1908

Но мужчина взял ситуацию в свои руки.

Серебряный Колодезь

– Сиди тихо, – сказал он. В голосе его прозвучала такая сила, что Вера послушалась. – Если я не выйду, они разобьют стекла.

Он открыл дверь и так быстро выпрыгнул, что стоявшие снаружи невольно отпрянули.

Шоссе

– Какая компания! – проговорил один из мордатых, открывая щербатый рот в улыбке.

Д. В. Философову[116]
– Мы тоже к вам хотим, – сказал второй.

Андрей Двинятин не производил грозного впечатления. Обычный мужчина, не накачанный, никакой тебе бычьей шеи и крутых плеч. Легкая жертва.



За мною грохочущий город
На склоне палящего дня.
Уж ветер в расстегнутый ворот
Прохладой целует меня.


В пространство бежит — убегает
Далекая лента шоссе.
Лишь перепел серый мелькает,
Влетая, ныряя в овсе.


Рассыпались по полю галки.
В деревне блеснул огонек.
Иду. За плечами на палке
Дорожный висит узелок.


Слагаются темные тени
В узоры промчавшихся дней.
Сижу. Обнимаю колени
На груде дорожных камней.


Сплетается сумрак крылатый
В одно роковое кольцо.
Уставился столб полосатый
Мне цифрой упорной в лицо.



– Это самое, слышь. Давай сюда мобилу, ключи от тачки и кошелек, – прогнусавил кто-то. Они все окружили Андрея, отошедшего на три шага от машины. – И бабу свою оставь. А сам можешь тикать отсюда, ладно. Мы добрые.

<Август 1904>

Они загоготали – громко и нагло, распространяя волну перегара.

Ефремов

– Ну? – спросил мордатый. – Или устроить тут вам могилку без крестика?

Из окна вагона

Андрей не отвечал, только вздохнул с легким оттенком досады. Вера, сидя в машине, слышала приглушенно все слова, но не вслушивалась, понимая: они не имеют никакого значения. Она видела, что Андрей совершенно не испуган, она знала, что он может за себя постоять, но все же ей было немного страшно – не за себя, а за своего мужчину.

Эллису[117]
На лице Андрея застыло непонятное выражение: взгляд обращен не к окружившим его хулиганам, а как будто между ними – то ли вдаль, то ли внутрь себя. Мордатый сделал резкий угрожающий выпад в сторону Андрея, но тот не шелохнулся. Странно… Парализовало его, что ли? Наверное, у парней мелькнула та же мысль, потому что они все разом ринулись к нему.



Поезд плачется. В дали родные
Телеграфная тянется сеть.
Пролетают поля росяные.
Пролетаю в поля: умереть.


Пролетаю: так пусто, так голо…
Пролетают — вон там и вон здесь —
Пролетают — за селами села,
Пролетает — за весями весь;


И кабак, и погост, и ребенок,
Засыпающий там у грудей;
Там — убогие стаи избенок,
Там — убогие стаи людей.


Мать Россия! Тебе мои песни, —
О немая, суровая мать! —
Здесь и глуше мне дай, и безвестней
Непутевую жизнь отрыдать.


Поезд плачется. Дали родные.
Телеграфная тянется сеть —
Там — в пространства твои ледяные
С буреломом осенним гудеть.



Это было совсем не так красиво, как в голливудских бое виках с красочной постановкой драк, когда плохие парни нападают на хорошего по очереди. И он справляется с одним, затем переходит к другому и так далее. Противники напали одновременно. Ничего толком, в общем-то, Вера и не увидела. Мелькнули занесенные руки, Андрей как-то мягко крутанулся на месте и вроде бы исчез из поля зрения. При этом первых из нападавших центробежной силой выбросило из точки схватки, они проехались всем телом по опавшим листьям и траве, откатились в сторону. Двое других внезапно остановились и протянули к Андрею руки, он словно бы слегка прикоснулся к запястью одного и ноге другого, но первый закричал и резко опустился на землю, а второй рухнул как подкошенный.

