Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Анна и Петр Владимирские

Шоу на крови

Я гляжу ей вслед — Ничего в ней нет, А я все гляжу — Глаз не отвожу. Лев Ошанин
Нас ждет новая встреча с Верой Лученко, психотерапевтом по профессии и проницательным детективом по призванию. Авторы уже не раз рассказывали нам, в чем же ее тайна, как ей, обычному человеку, пусть даже не с самыми обычными способностями, удается разгадать очередную загадку. И мы даже на какое-то время принимали это объяснение.

Но все же каждый раз, подобно доктору Ватсону, восхищаемся тем, что именно ей, а не нам, читателям, удается сложить фрагменты мозаики и получить в результате стройную и логичную, хоть и совсем неприглядную картину.

В чем же успех Веры?

Она умна? Безусловно. Но умных людей немало. Она наблюдательна? Вне всякого сомнения. Однако и наблюдательных вокруг хватает, особенно среди женщин. Она обладает паранормальными способностями? Конечно. Но и это не объяснение — ведь немало рядом с нами и тех, кто гордо именует себя сенситивом… Так в чем же дело?

А дело-то как раз в том, что все вышеперечисленное — лишь инструменты, если можно так выразиться, которыми пользуется человек, чтобы стоящую перед ним загадку разгадать. Ведь самое-то главное, что движет Верой в этой жизни, — сердце, именно его она слышит и именно ему отвечает на волнующие его вопросы.

И все? Неужели все так просто?

Нет, не все… И не так просто. Вера смотрит на мир непредвзято, насколько это вообще возможно, она старается очистить свой разум от штампов и подойти к любой проблеме так, будто слышит о ней впервые. К сожалению, это крайне редко удается нам в обыденной нашей жизни. И, говоря по совести, самой Вере тоже удается не всегда. Но в силу своих профессиональных умений она это замечает.

Кроме того, она уверена, что добро всегда остается добром, независимо от мотивации. Пусть ты сделал доброе дело, рассчитывая на вознаграждение, или чтобы заглушить голос совести, или потому, что это не потребовало многих сил… Пусть — в любом случае ты сделал доброе дело…

Но к чему все эти рассуждения? Ведь и человека-то такого нет, все это лишь буйная фантазия авторов. Именно они сегодня отправляют Веру в отпуск, а завтра Андрея в далекую командировку, именно они заставляют жить с опостылевшим мужем и встречать пылкого возлюбленного.

Быть может, в чем-то такое мнение справедливо. Но лишь отчасти. Ибо давно известно, что мысль материальна. И потому я нисколько не удивлюсь, если завтра встречу в книжном, к примеру, магазине, невысокую женщину с мудрыми глазами, в идеально сшитом костюме, которой будет достаточно нескольких слов, чтобы ответить на все мои незаданные вопросы. Не удивлюсь именно потому, что Вера Лученко давно уже перестала быть только героиней детективов. Она теперь живет самой настоящей жизнью самого обычного человека, живет и удивляет авторов тем, что опять смогла влипнуть в очередную историю, опять едва не погибла, но зато вывела на чистую воду очередного преступника или, наоборот, смогла удержать от непоправимой ошибки честно заблуждающегося человека.

И именно в этом ее, Веры, самый большой секрет! Она живая! Она настоящая — она наша современница, она мучима нашими проблемами, она радуется нашим радостям и пытается сделать так, чтобы их, радостей, было больше, а гнева, боли, грязи все-таки чуть меньше.

Вот поэтому романы о Вере Лученко всегда так интересны — не супергероиня, не сверхкомпьютер, а живой, обычный человек разгадывает загадки и при этом остается таким же, как мы все, не возносясь на пьедестал и не взирая оттуда надменно или гордо.

И нам, благодарным и любопытным читателям, остается только одно — ждать, какая беда упадет на голову мудрой и такой терпеливой Веры Лученко. И пытаться предугадать, какое она найдет решение…

Так, как это происходит в жизни — в жизни любого из нас.

1

НОЧНЫЕ ФАНТАСМАГОРИИ

Может ли обычная экскурсия быть сексуальной? На эту трепетную тему спорили сотрудники массового отдела. В бабском коллективе всегда так. Сидят-сидят тихо, а потом возьмут да и отчебучат какую-нибудь страннину. Все потому, что девчонки подобрались одна к одной, за словом не то что в карман не полезут — на секунду не задумаются. Все слова у них прямо во рту рождаются и сами выпрыгивают. И, хотя спор о сексуальной экскурсии носил чисто теоретический характер, девчата очень обрадовались, когда очередь вести экскурсию для группы из Кривого Рога выпала Флоре Элькиной. Жизнерадостные коллеги напутствовали ее на ратный труд, именуя нежным прозвищем, созвучным редкому имени:

— Давай, Фауна! Покажи криворожицам столичный блеск!

Музей изобразительного искусства, где работала Фауна с коллегами, в принципе располагал к проведению экскурсии в любом ключе. В историческом или мифологическом, искусствоведческом, эротическом или психологическом — да в каком угодно. Его не зря называли «Малым Эрмитажем» — было за что. Но об этом потом. А пока Флора-Фауна начала экскурсию в античном дворике, где стояли копии знаменитых греческих скульптур. Обычно все ее рассказы звучали невыносимо сиропно.

— Обрацице внимание на Венеру Милосскую, богиню любви! — направляла Фауна указку на мраморную копию.

Криворожцы без особого энтузиазма посмотрели на Венеру, цветом напоминавшую желтушную больную.

— Это идеал женской красоты! — настаивала Элькина.

Однако экскурсантов намного больше привлекала копия Давида работы Микеланджело. Оно и понятно, женщинам — а их в группе было большинство, — естественно, больше хотелось смотреть на мужчину. Дамы неопределенного возраста в обтягивающих джинсах на мощных бедрах и мешком висевших на тяжелых бюстах футболках, они приехали в столицу за культурными впечатлениями. И здесь, в музее, им наконец-таки показали настоящего мужика! Правда, самое интересное в нем было почему-то стыдливо прикрыто листиком. Можно пожалеть, что они не бывали во Флоренции, где Давид ничем не прикрыт. Но даже и прикрытый, впечатление этот Давид все равно производил.

Почувствовав психологическое состояние группы, Флора решила познакомить их с другими шедеврами европейского искусства, не зацикливаясь на античности.

— Пройдземцэ на второй этаж! — предложила она.

— А мы сюда еще вернемся?.. — робко шепнула в пространство очень полная экскурсантка с короткой примятой стрижкой.

На втором этаже Фауна сразу повела их к картине, что называется, бившей наповал неиспорченную впечатлениями провинциальную душу. Это было огромное полотно «Орфей и вакханки». Пока она делала обязательное нудное вступление про итальянскую живопись, женщины с интересом рассматривали картину. Закончив вступление, Флора обратилась к сюжету живописного холста.

— Посмотрице на это типичное произведзение итальянского барокко! — призвала она группу, сверкнув хромированной указкой. Она держала ее в руке с оттопыренным мизинчиком. — Орфей — это легендарный певец, надзеленный волшебным даром восхицицельного, божесцвенного пения. Его неземным голосом заслушивались даже свирепые звери. Грозные львы и безжалосцные тигры оставляли в покое свои жертвы. Дзеревья тянулись к Орфею! Лисьцья и цветы, расцения и бабочки стремились целовать его в уста. И когда он оказался среди вакханок и стал играць для них, они настолько очаровались восхицицельным пением юноши, что потребовали от него выбрать любую из них в жены. Но Орфей не мог этого сдзелаць! Ведзь он любил Эвридзику, свою безвременно погибшую жену. Он надеялся забраць ее из царства Аида. Но опьяневшие и обезумевшие от виноградного вина вакханки настойчиво требовали его любви. И когда Орфей решицельно отказал им, они насмерць забили его каменьями!

Криворожские туристки слушали, открыв рты.

— Умирая, он сказал… — Элькина сделала драматическую паузу.

Но в этот патетический момент — можно сказать, миг Флориного триумфа — за окном музея прогремел грубый мужской голос:

— Колян! Етит твою мать! Ты рубероид даешь?!

