклых солнечных лучах вспыхивали топоры, ножи, копья и вилы. По всему полю перед манорой лежало с десяток трупов, на которых была видна кольчуга. Несколько человек в монашеских одеждах возились возле костра, поджигая длинные палки, обмотанные тряпками, — судя по всему, намеревались метать их в окна маноры.

Осаждавшие не ждали удара сзади. Оглушённые своими криками, они даже не услышали топота коней и только тогда поняли, что происходит, когда первые два десятка их товарищей рухнули на землю, обливаясь кровью. Рыцари не знали пощады.

— Уничтожьте этих собак! Растопчите их всех до единого! — выпучив глаза, ревел де Парси.

В считанные минуты всё было кончено.

— Слава пречистой Деве! Вы опять одержали лёгкую победу, граф! — воскликнул епископ, разглядывая корчившихся на земле разбойников.

Из ворот маноры выехал рыцарь. Он не был закрыт доспехами, только стёганая поддёвка, порванная на груди и пропитавшаяся кровью, была на нём.

— Наш господин барон Оливье де Эно выражает вам глубочайшую благодарность! — учтиво поклонившись, произнёс он. Он был смертельно бледен, рана отняла у него немало сил. Но он держался прямо.

— Значит, эта манора принадлежит мессиру де Эно?

— Именно так, ваша светлость, — ответил рыцарь. — Мой господин нижайше просит вас не отказать ему в гостеприимстве. Сам он, увы, получил ранение в ногу и не в состоянии выйти вам навстречу.

— Что ж, мы с удовольствием примем его приглашение.

— К сожалению, весь дом пропах гарью, — рыцарь мотнул головой в сторону сожжённых крестьянских хижин, — поэтому застолье не получится изысканным. От имени моего господина я заранее приношу извинения вашей светлости.

— Война придаёт всему свой запах, — ответил де Парси и мрачно улыбнулся.

— Это даже не война, — печально отозвался рыцарь. — Сброд безумных мерзавцев схватился за вилы. Смерды…

— Приходится констатировать, что и чернь может стать грозной силой, — включился в разговор барон де Белен. — Не подоспей мы, вскоре здесь горели бы не только деревенские дома, но и ваше укрытие.

— Да, натиск был ужасен.

— Мы видели такое же нашествие у стен Сен-Пуана.

— Не понимаю, откуда они взялись, — вздохнул рыцарь. — У многих на груди нашиты кресты.

— Крестоносцы. Начало великого похода в Иерусалим. Папа призвал всех, а первыми, как водится, откликаются те, у кого ничего нет. Эту мразь ничто не удерживает. Они двинулись в поход, не обзаведясь даже оружием, похватали вилы и топоры, по дороге грабят и убивают всех, не щадя никого, насилуют женщин. Нам довелось видеть уже десятки разорённых селений. Люди озверели. Всюду гниют трупы… Вам повезло, что у нас сильный отряд. А где же ваши люди?

— Часть рыцарей отправилась в Париж, где король собирает армию. Впрочем, здесь никогда не было сильного гарнизона…

Так, обсуждая случившееся, они вошли в дом и сразу погрузились в уютную прохладу каменных сводов.

На первом этаже располагались кухня и небольшой зал для приезжих; в каждом углу этого зала были выделены отгороженные пространства, обставленные полками, лавками, переносными стульями. Одни из этих закутков предназначались для аудиенций, другие — для хранения архивов, в третьих вершились судебные дела. Перед камином, над которым нависал огромный вытяжной колпак, украшенный массивным гербовым щитом, на полу валялись куски окровавленных тряпок, набросанная рваная обувь, несколько опрокинутых кубков — здесь, вероятно, ухаживали за ранеными.

Пока рыцари графа де Парси рассёдлывали коней и выставляли пикеты, дабы избежать внезапного нападения какой-нибудь очередной орды, граф с приближёнными поднялся на второй этаж, чтобы поприветствовать хозяина дома. Там находился зал для общих собраний. В западной его части была устроена спальня, отгороженная от общего пространства тяжёлыми гардинами. Обстановку зала составляли скамьи с низкими спинками и массивными подлокотниками, лёгкие передвижные стулья, камышовые циновки и ковры, занавески на окнах и дверях. Большой стол был прикреплён к полу. Возле окон всё ещё стояли вооружённые арбалетами мужчины.

Оливье де Эно сидел в кровати. Ван Хель сразу обратил внимание на его туго перевязанную ногу. Бледность лица барона де Эно говорила о его скверном самочувствии. Возле кровати находились священник и молоденькая девушка, почти совсем девочка. Чуть в стороне блестел в солнечном свете медный таз с окровавленной водой.

— Благодарю вас, мессиры! — Оливье де Эно заставил себя улыбнуться. — Ваше появление было как нельзя более кстати. А я уж решил, что всей моей челяди пора исповедоваться.