Еще секунду назад потрясенные высоким пафосом искусства, провинциальные экскурсантки опустились на бренную землю. Они весело хихикали, демонстрируя золотые и железные зубки. За окнами музея шло строительство. Так беззастенчивая реальность вторглась в святая святых и испортила Флоркину экскурсию…

* * *

В парке напротив музея на скамье сидел человек. В тот час в знаменитом городском парке сидело, стояло и прохаживалось достаточно много праздного народу, но лишь этот внимательно вглядывался в центральный вход музея, рассматривая входящих и выходящих людей. Ровно в пятнадцать тридцать подъехали три интуристовских автобуса и сразу заполнили собой все пространство, встав один за другим на узкой улочке. Из первого высыпала веселая толпа французских лицеистов. Они моментально запрудили крыльцо музея, их громкое щебетание разнеслось по маленькой музейной улице и перекинулось в аллеи парка. Некоторые интуристовские парочки самозабвенно целовались. Им было все равно, где целоваться, — почему бы и не на экскурсии? Чем музей не место для любви?

Человек внимательно посмотрел на часы. Уже скоро. Из второго автобуса не спеша выкатились немецкие старушки и старички. Такие аккуратненькие в своих брючках, кофточках, стрижечках и очочках, такие оптимистичные, увешанные фотоаппаратами и видеокамерами. При взгляде на них старость казалась временем освобождения от страхов и забот.

Человек в парке рассматривал немецких пенсионеров и думал: он тоже когда-нибудь, лет через двадцать, будет выглядеть вот так. Только получше… Наконец, из третьего автобуса вышли американцы, самая разношерстная публика: белые, темнокожие, рыжие в густой россыпи веснушек, пожилые и молодые, толстые и тощие — очень разные. Наблюдавший за ними человек вздохнул: «До чего ж мои нынешние соотечественники похожи друг на друга. Одинаково удобно одеты в шорты, футболки, кроссовки. Одинаково жуют жвачку с одинаковыми лицами, похожими на их любимый фастфуд».

Американцев сейчас и вправду мало интересовала встреча с прекрасным. Еще в Штатах, собираясь в тур по Украине, они соблазнились посещением Гогольленда: по утверждению туристического агентства, он превосходил своими красотами Диснейленд. «В этой сказочной стране, — заливался соловьем менеджер, — вас встретят созданные по принципу диснеевских гоголевские персонажи». Кухня? О! Что касается кухни, то украинская обещала быть гораздо вкуснее и разнообразнее «Макдональдса». Им обещали и Пацюка с его варениками, и Панночку, и Вия, и Солоху — этих идеальных персонажей жанра экшн. Короче, заманили гремучей, чисто украинской смесью всего смешного и страшного, нелепого и трогательного, трагического и веселого, что только есть в этой стране. Они и купились.

В Украине раскатавшим губу туристам объяснили, что все, о чем им рассказывали, чистая правда. И проект Гогольленда есть, и вот-вот будет утвержден мэрией, и в недалеком будущем обязательно будет построен, и можно даже посмотреть его макет… Но сейчас — увы. Все средства ушли на проводимый этим летом в столице чемпионат мира по футболу. Американцы, ясное дело, возмутились и потребовали свои деньги назад. Смешные люди! Кто ж здесь деньги возвращает? Прям как дети малые! Им растолковали, что в связи с экономическим кризисом деньги вернуть не могут, государство, дескать, уже сняло с них налоги (а вот это было чистой правдой!), и поэтому милости просим в качестве альтернативы посетить всякие культурные места, церкви, музеи и театры. Гордые сыновья Америки согласились осмотреть новый Олимпийский стадион, на остальную программу покривились, но, поскольку деваться им было совершенно некуда, быстро затихли. Вот почему на фоне жизнерадостных французских и бодрых немецких туристов они выглядели вяловато.

Человек из парка поднялся со скамьи и стремительно направился к рою экскурсантов. Смешавшись с толпой, он вошел в здание и пристроился к экскурсии, отметив, что она началась в шестнадцать часов, а значит, должна закончиться примерно в пять вечера, за час до закрытия музея. Действительно, именно в ожидаемое время по внутренней громкой связи прозвучала запись на трех языках с просьбой к посетителям покинуть экспозицию. Когда все иностранцы шумной ватагой спускались по центральной лестнице, человек из парка был в зале Итальянского Возрождения. Однако знаменитые полотна не привлекли его внимания: он вспоминал инструктаж. За те две секунды, когда дежурная по залу обернулась к другим посетителям со своим привычным, приглашающим к выходу жестом, он успел чуть наклонить вперед деревянную скульптуру мадонны с младенцем и протиснуться между нею и камином в узкую нишу. Оставшись один в пыльной темноте, пришелец замер.

Он успел соскучиться в своем убежище, когда ровно в восемнадцать ноль-ноль в зал вошли сотрудники музея и охрана: главный хранитель, дежурный старший научный сотрудник, смотрительница зала и охранник. Они тщательно осмотрели все закутки, камин, место за бронзовым юношей работы скульптора Донателло. Заглянули даже в итальянский свадебный сундук «кассоне». Не увидев ничего предосудительного, они собрались уже опечатывать зал. Но тут грубоватый голос заметил:

— Емельяныч! А за мадонну мы еще не заглядывали. Глянуть?

Последовала пауза. Человек из парка, укрывшийся за мадонной, покрылся холодным потом.

— Роман, мне нравится ваше служебное рвение, — лениво ответил голос с начальственными интонациями. — Мы действительно ее пропустили…

— Федор Емельянович, — вмешалась старший научный сотрудник, — туда даже ребенок не протиснется. Когда был ремонт, мы ее прямо в нишу задвинули. Смотрители жалуются, что даже швабру не просунешь, убирать неудобно.

— Лерочка, но ведь в прошлом году на зимних каникулах туда забрался пятиклассник, и у нас было с ним сколько хлопот…

— Я тогда еще не был в охране, а что случилось-то? — спросил Роман.

— Да ничего особенного! Ну, залез мальчишка на спор. Мы музей опечатали, включили сигнализацию, свет выключили. А у нас там за камином мыши живут. Они давай попискивать в темноте, ребенок испугался и как завопит! Вылез и ну в дверь колотить.

В голосе Леры звучало неподдельное веселье. Было очевидно, что ее здорово позабавила вся эта история.

Человек из парка чувствовал, как его собственное сердце барабанит, словно тамтам. Казалось странным, почему этот грохот больше никто не слышит. Он боялся дышать и отгонял воспоминания о том, что делали здесь двадцать лет назад с задержанными, арестованными и прочими инакомыслящими. Услужливое воображение подсовывало картинки одна страшнее другой. Может, эта чертова империя зла только притворилась европейской страной, специально, чтоб заманить своего блудного сына и наказать за бегство?! Игра начала казаться ему глупой и опасной.

— Шо мы спорим из-за ерунды? — лениво проговорил милиционер. — Делов-то. Наклонили, посмотрели и дальше пошли.

Спрятавшийся чуть сознание не потерял от испуга.

— Вот тут вы, Роман, не правы! — прозвучал строгий голос Федора Емельяновича, главного хранителя. — Этой мадонне шесть веков. И для ее здоровья лучше, чтобы к ней совсем не прикасались. Не уверен, стоит ли ее тревожить. Тут одно грубое прикосновение, и…

— Может нос отлететь! — захохотал Роман.

Но его веселья никто не поддержал. Потому что юмор — это когда смешно, а ментовские шутки Романа напоминали надписи на заборе.

— Совершенно ничего смешного не нахожу, — сказал главный хранитель.

— Так что? — решил прояснить ситуацию Роман. Ему не терпелось закрыть залы и сесть у телевизора в комнате охраны. По инструкции до девяти вечера, пока работали вечерние службы — дворник, реставраторы, уборщицы и научные сотрудники в библиотеке, — разрешалось смотреть программы на экране маленького телевизора. А уж потом изволь только пустыми залами любоваться на мониторах.

Тот, кто стоял за скульптурой в глубине ниши, вжался в нее и жадно прислушался, не обращая внимания на струящийся по щекам пот.

— Не нужно двигать эхспонат, — произнес низкий женский голос. Это была, видимо, бабулька-смотрительница. — Стоит себе, никого не трогает. Вам все шутки, а я потом отвечай.

— Ладно. Не трогать мадонну, — принял окончательное решение Федор Емельянович. — Нам еще другие залы осматривать.