— Его светлость граф де Парси всегда счастлив оказать помощь добрым христианам! — воскликнул выступивший вперёд барон де Белен.

Де Эно тяжело кивнул и сделал девушке знак удалилиться. Она шустро подхватила таз, бросила в него какую-то тряпку и бесшумно скользнула прочь.

— Сначала этих мерзавцев было мало, не больше двадцати, — устало шевельнул губами де Эно, — и я никак не ожидал от них ничего подобного. Обыкновенные бродяги, вонючие, слюнявые, облепленные мухами. Требовали хлеба и вина. Не просили, а требовали! Угрожали! Я велел им убраться, но они внезапно набросились на меня, стащили меня с коня и едва не разорвали на куски. А потом кто-то взмахнул топотом. Удар пришёлся по ноге… Пусть их души горят в вечном огне! Мои слуги едва успели вызволить меня, как на дороге появилась целая лавина других оборванцев…

— Пресвятая Церковь поднесла нам всем худший из подарков, призвав чернь к священному походу, — произнёс кто-то из-за спины графа де Парси.

Оливье де Эно слабо отмахнулся от этих слов.

— Сейчас я распоряжусь, чтобы накрыли стол, — сказал он. — Нет ничего лучше шумного застолья, чтобы забыть о неприятностях… Вы, надеюсь, погостите в моём доме?

— Разумеется, — кивнул граф. — Мы слышали, что в здешних горах есть пещеры, где живут отшельники. Далеко ли это?

— Пещеры? Да, я слышал про них. — Де Эно, приподнялся на локтях и скривился от боли. — Отшельники… Там живут отшельники…

— Христиане? Язычники?

— Толком никто не знает. Зачем вам они?

— Я ищу магическую чашу, исцеляющую от недугов. Барон Фродоар видел её, держал её в руках. Но он был болен и не смог точно описать местность. Единственное, что он запомнил наверняка, это храм в пещере.

— Храм в пещере? Нет, не слышал, не знаю… У меня есть шут, который, возможно, подскажет вам…

— Шут?

— Он обожает конные прогулки, знает все тропинки вокруг, каждый кустик. Если уж он не расскажет вам, господа, о пещерах, то не расскажет никто…

Шут, гремя бубенцами на красно-зелёных рукавах, явился через несколько минут. На бледном лице горели два чёрных глаза. Потупив взор, он выслушал вопрос графа.

— Да будет известно вашей светлости, что живущие в пещерах добрые люди не любят, когда к ним приезжают вооружённые…

— Добрые люди?

— Да, они так называют себя, — кивнул шут. — И так называют их другие.

— Где-то я уже слышал это… Ах да… — Граф недобро ухмыльгулся. — Странствующий монах, которого мы повстречали…

— И которого нам не удалось разговорить, — подсказал барон де Белен.

— Монах из Альби, — вспоминал граф. — Он тоже называл их добрыми людьми… И что же? Далеко ли пещеры? Знаешь ли ты про скрытый в пещерах храм?

— Добрые люди говорят, что каждая пещера для них — храм Господа. Они ведут уединённую жизнь, иногда путешествуют, чтобы проповедовать. Иногда их называют «утешителями», «ткачами», «чистыми», «катарами». Они отреклись от всего и не принадлежат себе.

— Человек всегда кому-то принадлежит.

— Они принадлежать только Церкви Любви, — ответил шут и, стянув с головы жёлтый колпак, быстро-быстро перекрестился. Из-под его рукава потекла кровь.

— Ты ранен?

— Я дрался, чтобы спасти моего господина, ваша светлость. Не успел обработать рану.

— Иди, — велел граф, — я позову тебя позже.

Шут посмотрел на Ольвие де Эно, тот едва заметно кивнул.

— За два дня, если ехать быстро, можно добраться до ближайших пещер, — сказал шут уже из дверей.

* * *

Разбойники появились из-за скалы внезапно — пешие, лёгкие, прыткие, облачённые в кожаные гетры, сандалии, кожаные шапки, длинные рубахи, в кожаных и металлических доспехах, с заплечными мешками для провизии, копьями, мечами, луками со стрелами. Их насчитывалось не более двадцати, но они бежали навстречу рыцарям Робера де Парси с такой решимостью, что у Ван Хеля не было сомнений: где-то за камнями скрывались другие.

— Будьте осторожны! — крикнул Хель барону де Белену. — Это альмогавары! Мы попали в западню.

— Но их мало! — возразил де Белен.

— Остальные не заставят себя ждать. Наши повозки слишком неповоротливы для горной дороги. Да и рыцари тяжеловаты для боя на такой местности.

Рыцари, ехавшие в первых рядах, ринулись на альмогаваров, но почти сразу сбились в кучу, мешая друг другу, толкаясь крупами коней. Разбойники же, стремительные и подвижные, прыгали и вертелись между лошадьми, без труда уклоняясь от ударов.