Когда музейщики и охрана вышли из зала, человек из парка глубоко вздохнул и прислонился мокрым лбом к тыльной стороне скульптуры. Позже он слышал еще какие-то отдаленные разговоры, шарканье швабр, какой-то стук, закрывание окон и ставен, опять стук и едва слышное бормотание. Кто бы это мог быть? Наверное, опечатывают зал Итальянского Возрождения… Но и после наступления окончательной тишины он продолжал неподвижно стоять в укрытии между статуей и углублением ниши.

Прошло около часа или чуть больше того. Решившись, он все же выбрался и снова посмотрел на часы. Светящийся циферблат показывал без четверти девять. Из кармана брюк он достал конверт, распечатал его, внимательно прочитал содержание и выполнил все, что было написано. Стоя рядом с камином, он медленно снял верхнюю одежду, взял в охапку свои вещи и подошел к одному из трех расположенных вдоль стен сундуков.

Было не совсем темно, скорее сумеречно, фонари в парке светили ярко, лучи достигали окон музея. Поэтому пришелец легко выбрал из трех сундуков тот, на стенке которого была рельефная композиция. Потрогал пальцами выпуклые фигурки, на ощупь нашел ключ, повернул. Сундук «кассоне», свадебный ларь итальянской невесты, открылся. Проникший в музей человек увидел в нем мужскую одежду венецианского дожа, лежавшую под самой крышкой на слое белого флизелина. Даже в сумраке зала он с удовольствием вглядывался в этот наряд, поскольку знал толк в вещах. Эта была настоящая. Он провел рукой по шву. Ни одного машинного стежка, все сшито вручную!

Человек вздохнул в предвкушении, стараясь впитать каждую деталь, каждую мелочь предстоящей игры. Скоро начнется, наверное… Одевшись, он присел на «кассоне» и прислушался к происходящему в эти секунды в собственной душе. Посидел с закрытыми глазами. Ничего особенного он не услышал, включению мешали воспоминания о заплаченной немаленькой сумме. Однако же и впечатлений за такие деньги можно ожидать не слабых. И человек из парка на всякий случай иронично попрощался со своим настоящим.

Он оглядел музейный зал. Деревянные переплеты стен и их темно-зеленая гобеленовая поверхность поднимались высоко, в высоте неясно ощущалась громада дворцовой люстры. Вдруг на ней замерцали все свечи и озарили зал ярким светом. Человек вздрогнул, обвел взглядом гобелены стен и словно впервые увидел картины. Их было много, большинство изображало прекрасных женщин с младенцами. На других были благородные старцы или юноши с ангельскими лицами.

«Надо же, — усмехнулся человек из парка, — сколько людей, и ни одного живого человека. Кроме меня. Хотя это еще вопрос, кто из нас более живой…»

Он уловил какое-то легкое движение у своих ног, опустил голову и вздрогнул, испугавшись до холода в щеках. Это была черная кошка. Она прошла мимо, запрокинув свою треугольную мордочку, посмотрела ему прямо в глаза долгим изучающим взглядом и, передумав уходить, присела у его ног и громко сказала: «Мяу!» Его так потрясла эта кошка, казалось, взявшаяся ниоткуда, что он смотрел на нее, как на что-то нереальное. Однако ироничный ум подсказал: «Ты же мог спрятаться, вот и она тоже». Он присел на корточки, почесывая у кошки под шелковым подбородком: «Пусси-кэт! Славная кошечка! Мыс тобой решили развлечься!»

Внезапно откуда-то сверху отчетливый женский голос позвал:

— Кис! Кис! Ну, куда же ты делась, Ночка?

Мысли заметались, как кучка бильярдных шаров, разбитых ловким ударом. От лица снова противно отхлынула кровь, сердце забилось в горле. Уборщица? Дежурная?! Какого черта! Он поднял голову, прислушиваясь и готовясь к жалким оправданиям и глупейшим уверениям, что он американский гражданин, заснул в зале, ничего украсть и в мыслях не имел… Грудной голос вдруг перешел на итальянский, и на этом темпераментном языке стал ругать кошку последними словами, требуя, чтобы она немедленно вернулась домой. Человек из парка с изумлением увидел обладательницу голоса: из круглой картины под названием «тондо» перегнулась через край рамы очаровательная итальянка. Энергично жестикулируя, она призывала кошку к себе. В той же картине, в глубине переговаривались двое мужчин. Называя девушку Симонеттой, они просили ее говорить потише. Но Симонетта отмахнулась от них, да так энергично, что живой виноград, обвивавший круглую картину, сорвался. К ногам игрока упала толстая гроздь. Ночка тем временем словно раздумывала, глядя то на мужчину, то на свою хозяйку… А хозяйка так кискала, что чуть не вываливалась из тондо. И все же одержала победу: кошка одним прыжком вернулась в картину и замерла рядом с Симонеттой.

Время завертелось, исчезло настоящее, прошлое, будущее, игра стала реальностью. Человек из парка уставился на картину. Он только что своими глазами видел, как звала кошку девушка, как что-то шипели ревнивые ухажеры, как сидела у его ног кошка по имени Ночка. И виноград — он держал его в руке, настоящий, между прочим, виноград!!! Все было живое! Но сколько он ни выпучивал глаза, картина не оживала. Секунду назад все было реальным, а сейчас стало лишь нарисованным.

Человек подошел к картине поближе. Пропорции тела юной красавицы были слегка вытянутыми. Маленькая голова с развевающимися волосами, высокая нежная шея — словно прекрасный цветок на длинном стебле. Лицо Симонетты с удлиненным овалом, казалось, излучало свет. Оно было живым и нарисованным одновременно, притягивало взгляд великолепными чувственными губами, чуть вздернутым носиком, высоким чистым лбом и большими серыми глазами с красивым разрезом. Фигура и лицо светились неподвластной сиюсекундной моде красотой, линии были настолько плавны и музыкальны, что человеку из парка показалось, будто он слышит нежную мелодию.

Мужчина вспомнил, что свою старую одежду ему следовало положить в сундук. Он снова откинул крышку «кассоне» — и вздрогнул. В сундуке лежал мужчина в форме то ли охранника, толи милиционера. Он машинально потрогал его шею. Еле теплый. Труп, что ли? Как он мог не заметить его, вынимая одежду дожа?! Белая подкладочная ткань, флизелин, просто поднялась вместе с крышкой. «Значит, под роскошным карнавальным костюмом дожа лежал труп», — очень быстро соображал игрок. Он захлопнул крышку. «Это игра! — панически ухало сердце. — Они обязаны меня развлекать и пугать, вот они и пугают! Ты же платил за адреналин! Получи в чистом виде!» Но он ничего не мог поделать со своим животным страхом. Та страна, от которой он когда-то сбежал, с ее спецслужбами и прочими ужасами внезапно показалась ему не умершей, а лишь притаившейся на время. Заманили?! Специально, чтобы отомстить и уничтожить!

На всякий случай он отошел подальше от сундука. Огляделся, швырнул свои вещи в камин. «Наверняка это муляж или манекен. А может, каскадер, умеющий надолго задерживать дыхание». Человек из парка почти успокоился. Ну конечно, это же игра! Если они сумели оживить картину с Симонеттой и незнакомцами, как в фильмах про Гарри Поттера, то и трупов могут сюда положить сколько угодно… Правда, то кино, там с помощью компьютера что хочешь можно нарисовать… А здесь все так реально!.. Как это сделано?

Внезапно вспыхнул огонь в камине, и человек отвлекся от трупа в сундуке. Загорелась его одежда. Он удивился — ведь музейные камины наверняка не должны работать! И дымоходы должны быть заложены, иначе кто угодно может попасть внутрь и вынести все что угодно! Совки! Идиоты! Накатило раздражение. «Черт! Как же я выйду отсюда и в чем? В костюме дожа?! Решат, что я городской сумасшедший». А языки пламени не только яростно сжирали его тонкий джемпер и брюки от Армани вместе с туфлями от Валентино, но и озаряли огненным заревом все огромное помещение. В отблеске каминного огня зал выглядел старинным и величественным.