— Вперёд! — кричал граф, выпучив глаза. — Растопчите этих вонючих псов!

В считанные минуты упорядоченное движение обоза смешалось, на склоне горы появились новые разбойники. Подчиняясь умелому командиру, они пустили в рыцарей графа тучу стрел. Альмогавары разили точно, целясь только в людей и оставляя невредимыми коней: они знали цену богатству — своему и чужому.

— Западня! Это западня! Пресвятая Дева! — раздались голоса оруженосцев.

Ближайшая к Ван Хелю повозка качнулась, перепуганные лошади попятились, колёса съехали с утрамбованной дороги, мелкие камни с шумом посыпались по склону, возница закричал, нахлёстывая лошадей, но они уже не справлялись с тяжестью фургона, который медленно увлекал их за собой в пропасть. Ржание обезумевших животных слилось с треском ломающихся колёс, захрустели оглобли, лопнули ремни, поднялась пыль, и повозка с грохотом покатилась вниз.

Альмогаваров оказалось не менее сотни. В открытом бою они не одолели бы отряд графа де Парси, но тут на их стороне были все преимущества, хотя сил явно не хватало, чтобы накрыть весь обоз целиком. Последние всадники успели развернуться и бросились наутёк, понимая, что сопротивляться на узкой горной тропе бессмысленно.

Шарль Толстяк видел со своего коня, как Хель умело отразил нападение нескольких разбойников. Как всегда, Хель дрался легко, словно играючи. На его лице застыла едва уловимая улыбка снисходительности по отношению к разбойникам. Они были умелыми и сильными бойцами, но для Хеля их мастерство не представляло угрозы. Ни один вражеский клинок не коснулся его. И всё же Толстяк следил за схваткой, внутренне сжавшись. Слишком яростно наседали альмогавары, слишком много их было на том конце обоза даже для неуязвимого Хеля. Но не сверкающие мечи и копья оказались опасны для искусного воина, а обыкновенная случайность…

Два столкнувшихся конных рыцаря опрокинулись навзничь, их тяжеловесные кони — смолянисто-чёрный и белоснежно-белый — перевернулись, забили ногами. Мощные копыта со свистом рассекали воздух, угрожая проломить голову каждому, кто попадёт под них. Рыцари с трудом поднимались на ноги, путаясь в своих плащах, когда в них воткнулись короткие стрелы, пущенные из арбалетов. Опрокинувшиеся кони вспрыгнули, мотая головами и звеня сбруей. Чёрный жеребец шарахнулся в сторону от своего охнувшего хозяина и сбил с ног длинноволосого разбойника. Тот взмахнул рукой и ткнул клинком в шею животного. Конь чёрной тенью взвился над сражавшимися, лягнул кого-то задними ногами, ударил передними, завалился на бок, придавив третьего бойца, вновь поднялся, брызгая кровью и, перекувыркнувшись, налетел всей массой на Ван Хеля. Хель отпрянул, и в то же мгновение ему в грудь ударила стрела.

Шарль Толстяк вскрикнул и замер, не веря своим глазам.

Бившийся в агонии чёрный жеребец подмял под себя Хеля, и они вдвоём полетели в пропасть.

— Ван Хель! Мой друг! — застонал Шарль, и по его щекам заструились слёзы.

Он неуклюже соскочил на землю и побежал к обрыву, но поднятая пыль и устремившаяся в бездну лавина мелких камней не позволили ему разглядеть ничего.

— Ван Хель! Ван Хель! Как же так?! — всхлипывал Шарль. — Ведь ты говорил, что неуязвим… Как же так…

Проскакавший мимо всадник сильно толкнул Шарля, и Толстяк упал, порезав ладони об острые камни на дороге.

— Ван Хель! Где ты, друг мой?! Погиб! Убит!

— Убит! — эхом откликнулись несколько голосов. — Граф де Парси убит! Солдаты, сюда! Отобьём тело его светлости! Не позволим разбойникам надругаться над благочестивым христианином!

Шарль с трудом поднялся.

— Гибельное место, — прошептал он, стряхивая впившиеся в ладони каменные крошки, — дьявольское место, дьявольское время…

* * *

Когда Шарль Толстяк вошёл в покои Изабеллы, её не было. Она не знала о возвращении отряда де Парси в замок, не слышала ничего о побоище на горной дороге, не догадывалась о гибели Ван Хеля.

— Она уехала неделю тому назад, — сказала служанка.

— Далеко ли она направилась?

— Решила навестить семью.

— Что ж она, не слышала о разгроме рыцарей его светлости?

— Гонец прискакал на следующий день, — пояснила служанка, виновато глядя в пол, и едва слышно добавила: — Горе-то какое! Горе!

— Семь дней, как уехала? — переспросил Толстяк.

— Точно так, — кивнула девушка.

Он утомлённо вздохнул и тяжёлыми шагами вышел в тесный коридор.