«Как это сделано?» — вновь подумал человек, одетый дожем. Ему, технарю до мозга костей, было особенно интересно не только то, что происходит, но и как. Он задумчиво положил в рот сочную виноградину и вдруг почувствовал дикий голод. Только сейчас он вспомнил, что ел сегодня один раз, и эта еда была завтраком. Тут створки резного буфета распахнулись и на роскошных блюдах явились всевозможные закуски и салаты. Чего здесь только не было! В большой венецианской ладье горкой застыл салат оливье. На длинном блюде, выставив голову и хвост, лежала устланная кольцами лука и ягодками клюквы тонко нарезанная сельдь. Рядом с ней на круглой фаянсовой ракушке пристроилась гусиная печенка фуа-гра с трюфелями, а на плоском серебряном подносе, на крахмально-белом полотенечке лежал черный и белый хлеб.

Ночной музейный гость сглотнул слюну. Он уже намеревался достать одно из блюд, как кто-то положил руку на его плечо. Страх железными пальцами сдавил шею человека из парка и перекрыл дыхание, те же пальцы на мгновение сжали диафрагму, желудок, кишечник и сердце. И сразу отпустили. Он мог поклясться чем угодно, что еще минуту назад был в музейном зале один. «Не забыть, что это игра, — скрипнул он зубами. — Главное — не забыть». И обернулся. Перед ним стоял странного вида мужчина с масляным старинным фонарем в руках. Он убрал руку с плеча человека и буднично спросил:

— Можно мне разделить с вами трапезу?

— В-вы кто? — чужим голосом спросил его музейный незваный гость.

— Я — Диоген, — представился незнакомец. — А как к вам обращаться?

— Стив, — машинально ответил тот. И тут же спросил: — Откуда вы появились?

Диоген молча указал на картину, висевшую в глубине зала. Там сейчас были лишь пустая бочка и темно-коричневая пустота. Стив смутно помнил, что во время экскурсии он вполуха слышал что-то об этой картине, вернее, даже не о ней, а о человеке, стоявшем сейчас рядом с ним, о Диогене. Теперь он внимательнее рассмотрел его. Маленького роста, смуглый. В темных густых, давно не чесанных волосах и бороде торчат соломинки. Седина укрывала темную бороду инеем. Глаза Диогена, будто два коричневых каштана в окружении мелкой изморози морщин, светились умом. На нем был легкий плащ, на босых ногах сандалии.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовался Стив, понимая весь идиотизм вопроса. Его можно было спросить о том же.

— Ищу человека, — просто ответил Диоген. В подтверждение своих слов он встряхнул масляной лампой, и ее фитилек загорелся ярче. И он снова с какой-то не сегодняшней учтивостью спросил:

— Вы не против, если я разделю с вами поздний ужин?

— Почему бы нет? Вдвоем веселее! — хмыкнул Стив, входя во вкус приключения.

— Елизавета! — позвал Диоген, обращаясь к картине, висевшей недалеко от входной двери.

То было «Рождение Иоанна Крестителя» с тремя персонажами: мужем Елизаветы Захарией, младенцем Иоанном и самой Елизаветой. После зова Диогена женщина передала довольно пухленького и темноволосого младенца на руки своему мужу, переступила через край багета и, быстро пройдя по шкафу темного дерева с венецианским стеклом, спрыгнула на итальянское кресло. А уж с него легко спустилась вниз, к ожидавшим ее мужчинам. Оживание картины снова произвело на Стива сильнейшее впечатление. Он смотрел, как вновь застыл Захария с младенцем на руках; место же, где только что находилась Елизавета, было пусто. Только открывался какой-то пейзаж с голубыми горами и зелеными деревьями.

— Помоги нам на стол накрыть! — попросил Диоген.

Не произнеся ни слова, послушная Елизавета стала очень быстро накрывать на стол, застланный роскошной парчовой скатертью. Мужчины, не желая мешать, отошли к камину. Диоген со знающим видом изучал богатый костюм дожа, надетый на Стива.

— Вы правитель?

— Не понял, — удивленно поднял брови Стив.

— Ну, архонт, правитель, представитель власти, политик, — снисходительно объяснил грек.

— Никакой я не архонт, — повел плечами ночной гость.

— А, значит, торговец, — решил Диоген.

В эту секунду произошла очередная неожиданность. Фронтон камина украшали рельефы с гордыми профилями двух итальянских полководцев. Стив точно помнил, что когда они с Диогеном подходили к камину, он еще подумал: «Нужно будет дома на камине тоже сделать какой-нибудь рельеф — красиво!» И тут он отчетливо увидел, как профильные изображения разворачиваются, становясь полноценными объемными головами. На лицах крупной лепки появилось выражение не просто гнева, а ярости, между бровями легли глубокие складки, и оба итальянских воина дохнули на Стива пламенем. Он одним прыжком отскочил от камина к окну. Запахло паленым. Стив судорожно осмотрел свою одежду, прикоснулся к волосам, убедившись, что ничего не пострадало, и глубоко вздохнул.

— Не любят они торговцев, — заметил Диоген. Он посмотрел на полностью готовый к трапезе стол. — Благодарю тебя, Елизавета! — поклонился он женщине.

И она тут же вернулась в свою картину тем же путем, что и пришла. На кресло, с него на шкаф, быстро пробежала по его верху и, перекинув ноги за раму, оказалась внутри картины. Там она протянула руки к Захарии и получила назад своего младенца. Снова все замерло, превратившись в классическое полотно эпохи Возрождения.

Меж тем зверский аппетит взял верх над впечатлениями, и мужчины сели к столу. Диоген снял плащ и остался в грязной, порядком изношенной тоге. Он отставил свой фонарь на край стола и стал жадно и неопрятно есть. Стив тоже ел, смакуя и понимая, что никогда в жизни не пробовал ничего более вкусного. Когда наступило первое насыщение, неспешно потекла беседа.

— А кто вы? — спросил Стив.

— Я философ, — ответил Диоген. Он точно таким же тоном мог сказать «я плотник» или «я сапожник».

— Не очень прибыльное дело, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Стив.

Диоген пожал плечами.

— Философ — это не профессия. Скорее призвание. Ты, видно, никогда не слыхал обо мне. Я — тот самый Диоген Синопский, который жил в четвертом веке до ВАШЕЙ эры. Обо мне современники говорили, что я один из самых колоритных философов античности. — Диоген самодовольно хмыкнул и срыгнул. Глаза его светились лукавством и легким хмелем. Он сам себя прервал, предложив Стиву: — Попробуй легкого фалернского, оно делает мысль свободной, а язык легким.

Стив налил из роскошного графина красно-рубинового вина и пригубил. Действительно, ароматно и очень вкусно.

— Знаешь, чем можно было удивить сограждан в мое время? — продолжал свой рассказ философ. — Странным поведением. Пренебрежением к условностям и якобы избеганием удовольствий. И это в то время, когда все вокруг только тем и заняты, что ищут все новых и новых удовольствий. — Диоген хитро подмигнул собеседнику.

— Поэтому ты жил в старой бочке? — догадливо кивнул Стив.

— Не в бочке, а в пифосе, большой глиняной амфоре для хранения жидкостей и зерна.

Стив еще раз глянул на картину, откуда вышел древний грек: на ней уже была изображена не пустая бочка, а огромный глиняный пифос, лежащий на боку. Помотав головой, он снова посмотрел на Диогена, потом на картину. Там ничего не изменилось.

— Родился я в знатной семье. Но вел нищенский образ жизни, впрочем, как и многие другие философы древности. Не потому, что и вправду был нищ… Я был учеником Антисфена, основателя школы циников. Знаешь, кто такие циники?

— Догадываюсь.

— Молодец! Хоть что-то знаешь, — иронично хрюкнул Диоген, не переставая жевать. — Циники ко всем относятся с презрением. Исповедуют здравый смысл. Но главное, что отличает нас, ранних циников, от вас, поздних, — мы проповедуем личным примером. Ты знаешь, как тяжело все делать лично, а не разглагольствовать? — Не дожидаясь подтверждения со стороны сотрапезника, он пробормотал: — Вино неразбавленное, отвык…

— Допустим, вы меня убедили, — примирительно сказал его собеседник. По мере насыщения к Стиву возвращалась его обычная ирония.

— А ты чем занимаешься?

Как объяснить античному философу, чем он занимается? Стив уже принял игру. Он, как актер в театре, не сомневался, что перед ним человек из прошлого — так убедителен и естественен был этот философ.

— Я бизнесмен, — сказал Стив.

— А кто это?

— То же, что торговец… Но это не главное, вообще-то я механик. Делаю всякие механизмы, приборы, — исправился Стив, приноравливаясь к уровню компетентности собеседника, — и потом продаю.

— О! Хорошее дело! — обрадовался тот. — У меня был один знакомый механик из Перуджи, так он сделал небольшой акведук от реки, прямо в свой дом. Чтобы его жена не ходила за водой и не строила глазки мужчинам. Он был очень ревнив, этот механик! — Диоген весело расхохотался. — А ты что сделал, тоже акведук?

Как объяснить греку такое понятие, как «аудиовизуальные инсталляции»? Это и не каждый современный человек поймет…

— Я создаю такие музыкальные ящики, из них звучит музыка.

— Ты запираешь музыкантов в ящиках и показываешь толпе фокус?! — Диоген с презрением отодвинулся подальше от Стива.

— Да нет же, ты не понял! Там внутри нет никаких музыкантов! Есть только музыка, — оправдывался тот.

— Ты лжешь! — возмущенно сказал Диоген и встал. Он не желал сидеть за одним столом с лгуном и ярмарочным фокусником. — Музыки без музыкантов не бывает! — веско и убедительно отрезал философ.

— Тем не менее это так. А еще я произвожу ящики с театром без актеров. Люди проводят у него часы и дни. Это называется «домашний театр».

— Тоже мне, открытие! Издавна вельможи и богатые купцы развлекали себя игрой, нанимали актеров и актрис, вот тебе домашний театр. Я знавал одного дельца в Афинах, так он придумал театр лилипутов и возил их повсюду за собой в ящике. Ты о таком толкуешь?

— Ничего подобного! Мой театр и музыка помещаются вот в такой коробочке, — Стив показал руками размер, — в нее не влезет ни один лилипут.

— Не верю я тебе. Не бывает театра без актеров, и музыки без музыкантов не может быть, — окончательно разочаровался в собеседнике Диоген.

— А как же шелест волны? А гром? Или звук ветра? Объясни мне эту музыку без музыкантов, ведь ты философ.

Бизнесмен-механик вдруг стал горячиться. Куда подевалась его обычная ирония, его скепсис и равнодушие? Вдруг самым важным стало разъяснить Диогену подлинную сущность его занятий. Стиву совсем не хотелось выглядеть недостойно в глазах собеседника. В нем неожиданно прорезался новый интерес и новое уважение к собственному делу, которые, казалось, притупились с годами.

— Ты хитер, механик! — иронично ухмыльнулся Диоген, подходя и присаживаясь на край скамьи возле стола.

— Что же во мне хитрого?

— Ты ведь прекрасно знаешь, что волны говорят с нами на языке Посейдона, владыки морей и океанов. А гром и молния — это гнев Зевса! Так он объясняется с простыми смертными. Ветер шумит Эоловой арфой, это всякому ребенку известно. И эти звуки нельзя посадить в ящик. Разве что в ящик Пандоры!

В большой картине прямо напротив готического витража шевельнулся рыцарь.

— Кто это? — спросил инженер.

— По девизу и белому горностаю понятно, что рыцарь принадлежит к неаполитанскому ордену Горностая, который был основан Фердинандом I. Вообще-то его зовут Франческо Мария делла Ровере, он унаследовал урбинское герцогство. А еще он был кондотьером и главнокомандующим венецианских сил. Тебе как дожу стыдно не знать своего соотечественника. Ведь ему Сенат подарил один из лучших дворцов Венеции.

Стив молчал, придавленный обилием информации. Он совсем ничего не знал ни о каких кондотьерах и ни о каких дворцах. Меж тем Диоген задал вопрос:

— Для дожа ты маловато знаешь. Тебе известно о своем венчании с морем?

Брови Стива удивленно поползли вверх, и он смущенно сказал:

— Нет.

— Ну а о Венеции ты что знаешь? — спросил неугомонный грек.

Стив многое мог рассказать о Венеции. Он любил путешествовать и бывал в этом городе не один раз. Но его собеседнику явно нельзя было рассказывать о современной Венеции, он снова может подумать, что его обманывают… Американцу так не хотелось разочаровывать Диогена. Беседа с ним была необычной и удивительно интересной.

Мучительно вспоминая школьный урок истории, лжедож пролепетал:

— Кажется, Венеция была республикой? Турки совершали на нее набеги, если я не ошибаюсь.

— Не ошибаешься. Что-то в твоей голове все же осталось, кроме музыкальных ящиков, — тоном учителя, ругающего двоечника, с укоризной сказал Диоген. — Все эти люди, — он сделал широкий жест в сторону картин и скульптур, — не просто люди, жившие на земле. Они остались в Вечности. Вот посмотри.

Он показал Стиву на небольшой профильный рельеф молодой женщины.

— Знаешь, почему вначале художники изображали своих моделей лишь в профиль? Я рассмешу тебя. Дело в том, что первые портреты реальных людей делались на медалях, и медальеров было гораздо больше, чем живописцев. Профиль — своеобразное отрицание человеческой глубины. Профиль передает человека плоским, а таких, согласись, большинство.

Внезапно портрет молодой дамы проделал тот же трюк, что недавно рельефы полководцев на камине. Она развернулась и посмотрела прямо в глаза Стива своими странными каменными глазами без зрачков. Диоген сказал:

— Больше всего в женщинах того времени мне нравятся их высоко выбритые лбы. Они делают лицо женщины интеллектуальным, чего на самом деле никогда не бывает.

Каменная дама, оскорбленная таким заявлением Диогена, не придумала ничего лучше, чем с силой дунуть в сторону собеседников. Маленький вихрь заставил трепетать их одежду и волосы.

— Расскажи про эту, — попросил инженер, указывая на картину с прекрасной Симонеттой и двумя молодыми поклонниками.

Диоген понимающе хмыкнул.

— Симонетта деи Каттанеи. Что, хороша? Здесь, на картине, она изображена сразу после свадьбы. Прекрасная новобрачная!

— Кто ее муж?

— Флорентийский купец Марко деи Веспуччи, тот самый, чей брат, знаменитый Америго Веспуччи, впоследствии открыл Америку. Ты про него слышал?

— Да. Я знаю, кто открыл Америку. Я в ней живу. Диоген, не отвлекайся. Так что там про Симонетту?

— Вижу, и тебя она задела за живое! Молодожены появились в свете, и Симонетта очаровала всех своей прелестью и гармонией черт. Девушка была доброжелательна и приветлива с каждым, и у человека невольно складывалось впечатление, что именно к нему красавица расположена всем сердцем. Обаяние Симонетты было настолько велико, что даже у женщин она не вызывала ревности. А это вещь неслыханная!

— Да уж. А кто эти мужчины рядом с ней?

— Герцоги Лоренцо и Джулиано Медичи, властители Флоренции. В честь прекрасной Симонетты устраивались празднества, рыцарские турниры, карнавалы и театрализованные постановки. Видишь, как несхожи меж собой Лоренцо и Джулиано! А ведь кровные братья… Лоренцо не зря в двадцать лет стал правителем Флоренции и был украшен прозвищем Великолепный, несмотря на внешнюю неказистость. Он обладал огромной внутренней силой и умом. Только ранняя смерть помешала ему стать кардиналом. Едва лишь младшему, Джулиано, исполнилось шестнадцать лет, как он стал выезжать в свет. Он старался походить на брата и вел соответствующий образ жизни. Без него не обходилось ни одно празднество города. Флорентийцы до сих пор помнят его усыпанный рубинами и жемчугом наряд из серебряной парчи, когда Джулиано Медичи появился на празднике Джостры. Вот тогда-то он увидел Симонетту и полюбил. С тех пор об их любви рассказывают как о самой романтической истории во Флоренции.

Неожиданно персонажи, о которых повествовал Диоген, появились за столом. Симонетта села напротив гостя, приветливо улыбаясь. Ей явно хотелось пообщаться с незнакомцем, чего нельзя было сказать о братьях Медичи. Они сели с двух сторон от гостя. Их лица были одинаково мрачными: некрасивое тяжелое лицо Лоренцо и тонкое, совершенной лепки лицо Джулиано, на котором резко обозначились морщины гнева.

— Что делает здесь этот чужеземец? — с открытой угрозой спросил Лоренцо у Диогена, так, словно Стива за столом не было.

— Он говорит, будто он механик и будто бы умеет делать музыкальные ящики без музыкантов! — язвительно сообщил братьям Диоген и добавил, скривив губы: — Но я ему не верю.