Вечером Толстяк купил небольшую повозку, запряжённую понурой клячей, и двинулся следом за Изабеллой.

«Как я скажу ей? Сумею ли я? Нет, мой язык не привык сообщать о смерти. Но ведь кто-нибудь должен рассказать ей… Кто-нибудь… А нужно ли? Может, нет никакой надобности? Может, пусть она живёт в мечтах, в ожиданиях? Пусть ждёт Ван Хеля до конца своих дней… Нет, так нельзя. Это не по-христиански. Лучше уж я расскажу о его гибели. Она должна знать. Она забудет, время всех излечивает от любых ран. Пусть Изабелла горько поплачет, но со слезами уйдут страдания… А потом, когда её сердце успокоится, она обратит взор к другим молодым людям, полюбит кого-нибудь, станет женой, родит детишек… Да, так и должно быть… А потери… Что ж, жизнь состоит из потерь и находок. Мы находим гораздо больше, чем теряем. Если бы не так, то жизни просто не было бы…»

Всю дорогу Шарль представлял встречу с Изабеллой, но, когда встреча произошла, он не знал, что сказать…

Он стоял перед девушкой, пыхтя и шмыгая носом.

— Что случилось, Шарль? — спросила Изабелла.

Он сокрушённо покачал головой.

— Плохие новости…

— Что-нибудь с Ванхелем? — заволновалась девушка. — Говорите же! Чего вы молчите?!

— Ван Хель… Он погиб…

Изабелла не поверила. Толстяк подробно рассказал о нападении альмогаваров, и девушка выслушала монаха молча, ни разу не перебив вопросом.

— Не верю, — сказала она, когда Толстяк замолчал.

— Но я сам видел.

— Не верю… Ванхель не может умереть…

— К сожалению, все мы смертны, дорогая Изабелла. Знаю, что вам нелегко принять мои слова, но то ущелье…

— Не верю!

— Тот обрыв… Изабелла, там невозможно выжить… Бездна…

— Не верю…

— Я сам не верю… Но я же видел, вот этими глазами видел, как мой добрый друг сначала был придавлен конём, затем в него вонзилась стрела, а потом он сорвался в пропасть… Всё это ужасно, дитя моё, но такова жизнь. Каждый день я молюсь о душе Ван Хеля…

Изабелла покачала головой, повернулась к Шарлю спиной и скрылась за дверью. Толстяк растерянно потоптался перед домом, развёл руками и побрёл вдоль улицы к харчевне, где он снял комнату.

— Разве можно понять женщину? — спрашивал он несколько раз себя, останавливаясь и оглядываясь. — Да, мне тоже жаль, у меня тоже болит душа, однако я принимаю данность. Зачем нелепое упрямство? Или это не упрямство?

Ближе к вечеру он вновь отправился к Изабелле, но никто не отозвался на его стук в дверь. Несколько прошмыгнувших мимо людей подозрительно покосились на его потрёпанную монашескую рясу.

— Не мешайте им, святой отец! — рявкнул с противоположной стороны краснолицый мужик с сальными седыми волосами. — У них большое горе!

— Что? — Шарль поправил на животе верёвку, заменявшую ремень.

— Беда случилась. Изабелла скончалась. — Мужик перекрестился. — Упокой Господь её душу.

— Что? — не понял Толстяк. — Вы что-то путаете, любезный.

— Перепутаешь тут! Её принесли домой часа два назад, всю в крови, уже бездыханную.

— Принесли? Не может быть! — Толстяк перекрестился. — Когда? Я же только что разговаривал с ней…

— Это вы путаете, святой отец, — седовласый собеседник Шарля снял с двери навесной замок и принялся разбирать его, усевшись на лавку.

— Ну не только что, конечно, а утром.

— То-то и оно… Утром Изабелла была жива, а теперь её нет. Разбилась.

— Разбилась?

— Бросилась с городской стены.

— С городской стены… — эхом отозвался Шарль.

— Головой вниз, — продолжал рассказывать краснолицый, громыхая железом.

— С городской стены… Она упала? Сорвалась?

— Сама бросилась. Это видели и служанка, и многие, стоявшие рядом. Она выкрикнула какое-то имя, назвала его своей любовью.

— Ах вот оно что…

— А вы чего шляетесь, святой отец? Чего вынюхиваете? Зачем вы здесь? — ворчливо спросил краснолицый и отложил замок.

— Я пришёл проведать, хотел поговорить… Я уже был утром…

— Из церкви приходил настоятель и отказался отпевать Изабеллу. Вы тоже будете читать им проповеди о несмываемом грехе самоубийства? — Краснолицый мужик угрожающе поднялся и шагнул к Толстяку.

Шарль испуганно отпрянул и ударился плечом о дверной косяк.

— Она здесь? — спросил он, кивая на дверь.

— А где ж ей быть?

Шарль поспешно толкнул заскрипевшую дверь и нырнул внутрь. На лестнице было темно. Со второго этажа доносилось чьё-то бормотанье. Тусклый предвечерний свет едва давал возможность разглядеть ступени.

— Кто там? — появился на втором этаже сутулый человек с коротко остриженными волосами.

— Да хранит вас Господь, — отозвался Шарль.

— Что вам угодно, святой отец? — грубо спросил мужчина, подёргивая небритым лицом.

— Вы отец Изабеллы?

— Да. Чего надо?

— Позвольте я приготовлю вашу дочь к последнему пути.

— Вам известно, что она наложила на себя руки?

— Это был шаг отчаянья, сударь.

Отец Изабеллы перекрестился и всхлипнул.

— Какой ужас, какое горе… и какой позор! — прошептал он.

— Не вините вашу дочь ни в чём.

— Самоубийство! Смертный грех! — Мужчина обеими руками закрыл лицо и закачался.

— Прошу вас, сударь, не надо так.

— Из церкви приходили, — глухо отозвался отец Изабеллы. — Пригрозили, что не будут отпевать её и не позволят похоронить Изабеллу на городском кладбище. Сказали, что не разрешат никому из священников даже прочитать молитву в нашем доме! Как же так! Разве это справедливо? А где же всепрощение? А кто же заступится за мою доченьку, если не Церковь? Почему вы отворачиваетесь от нас в трудную минуту?

— Я не отворачиваюсь, сударь. Как я уже сказал, я здесь, чтобы подготовить вашу дочь к последнему пути.

— Правда? — Отец Изабеллы быстро спустился по лестнице, громко стуча башмаками по шатким деревянным ступеням. — Но вы… вы и впрямь готовы… отпустить ей грехи?

— Не беспокойтесь, сударь, — мягко проговорил Толстяк, — я всё сделаю.

— Сюда, идите сюда… Она здесь… Несчастная моя красавица… Доченька моя… Как же она могла… Как осмелилась… Ведь ужас-то, ужас… Умоляю, сделайте так, чтобы её приняли. Нельзя, чтобы она маялась на том свете…

— Всё будет хорошо, — забормотал Шарль, невольно проникаясь тревожным волнением поникшего от горя родителя. — Всё будет хорошо…

Мерддин. Май 472 года

Артур, стараясь шагать тише, вошёл в покои Гвиневеры. Его жена лежала на просторной кровати, покрытой прозрачным балдахином. На скамьях сидели три служанки, готовые выполнить любое указание Гвиневеры. Увидев Артура, они проворно поднялись и поклонились вледигу.

— Спит? — одними губами спросил Артур.

Служанки кивнули.

— Нет, я не сплю, — сказала Гвиневера, открыв глаза. Она ждала ребёнка и чувствовала себя не лучшим образом. — Сядь возле меня, государь.

Артур поднял край балдахина и отбросил его, чтобы лучше видеть жену. Взяв её за руку, он улыбнулся.

— Как твоё самочувствие?

— Хорошо… Но всё теперь кажется мне не таким, как прежде. Я чувствую что-то новое… Мир стал другим для меня…

— Из-за ребёнка? — Артур указал глазами на округлившийся живот Гвиневеры.

— Да… Мне трудно объяснить словами… Я уже люблю моего ребёнка, хотя он только зреет в моём теле. Но я уже чувствую его по-настоящему. Чувствую как полноценное живое существо. Я вовсе не мечтаю о нём, не жду его, но живу вместе с ним, разговариваю с ним. И мне кажется иногда, что я слышу его мысли. Может ли такое быть?

— Мне не открыты тайны женской природы. Мужчина многое не способен понять из того, что естественно для женщины.

— Но как может быть, что я люблю существо, которого ещё нет? — изумлённо продолжала Гвиневера. — Ребёнка ещё нет, но любовь к нему уже есть. Значит, наша любовь направлена не к кому-то конкретному?

— Быть может, любовь подобна воздуху? Она просто необходима нам? — спросил Артур.

— Возможно…

— Когда приходит нужда в любовном воздухе, мы начинаем искать этот воздух и легко отыскиваем его. Однако…

— Не говори, государь, об этом. Мне хорошо известны слова, готовые сорваться с твоих губ…

— Я знаю, что ты не любишь меня, — продолжил Артур. — Ты просто честно исполняешь долг жены. Но уже за одно это я благодарен тебе. Ты честна передо мной, верна мне, согласна идти по жизни, взяв меня за руку. Чего ещё могу желать? Твоей любви? Возможно, когда-нибудь и ты полюбишь меня, а пока моей любви сполна хватит на нас двоих.

— Я полна глубочайшего уважения к тебе, государь мой.

— Спасибо и на том, — улыбнулся Артур.

— Не думай, что я не понимаю, каких внутренних сил тебе стоило пойти навстречу моим желаниям. Я понимаю… Сама я не готова была протянуть тебе руку, но ты сделал шаг ко мне… Не один шаг… Ты проделал долгий путь, муж мой. Ты самый благородный из всех известных мне людей.