Братья плотнее уселись возле инженера. Он всей кожей чувствовал исходящую от них угрозу.

— Так он механик? — криво усмехнулся красивым ртом Джулиано.

— А может, он римлянин? Может, он шпион этих заговорщиков Пацци? Римляне при каждом удобном случае пускают в ход кинжалы. Нужно его обыскать! — грозно прорычал Лоренцо.

— Погодите подозревать в любом шпиона! — вступилась за Стива девушка. — Каждый вправе доказать, кто он есть на самом деле.

— Пусть докажет, что он не заговорщик! А по-моему, так явный предатель! Вон как вырядился венецианцем, а сам говорит, будто приплыл из Америки! Лжец! — бросил обвинение в лицо гостю Лоренцо и крикнул: — Охрана!

Внезапно явились вооруженные воины и, ухватив несчастного инженера, потащили его к многокрасочному витражному окну. Там они быстро проверили его одежду. Несмотря на то что у него не было никакого кинжала, они перебросили толстую веревку с петлей на конце через балку потолка.

Стив в ужасе вспомнил про труп в итальянском сундуке. «Они нарочно подложили туда труп, чтобы повесить меня! Но при чем труп современного милиционера к итальянцам эпохи Возрождения? Что за нелепость!» Мысли игрока окончательно запутались. Раз это игра, то в ней допустимы любые повороты… Может, они намеренно играют в двух, а вернее, в трех временных пластах… Диоген, он же древний грек, эти два брата-герцога из Италии шестнадцатого века, а труп милиционера — сегодняшний. Значит, они как-то все это объединят в игре?

Откуда-то появился палач в кожаной маске. Он ухватил инженера за плечи и вытряхнул его из подбитой мехом белки парчовой одежды дожа. Приговоренный остался в каких-то нелепых полотняных штанах, босой. Палач поставил его на резную табуретку.

— Повесить негодяя! — скомандовал Лоренцо Великолепный.

Абсолютно реальная веревка обвила шею бедного Стива. Если до этого момента какой-то частью своего сознания он иронично наблюдал за происходящим, в глубине души восхищаясь тем, как затейливо закручена игра, то теперь перепугался до судорог, до дрожи во всем теле.

Потому что, судя по всему, его собирались повесить по-настоящему.

2

ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Такой нежно-бархатной осенней ночью кажется странным, что скоро должна наступить зима. Какая может быть зима, когда так тепло? Однако осень, как опытный анестезиолог, старается, чтобы ты не почувствовал приближения холода. Она ласкает тебя ночной прохладой, и тогда хочется упасть в нагретую листву, закурить и посмотреть осени в рыжее лисье лицо…

Андрей докурил сигарету, выбросил с крыльца в темноту окурок и вернулся в клинику. Этой ночью он не спал, у него была война. Не настоящая, конечно, а тихая война — за спальное место на кушетке. Место оспаривал пес, давным-давно прихромавший в ветклинику, вылеченный и оставшийся навсегда. За ум, лукавый взгляд и ярко выраженное мужское начало пса нарекли Арменом, в честь артиста Джигарханяна. Он снисходительно относился ко всем ушастым и хвостатым пациентам. На него, как на няньку, можно было оставить больное животное. И вообще, немецкая овчарка Армен старался быть полезным. Одно плохо: любил поспать на месте дежурного и при этом храпел.

«Тяжелая, но честная профессия», как называл ее сам ветеринарный врач Андрей Двинятин, заставляла его иногда дежурить по ночам. В последнее время он ночевал в своей собственной клинике редко. Но сегодня у Зои, второго ветврача, заболела мать. Пришлось подменить. Вызовов не случилось, ночка выдалась спокойной, и на том спасибо. Если не считать борьбы за кушетку. Андрей разными хитростями пытался отвлечь Армена от спального места — то сухариком, то косточкой. Армен, понимающе вздыхая, шел в другой конец кабинета и брал угощение. Двинятин торопливо устраивался поспать, но не тут-то было! Пес вначале укладывал свою черную морду на край кушетки, затем одну лапу, другую, потом тихо и ненавязчиво вползал всей тушей, при этом вдавливая сонного врача в кафельную стенку. И под конец военной операции начинал довольно храпеть.

Ветеринар встал и посмотрел на часы. Пять утра, самое сонное время. Он недовольно пнул кушетку с лежащим псом, отчего тот захрапел еще громче, потянулся, зевнул. Поскольку доспать вряд ли удастся, Андрей стал отжиматься от пола. Зарядка — вещь не менее полезная, чем сон, решил он.

Каждый рабочий день приносил Двинятину уверенность, что в этой работе он нашел свое призвание. Мелкие домашние животные, которых он лечил, — кошки, собаки, птицы, — несмотря на рутину профессии, продолжали живо интересовать его. Андрей постоянно накапливал практический опыт. Теоретические знания, полученные когда-то в Академии на ветеринарном факультете, уже не были лишь сухими фактами из учебников. На академической почве выросло практическое умение работать с братьями меньшими. Ежедневно профессия подкидывала новые сюрпризы. «Вот только сегодня, — подумал Андрей, — животные решили не болеть».

Он как будто сглазил: заиграл вызов телефона. Пришлось закончить полезную зарядку на двадцать пятом отжимании и взять трубку.

— Ветклиника, слушаю вас.

— Здравствуй, Андрей! Никитин беспокоит. Узнал?

— Привет, Серега, — коротко сказал Андрей, восстанавливая дыхание. — Что за срочность ночью?

В трубке многозначительно хмыкнули. Это был приятель и бывший однокурсник Двинятина, ныне работавший в городском зоопарке. Они пересекались нечасто, лишь на каких-то профессиональных семинарах.

— Никакой срочности, — сказал Никитин, — еще днем звонил, узнал у Зоеньки, что будешь ночью дежурить, и решил тебя развлечь.

— Ну так развлекай, чего тянешь, — сказал Двинятин, усаживаясь.

— В общем, так. Тебе, дружище, считай, крупно повезло! Хочешь в Париж?

— Ничего себе вопросик среди ночи! — поднял брови Андрей. — Ты толком говори. Что, как, почему. А тогда я тебе, золотая рыбка, скажу свои желания.

— Тут вот какое дело.

И бывший сокурсник объяснил, что требуется съездить в командировку в Парижский зоопарк. Во-первых, необходимо под присмотром ветеринара отвезти во Францию несколько болотных черепах. В Европе они занесены в Красную книгу, а у нас еще встречаются в природе. А из Парижского зоопарка один наш богатый соотечественник просит привезти бамбукового лемура. Все документы уже оформлены, осталось только найти сопровождающего для животных.

— Почему сам не едешь? — поинтересовался Двинятин. — Или тебе, Серега, Париж уже поперек горла?

— Поехал бы с удовольствием! Но у меня защита диссертации как раз совпадает с поездкой. Столько лет писать диссер, а потом умотать? Хоть бы даже и в Париж? Нет уж, я сперва защититься должен!

— О, тогда дело ясное. А когда ехать нужно? — спросил Андрей. Предложение казалось заманчивым.

— Через несколько дней, — ответил приятель. — Только ты мне сейчас скажи, чтоб я больше никого не искал.

— Да погоди ты! Чем твой богач здесь лемура станет кормить? — спросил ветеринар. — Насколько я знаю, у нас бамбуковые рощи пока не произрастают.

— Не парься ты, тоже мне — друг дикой природы! Этот богатый новоукр рядом со своим особняком уже высадил целую бамбуковую рощу! Лемур у него будет жить, как китайский император.

— Ага…

— Ну что «ага»? Ты едешь или нет?

— Да погоди ты, с наскоку такое разве решишь…

— Не понимаю, — с обидой в голосе сказал ветеринар Никитин, — я тебе такую поездку дарю, Зоя говорила, у вас сейчас тихо, никаких сложностей.

Андрей и сам не мог понять, почему колеблется.

— Хорошо. Еду! — сказал Двинятин.

Он положил трубку. Прислушался к себе — доволен ли? — и вдруг понял, что ему мешало во время разговора. А как же Вера? Двинятин неожиданно понял, что теперь он не может один принимать решения, как всю свою предыдущую жизнь. Даже если эти решения связаны со служебными делами. Потому что теперь у него есть любимая женщина, и, следовательно, они все решения принимают вместе. В его сегодняшнем мире нет одного Андрея Двинятина, а есть они — Вера и Андрей. Двое. И дело ведь не только в том, что ее нужно принимать во внимание. Просто Андрею самому хотелось решать все жизненные ситуации с любимой! Она не только поселилась в его душе, но на каком-то клеточном уровне составляла часть его организма. Так он чувствовал.