Артур, нежно поглаживая живот Гвиневеры, ответил:

— Любящий человек не приносит себя в жертву, он просто живёт в любви. Я делаю то, что считаю нужным, а ты делай своё. Теперь, когда ты носишь в себе ребёнка, ты обязана научиться прежде всего думать о нём.

— Так же, как ты думаешь о своём народе, государь?

— Именно. Отныне ты — мать. Твоя забота — потомство.

Артур снял с шеи шнурок, на котором висела деревянная фигурка, спасшая его однажды от удара стрелы.

— Возьми этот амулет. Он всегда охранял меня. Пусть теперь послужит тебе, а после — ребёнку.

— Ты говоришь так, словно прощаешься со мной.

— Прискакал гонец. На восточных границах очень неспокойно. Мне придётся уехать на некоторое время. Грядёт большая война.

— Германцы?

— Да, саксы, алеманы, англы. Огромная армия идёт на нас. Начинаются трудные времена. Я хочу, чтобы ты проводила как можно больше времени с Мерддином.

— Хорошо, государь.

— Сейчас он отправился зачем-то в свою лесную берлогу, и я не знаю, дождусь ли его возвращения… Мне так нужно поговорить с ним. О многом поговорить…

* * *

Мерддин стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Лес шевелился, колыхался, перекатывался зелёными волнами, подчиняясь нажиму ветра. Ровный шум листвы нарастал с каждой минутой. Ветви деревьев раскачивались сильнее и сильнее. Ветер усиливался.

Мерддин поднял глаза к небу.

— Я чувствую твоё присутствие, Магистр, — проговорил он.

Постояв некоторое время на обрыве, друид повернулся и неторопливо двинулся к своей лесной хижине. Приблизившись к входу, он опять остановился и обернулся к лесу.

В двух шагах от себя он увидел полупрозрачные очертания человека в длинном одеянии.

— Магистр!

— Брат мой Мерддин! Мы давно не встречались, я пришёл побеседовать с тобой, — проговорила человеческая тень.

— Приветствую тебя, Магистр! Редко выпадает мне счастье беседовать с Хранителем Ключа Знаний.

Очертания человека сделались отчётливее, но, как всегда, лицо Магистра оставалось скрытым под низко нависающим капюшоном.

— Я узнал, что ты общался с Хелем. — Голос Хранителя Ключа Знаний звучал ровно, почти бесстрастно.

— Да, Магистр.

— Тебе следовало доложить о его появлении.

— Да, Магистр. Но Хель сразу раскусил меня. Между нами состоялся открытый разговор. Хель сильнее меня. Я бы не справился с ним. Кроме того, он обещал мне не вмешиваться в дела Коллегии. Он давно не практикует магию, он превратился в воина и жаждал вступить в братство Круглого Стола.

— Не надо об этом, — великодушно махнул рукой Магистр. — Я просмотрел на тонком плане ваш разговор и понимаю, почему ты умолчал о вашей встрече. Не вини себя ни в чём. Приехав в Британию, Хель нам не помешал.

— Да, Магистр.

— Но у меня сложилось впечатление, что ты стал менее искренним в своей миссии.

— Не понимаю тебя, Магистр. Разве я не справляюсь с возложенным на меня поручением?

— Ты долго и преданно служил Коллегии на земле Британии. Тебе удалось сделать гораздо больше, чем я ожидал.

— Почему же ты говоришь, что я стал менее искренним?

— Зерно сомнений пустило корни в тебе. Ты не хочешь признаться в этом себе, но после встречи с Хелем ты потерял былую твердость духа.

— Это не так.

— Ты хочешь поспорить со мной? — удивился Магистр.

— Нет.

— Тогда просто выслушай меня. Ты должен знать истину. Иногда наши браться могут принимать всё на веру, не задаваясь лишними вопросами, но случается, что мне приходится сбрасывать покров с того, что лежит на дне сосудов, откуда проистекают наши замыслы. Я пришёл, чтобы поведать тебе об Иисусе, веру в которого мы сейчас распространяем по миру… Ты стал сомневаться, был ли он в действительности.

— Да, я начал сомневаться. Но сомнения мои касаются лишь человека, а не идеи, которую мы несём как знамя.

— Хорошо, что ты произнёс эти слова. Идея важнее всего остального… Ты стал сомневаться, а потому я скажу тебе то, чего не раскрывал никому. Иисуса — того, о котором написано в священных книгах, — не было никогда! Сейчас, заглядывая в прошлое, мы увидим множество крестов, множество распятий, множество замученных до смерти пророков. Но не увидим Иисуса Христа, не увидим того, о ком мы рассказываем. Однако мы понемногу материализуем его. Вскоре он будет жить в действительности. Наши проповеди превращают идею в материю. Пройдёт каких-нибудь сто или двести лет, мы обратим наши взоры к правлению Пилата в Иерусалиме и увидим Иисуса во всей славе его. Те немногие люди, которые обладают даром проникать в прошлое, смогут день за днём проследить его жизнь, смогут прикоснуться к нему, услышать его голос. Иисус будет на самом деле жить в том времени, и земля, по которой он ступал, будет источать тончайшую благодать.

— Мы изменяем время? Переделываем прошлое? — удивился Мерддин. — Я не слышал, что такое возможно, Магистр.

— Об этом знают только маги высшей степени посвящения. Ты ещё далёк от этого. Высшей степени достигают лишь те маги, которые трижды проходят через Тайную Коллегию.

— Реинкарнируются, чтобы снова стать магами? — уточнил Мерддин.

— Именно. Они рождаются и опять попадают в Тайную Коллегию. Их прежние способности сохраняются и преумножаются в очередной жизни. — Магистр замолчал и долго сидел, не произнося ни звука. — Выслушай меня, Мерддин. Я появился здесь, чтобы предложить тебе непростую сделку.

— Слушаю тебя, Магистр. — Глаза друида вперились в важного гостя.

— Твоя судьба была начертана таким образом, что ты должен был довести Артура до самого конца, до его последней битвы. Твоя судьба предполагает очень долгую жизнь. Но я хочу изменить твою судьбу.

— Каким образом?

— Предлагаю тебе уйти из жизни в ближайшее время. Если я проведу тебя через временной узел ближайших двух месяцев, то ты воплотишься в теле человека, которого я взращу собственными руками и сделаю магом. Ты обладаешь редчайшими способностями. Было бы жаль потерять такого служителя. Если ты дашь своё согласие, то я немедленно займусь окончательными расчётами — как и когда лучше организовать твой уход…

Мерддин глубоко вздохнул.

— Опять служить Тайной Коллегии? — переспросил он. — Это заманчиво.

— Но если я ошибусь в составлении твоей линии жизни, то ты придёшь на Землю простым смертным, — добавил Магистр. — И тогда у тебя уже не будет никогда ни единого шанса подняться над уровнем самого примитивного человека. Если бы ты умер в этот раз по схеме своей судьбы, то всё шло бы своим чередом. Ты мог бы стать в будущей жизни великим художником, философом, учёным, но никогда бы ты уже не обладал магическими способностями… Однако при искусственном уходе шкала твоих воплощений меняется непредсказуемо. Я буду очень аккуратен, но ошибка всё-таки возможна. Это не пугает тебя? Ты можешь не соглашаться.

Мерддин шевельнул сухими пальцами, словно нащупывал в воздухе рукоять невидимого оружия. Его губы дрогнули и растянулись в счастливой улыбке.

— Как бы то ни было, — произнёс он, покачивая седовласой головой, — я приду сюда во времена, когда христианство будет по-настоящему живой религией. А если всё сложится успешно и я снова стану членом Тайной Коллегии, то смогу однажды вернуться в прошлое и увидеть Христа. Ведь к тому времени священные тексты уже материализуются? Иисус станет реальностью?! Я хочу увидеть и услышать его…

— Ты даже сможешь стать одним из его апостолов, — уточнил Магистр.

— С радостью. — В голосе Мерддина прозвучал вызов всем законам природы, даже нерушимым законам времени.

— Значит, ты согласен на преждевременный уход?

— Да, — кивнул друид.

— Тогда оставайся здесь. Я скажу братьям, чтобы они провели церемонии, необходимые для твоего движения во времени. Сам же займусь коридорами событий… Не жди ничего, просто оставайся здесь, оборви связь с внешним миром…

Из книги «Жития Святого Мерлина»

И было Мерлину видение. Через заснеженные горы к нему явился человек с посохом в руке. Когда остановился человек перед Мерлином, то старец увидел, что пришедший был как бы прозрачен. И понял Мерлин, что перед ним не плоть, а дух.

«Кто ты?» — задал вопрос Мерлин.

«Иосиф из Аримафеи. Тот, кто снял тело Иисуса с креста, кто омыл его и кто собрал его кровь в чашу, коей суждено стать высоким символом нашей веры».

«О какой чаше ты говоришь, Иосиф?»

«Когда Господь наш воскрес из мёртвых, Он пришёл ко мне, улыбнулся, сказал, что узнал меня. Он сказал, что я буду в чести, когда мы, паства Его, начнём блюсти душеспасительный обряд и когда мы сбережём полотно, покрывавшее Его, и чашу, куда была собрана кровь Его. Из той чаши люди станут пить кровь Христову и через сие действие соприкоснутся с телом Господа, вольют Его в себя и станут с Ним одним целым».

«Никогда не приходилось мне слышать о чаше с кровью».