Двинятин вспомнил их совместный завтрак накануне, и на сердце сделалось необыкновенно тепло. Вера была погружена в какие-то свои врачебные мысли, собираясь на прием в клинику. Она молчала, задумчиво пила кофе. Глядя вдаль, она протягивала руку к тарелке с гренками и стружкой натертого сыра, брала гренку Андрея и откусывала от нее. Тогда он тихонько поменял гренки местами. Она ничего не заметила и снова откусила кусочек от той, которую только что брал он. Это бессознательное желание соединяться с ним всюду и во всем веселило Андрея и трогало. Такое щемящее ощущение чистого счастья он испытывал раньше лишь тогда, когда на вызове, бывало, прижимал к себе маленького месячного щенка и тот радостно лизал ему руки, шею, лицо.

Предыдущая жизнь с бывшей женой казалась полузабытой лентой старой кинохроники. Слишком долго находиться с Натальей в одном месте, например в отпуске, где полагалось двадцать четыре дня отдыхать, было невозможно. Он весь измучивался. Ну не мог он сутками быть рядом с ней! Начиналась такая смертная скука, что даже слегка подташнивало. Хотя ведь другие живут так годами, пьют, гуляют не то что налево, а на все стороны света, но упорно возвращаются домой — и ничего, продолжают тоскливо жить! После работы в Великобритании, после развода его досуг разнообразили несколько легких необременительных увлечений. Как только очередная женщина пыталась превратить временные отношения в тягостную ежедневную повинность, Андрей исчезал. Двинятин был уверен: жениться не стоит. Нет такой женщины, которая не стала бы чугунной гирей на шее уже на третий день совместного жития.

Как обычно бывает, лукавый случай решил посмеяться над самоуверенным ветеринаром с его твердыми убеждениями: в его жизни возникла Вера. Они познакомились летом, во время отпуска в Крыму. В их отношениях все было по-другому, не так, как с остальными. Во-первых, ему с ней было интересно. Во-вторых, она его сексуально волновала как никакая другая женщина в мире. Или во-первых волновала, а невероятно интересно с ней было во-вторых? Впрочем, какая разница! Главное, она не переставала удивлять.

Например, она могла разбудить его и сказать: «Идем встречать рассвет!» И они шли в пять утра на пляж. При этом она выглядела так, словно собралась на праздник. Нет, она не наводила «боевой раскрас» и не надевала нарядных вещей. Просто на ней был белый льняной сарафан, на ногах открытые босоножки, выгоревшие на солнце каштановые волосы тщательно причесаны, а плечи прикрывал от утренней прохлады тончайший шарф. И на этом шарфе сияли все краски рассвета. Они молча сидели на волнорезе, наблюдая, как солнце медленно поднимает свой омытый морем золотой диск.

Как-то он спросил ее, почему она выходит встречать рассвет не как остальная публика. Он смотрел на предутренний пляж и видел, что отдыхающий народ приходит на море в том же виде, в каком суетится на маленьких съемных летних кухнях: в халатах, резиновых шлепках и тренировочных штанах. Вера удивленно посмотрела на своего возлюбленного и ответила: «Разве можно встречать такую красоту распустехой? Море и солнце устраивают нам праздник, понимаешь! Кто же приходит на праздник так, будто только что оторвался от кастрюль?»

Она каждый день была иной, и не только не навязывалась Андрею со своими чувствами, наоборот — всячески подчеркивала: он свободен. Она предоставила ему самому право решать, будет ли длиться их летний роман дальше или закончится, оставив приятные воспоминания. Двинятин впервые в жизни все должен был решить сам в отношениях с женщиной. Вера уезжала домой на несколько дней раньше, чем собиралась вначале. И он вполне мог остаться. Море и солнце, пляжи и шашлычные, крымское вино и южные фрукты — все звало и манило. Точно сговорившись. Даже армейский друг, у которого отдыхал Андрей, уговаривал: «Оставайся!» Но быть без Веры он уже не мог. И вернулся в Киев вместе с ней.

Их роман в городской суете, на фоне занятости и обоюдной погруженности в работу не захирел и не утратил музыки. Наоборот, чем меньше они виделись, тем больше стремились друг к другу. Вера оставила свою квартиру бывшему мужу и переехала в съемную. Это было правильно. Встречаться урывками, на чужих квартирах и в гостиницах стало невыносимо. Андрей предлагал любимой женщине переехать к нему. Он жил в двухкомнатной квартире с матерью, а в Пуще-Водице уже к будущему лету должен был достроить небольшой особнячок. И он мог стать их общим домом.

Но в этом вопросе у Веры было собственное мнение. В прошлом браке доктор Лученко прожила восемнадцать лет под одной крышей со свекровью. Она так намучилась, пытаясь мирно сосуществовать с чужой и чуждой ей женщиной, что перспектива снова оказаться в одних стенах с кандидаткой в свекрови приводила ее в ужас. Она категорически отказывалась даже временно жить в одной квартире с матерью Двинятина. Андрей уверял любимую, что у его мамы прекрасный неконфликтный характер. Он даже настаивал, чтобы женщины поскорее познакомились. Однако Вера проявила твердость. Она сказала: «Андрюша! Я никогда не наступаю на те же грабли дважды. Мне для обучения достаточно одного раза. Охотно верю, что твоя мама прекрасный человек, но именно поэтому мы будем с ней в замечательных отношениях, если станем жить врозь! И поверь мне, чем дальше мы будем от нее, тем больше друг друга полюбим».

Они стали жить с Андреем в съемной квартире. А по воскресеньям и в праздники, если у них не было дежурств в клиниках, приходили к его маме на обед. Раиса Семеновна полюбила будущую невестку всей душой, и их отношения стали по-настоящему сердечными. Вера оказалась права.

Как же быть с поездкой? Имеет ли он право вот так в одиночку взять и решить вопрос с командировкой? И куда — в Париж! Тут любая женщина воспылает черной завистью. А для них с Верой слово «мы» теперь решает очень многое. Его нельзя так просто преодолеть, это слово. Утром он приедет домой, когда она уже уйдет на работу. Увидятся вечером. Что же она скажет?..

* * *

Стив кинул отчаянный взгляд за окно, на улицу. За цветным стеклом витражного окна горел всеми красками октябрь. Парковые деревья напротив музея сияли золотом и багрянцем, клены и каштаны спорили между собой, кто краше на последнем осеннем балу. Ночные фонари выхватывали из темноты стволы деревьев, словно штрихи теплой пастелью на черном картоне. Их позолоченные кроны были совершенны, как подлинные шедевры. Стив почувствовал комок в горле. Слезы впервые со времен детства брызнули из глаз, и при этом ему вовсе не было стыдно. Именно сейчас, когда жизнь была так прекрасна и так удивительна, ему страшно не хотелось с ней расставаться. Райским воспоминанием мелькнуло детство: дворик на Чкалова, кораблики в струях воды после дождя, самодельные телефоны из спичечных коробков и ниток… Телефоны? Стоп!!!

Казалось, прошла секунда или вечность. Он обернулся к своим мучителям. Сдавленным голосом — ведь на шее была веревка — он крикнул:

— Подождите! Я могу доказать! Я действительно могу доказать, что я механик!

— Вот видите! Он может доказать, — просительно сложила ладони Симонетта. — Отпустите его! Дайте ему возможность оправдаться!

— Что ты можешь доказать? — скептически вздернул тонкие брови Джулиано.

— Найдите мне веревку и картон, и я сделаю устройство для переговоров на расстоянии.

— Давайте дадим ему инструменты, — предложил Лоренцо и, подумав, добавил: — В Милане у нашего приятеля Лодовико Моро служит один мастер, его зовут Леонардо да Винчи, прекрасный механик. Знаешь миланца?! — грозно глянул он на Стива.

— Конечно, знаю! — сипло выкрикнул приговоренный.

Диоген саркастически усмехнулся в бороду.

— Твой хваленый Леонардо всего лишь бастард. Внебрачный сын бедного нотариуса из Винчи.