«До поры не полагалось упоминать об этом, — молвил Иосиф. — Теперь же срок настал. Неси благую весть людям! Отыщи сию чашу, и она станет несокрушимой опорой в вашей вере!»

«Но как узнаю, какую чашу искать?» — вопрошал Мерлин.

«Каждый узнает её по благодати, которую почувствует, испив из неё, ибо тотчас наступит духовное пробуждение!»

И отправился Мерлин на поиски чаши.

Прошёл он много земель и забрёл однажды в глубокий грот, затерявшийся в таинственном лесу. Там, под низкими каменистыми сводами, он обнаружил дверь, ведшую в подземелье.

«Сюда! Войди сюда, — голоса зазывали Мерлина в подземелье. — Помоги нам, мудрейший, окажи нам помощь! Чёрные силы заточили нас в этом гроте!»

И вошёл Мерлин в подземелье. Увидел он трёх прекраснейших девиц, прикованных золотыми цепями к стене. Каждая из них была красивее луны и прекраснее солнца. Никогда не видел он столь чудесных лиц. Но немедленно он заподозрил неладное, ибо проглядывалась в их сиявших глазах скверна.

Мерлин завёл с девицами разговор, расспрашивая их и стараясь выведать их тайные помыслы. А они только рыдали и ничего не говорили. Наконец одна из них произнесла:

«Хочешь найти священную чашу? Сними с меня цепи, и я подскажу тебе путь, по которому ты должен пойти».

Мерлин освободил девицу от цепей, и в следующее мгновение вся красота её улетучилась, и девица превратилась в уродливое чудовище, жаждущее только срамных ласк.

«Так я и знал, — произнёс Мерлин, отступая. — Цепи сдерживали тебя, твою похоть, твою прожорливость, твою жадность. Цепи позволяли тебе оставаться человеком, теперь же ты потеряла человеческий облик. Твоя нечеловеческая сущность вырвалась наружу. Она погубит тебя, погубит и многих других».

Он хотел уйти из подземелья, но чудовище опередило его, вылетело из пещеры и привалило снаружи тяжёлую плиту, навсегда заперев Мерлина под землёй.

Тем временем король Артур ждал Мерлина к себе, а Мерлин не являлся. И опечалился Артур: «Где мой возлюбленный учитель? Кто поможет мне в трудную минуту?»

Прекрасная и благочестивая жена Артура только что родила первенца и тоже ждала Мерлина, чтобы он крестил младенца. Однако Мерлин не являлся, и Гвиневера отправилась крестить сына сама. Младенец, едва был крещён, умер прямо в крестильных одеждах. Король из-за этого весьма рассердился. Но королева Гвиневера истово молилась Христу, упрашивая возвратить ей сына.

«Зачем просить о невозможном? — спрашивал Артур. — Наш сын скончался. Никто не в силах вернуть отнятую жизнь».

Тут Мерлин предстал перед Артуром в сиянии священного света и молвил:

«Ты, государь, ошибаешься. Сила любви Господа нашего так велика, что может вершить настоящие чудеса. Обратись с мольбой к Иисусу Христу, и Он услышит тебя. Но помни, что в сердце твоём должна быть истинная вера в то, что Господь поможет тебе».

И Мерлин исчез.

Тогда опустился Артур на колени рядом с Гвиневерой, и они оба истово молились. В тот же день их младенец вернулся к жизни и улыбнулся.

«Ты благосклонен ко мне, Господи, — сказал король Артур, уверовав во всемогущество Господа. — Дабы прославить деяния Твои, велю возвести церковь, где буду гимнами прославлять величие Твоё».

И велел Артур возвести церковь Блаженных Апостолов, дабы Британия знала, как глубоко король почитает Господа и следовавших за ним апостолов.

Альбигойская Ересь. Август 1209 года

Двадцатитысячная армия крестоносцев уже выступила из Лиона, направляясь к Провансу, а в Лион всё продолжали стекаться толпы простолюдинов, жаждавших записаться в новобранцы. Вокруг городских стен образовался гигантский лагерь, трепетали на ветру старые походные палатки, теснились кибитки, без умолку звучали взбудораженные голоса, воздух сгустился от стойкого запаха испражнений. Если бы на это взглянул случайный путник, то он непременно решил бы, что Лион находится на осадном положении.

Возле костра, чуть в стороне от общего лагеря, глядя в угасавшее вечернее небо, сидел укутанный в плащ мужчина. Лето выдалось холодное, и огонь был очень кстати.

— Здравствуй, Хель, — раздался голос за его спиной.

Ван Хель оглянулся. У него было заросшее густой бородой лицо, длинные волосы, глаза смотрели пристально из-под густой чёлки. Перед ним стоял грязный, плохо одетый крестьянин с вилами в руках. На испещрённом оспинами худом лице жутко торчал огромный мясистый нос, крохотные чёрные глазки жгли необъяснимым огнём, маленький рот хитро улыбался, показывая гнилые зубы.