Лоренцо Великолепный нахмурил брови и угрюмо посмотрел на философа.

— Ты его картины видел?

— В Италии каждый мальчик или поет, или картины пишет! Велика невидаль!

— Но он придумал много такого, за что люди называют его гением, — пришел на помощь брату красавчик Джулиано.

— Если хочешь знать, он даже отказался от плотской любви, чтобы всю свою энергию направить в русло изобретательства! — привел последний аргумент Лоренцо.

— Этот факт нас с ним объединяет. Я тоже считаю, что женщины мешают думать, — сказал Диоген, с хитрецой поглядывая на Симонетту. Он неожиданно обратился с вопросом к приговоренному: — А ты? Что создал ты, чтоб иметь право называться механиком? Вот я, например, философ, и меня знает любой, изучающий философию, потому что я создал нечто. Подарил миру несколько идей, пусть не бесспорных, но интересных. Или вот Микеланджело. Ты бывал в Ватикане?

— Бывал, — подтвердил сдавленным голосом Стив.

— Значит, видел созданную им усыпальницу герцогов Медичи. Это великий скульптор. Он прославил себя и правителей. А ты?

— А что я? — искренне не понял Стив.

— Ты какой след оставишь после себя? — Диоген смотрел насмешливо.

Старший герцог хлопнул в ладоши, приказав принести инструменты. Палач снял веревку через голову Стива и посадил ослабевшее тело рядом с братьями за стол. На столе уже стоял деревянный ящик. В нем отыскались деревянные планки, гвозди и бечевка, молоток, циркуль, картон и еще всякая мелочь. Возможно, в пятнадцатом веке это и можно было назвать «инструментами» для механика, но в новое время…

— Скоро начнет светать. Ты должен успеть до рассвета. Иначе мы тебя повесим, — со спокойной уверенностью сказал Лоренцо.

В уме Стива уже забрезжило решение задачи. Он вспомнил, как пару лет назад запатентовал новое устройство, навеянное именно детской игрой в спичечные коробки-телефончики. Берешь два спичечных коробка. Спички высыпаешь вон (потом пригодятся чего-нибудь поджечь). В каждом коробке проковыриваешь дырочку, туда продеваешь нитку и наматываешь ее на спичку. Коробки закрываешь, один даешь Сережке из шестой квартиры, другой — себе. Расходитесь метров на десять, натягивая нитку. Чуть открываешь коробок и говоришь в него, как в микрофон, вполголоса. А Серый прикладывает свой коробочек к уху и слышит твою речь — правда, как комариную, жужжащую, но слышит. Вибрацию голоса передает натянутая нить.

В обострившейся памяти Стива всплыла заметка из прошлогоднего номера «Technology News»: «Музыкальный паразит. Маленький приборчик буквально произвел фурор на проходившей этой весной в Ганновере выставке. Soundbug — принципиально новое устройство в мире акустических систем. И весьма остроумное. Автор его — Стив Маркофф, президент компании „Sound“ из Лос-Анджелеса, в прошлом талантливый советский инженер. „Звукожук“ воспроизводит звук, используя в качестве мембраны любую твердую и плоскую поверхность, к которой его прикрепят. Фактически паразитирует на чужом теле. Пристроится такое „насекомое“, например, к оконному стеклу, зеркалу или к спинке кровати и заставляет эти предметы выполнять совершенно несвойственные им функции. Вещи на время обретают голос. Конечно, о реальной конкуренции с серьезной акустикой вроде Nautilus (ее тоже поставляет компания Маркоффа) речь не идет. Да и области применения у Soundbug несколько иные. Симфонические записи с помощью этого устройства прослушивать не рекомендуется. А вот для проведения презентаций оно весьма кстати. Или, например, можно прикрепить к лобовому стеклу автомобиля Soundbug от мобильника и использовать его для громкой связи, как того требует теперь дорожная полиция».

Стив повертел в руках картон, бечевку, его глаза загорелись, голос окреп, он скомандовал слугам:

— Уберите со стола все лишнее, мне понадобится место.

Быстро убрали со стола, и он принялся что-то энергично мастерить. Братья и Диоген не сводили с него глаз, при этом в музее стояла абсолютная тишина, прерываемая лишь шорохом картонных листов. Руки инженера сами сгибали, отрывали и продевали, получались те же детские коробки-телефоны, только побольше размером. Закончив, Стив дал одну из коробок Лоренцо, другую вручил Джулиано и сказал:

— Расходитесь на длину бечевки. Один держит свою коробку возле рта и тихо говорит, другой прикладывает коробку к уху и слушает.

— Для чего? — спросил Джулиано.

— Для того, чтоб испробовать мое изобретение.

— Может, лучше дать испробовать слугам? — усомнился более осторожный и недоверчивый Лоренцо.

— Он не использовал порох, я внимательно за ним следил, — встрял в разговор Диоген, — но если хотите, я попробую за одного из вас.

— Нет уж, мы сами! — гордо вскинул красивую голову Джулиано.

Они разошлись в разные концы огромного зала, каждый со своей коробкой. Стив громко крикнул:

— Начали! Только веревку потуже натяните!

Братья выполнили указания инженера, и через несколько минут приблизились, довольные. Произведенный эффект был велик. Симонетта тоже приложила коробочку к розовому ушку.

— Я слышал каждое слово! — восхищенно сообщил младший брат.

— Мне нравится твоя выдумка! По ней можно говорить с подругами, и не обязательно их видеть! — захлопала в ладоши девушка.

— Женщины обожают это устройство, — улыбнулся Стив, смелея.

— Это замечательное изобретение, — подтвердил старший, — как оно называется?

— Телефон, — с глубоким вздохом облегчения ответил Стив.

— Так просто? — вертя в руках коробку, проговорил Лоренцо Великолепный. — Это изобретение может перевернуть мир. Ты — мастер! Как Леонардо. Теперь у нас есть свой мастер, — обратился он к брату.

— Это не я придумал, — уточнил инженер, — просто мы в детстве играли в такой телефон.

— Неважно, кто придумал. Важно, кто воплотил, — с достоинством заметил Джулиано.

— Светает, — сообщил Диоген.

— Пора прощаться, — сказали братья Медичи.

Стив повернулся к окну. За деревьями парка вставало солнце. Светло-серое небо слегка розовело, оставляя сиреневые тени на земле. Обернувшись, ночной гость увидел, что остался в музейном зале один, люди эпохи Возрождения вернулись в свои картины, и Диоген тоже. В камине не было огня, а на решетке аккуратно лежала одежда — все то, в чем он пришел сюда. Стив, уже ничему не удивляясь, быстро переоделся и сложил одежду дожа в глубине каминной ниши. Осмотрелся вокруг: все было таким же, как прошлым вечером. Стив состроил рожу сундуку, где лежал «труп», но вновь заглядывать в сундук почему-то не хотелось…

Перед началом работы музея он снова скользнул за статую мадонны. Когда же появились первые посетители, он выбрался из своего убежища, спокойно прошел мимо старушки смотрительницы и вышел из здания.

На улице пригревало солнышко, щебетали птицы в парке. Все окружающее — и птицы, и прохожие, и рыжая листва деревьев, и троллейбусы — выглядело таким ненастоящим, словно демонстрировалось с плохого монитора. Зато сам Стив чувствовал себя живым как никогда. Кровь с шумом пульсировала в висках, шее и даже где-то под коленками. Саднила скула (к ней приложились не в меру ретивые слуги), глаза были словно засыпаны песком, спать тянуло невыносимо, и к ногам будто привязали по пудовой гире.

Добравшись до гостиницы, он наспех принял душ и заснул крепким, здоровым сном — впервые за много лет, со счастливой улыбкой на лице. Ему снилась Симонетта.

* * *

Флора Элькина всегда заканчивала экскурсию торжественной речью об экспозиции. Это была личная ее придумка. Все залы уже обсмотрены и обсказаны, оставалось лишь проводить группу посетителей по лестнице вниз. Тут экскурсанты всегда более внимательно вглядывались в висящие на стенах картины и, по идее, должны были выходить на улицу окончательно просветленные.

— Вы познакомились с произведзениями искусства и посмоцрели экспозицию, — прокашлявшись, вещала Флора. — Экспозиция, то есць размещение экспонатов в музее, — это сложное искюсство, имеющее свои правила, свои традзиции и свои трудносци…