<Август 1908>

Снова подскочили те, кого отбросил ветеринар, и вновь Андрей будто исчез… Нет, не исчез, а просто быстро двигался, отталкивая протянутые к нему руки, проходя сквозь строй противников легко, словно сквозь тюлевые занавески, а они почему-то падали.

Суйда

Вера мимолетно удивилась: Андрей на каждое движение нападавших начинал отвечать встречным движением вроде бы даже на долю мгновения раньше. Упреждая. Он опять стал виден – застыл, будто высвеченный фотовспышкой. Вера успела заметить его сосредоточенное лицо, он смотрел перед собой, а руки жили отдельно и что-то делали.

Телеграфист

Отскочил назад с вытаращенными глазами самый младший, секунду постоял и рванул обратно в овраг. Остальные лежали на траве: трое неподалеку, двое – у Андрея под ногами, очень удивленные, что никак не могут встать. Слишком быстро все произошло, они будто попали в огромный вентилятор, который их отбросил назад, а боль еще не включилась – просто не успела.

С. Н. Величкину[118]
Все было кончено. Андрей постоял с опущенными руками еще несколько секунд в ожидании, но парни продолжали лежать. Тогда он перешагнул через них, подошел к машине, открыл ключом дверь и сел. Теперь лицо его ничего не выражало, кроме облегчения от того, что неприятная работа наконец выполнена.

Вере хотелось одновременно и колотить его по груди, и кричать, чтобы он не смел… Чего? Она не знала… И сказать: «Я тебя люблю» – обнять, прижать, закрыть своим телом. Но дыхание куда-то пропало.

С пол-оборота завелся двигатель, Андрей вывел машину на лесную дорогу, двинулся в сторону проспекта, прочь из леса.

– Ну просто невезение какое-то! – хмыкнул он. – Негде, понимаешь, полюбить самую желанную на свете женщину!



Окрестность леденеет
Туманным октябрем.
Прокружится, провеет
И ляжет под окном, —


И вновь взметнуться хочет
Большой кленовый лист.
Депешами стрекочет
В окне телеграфист.


Служебный лист исчертит.
Руками колесо
Докучливое вертит,
А в мыслях — то и се.


Жена болеет боком,
А тут — не спишь, не ешь,
Прикованный потоком
Летающих депеш.


В окне кустарник малый.
Окинет беглый взгляд —
Протянутые шпалы
В один тоскливый ряд,


Вагон, тюки, брезенты
Да гаснущий закат…
Выкидывает ленты,
Стрекочет аппарат.


В лесу сыром, далеком
Теряются пески,
И еле видным оком
Мерцают огоньки.


Там путь пространства чертит…
Руками колесо
Докучливое вертит;
А в мыслях — то и се.


Детишки бьются в школе
Без книжек (где их взять!):
С семьей прожить легко ли
Рублей на двадцать пять:


На двадцать пять целковых —
Одежа, стол, жилье.
В краях сырых, суровых
Тянись, житье мое! —


Вновь дали мерит взором:
Сырой, осенний дым
Над гаснущим простором
Пылит дождем седым.


У рельс лениво всхлипнул
Дугою коренник,
И что-то в ветер крикнул
Испуганный ямщик.


Поставил в ночь над склоном
Шлагбаум пестрый шест:
Ямщик ударил звоном
В простор окрестных мест.


Багрянцем клен промоет —
Промоет у окна.
Домой бы! Дома ноет,
Без дел сидит жена, —


В который раз, в который,
С надутым животом!..
Домой бы! Поезд скорый
В полях вопит свистком;


Клокочут светом окна —
И искр мгновенный сноп
Сквозь дымные волокна
Ударил блеском в лоб.


Гремя, прошли вагоны.
И им пропел рожок.
Зеленый там, зеленый,
На рельсах огонек…


Стоит он на платформе,
Склонясь во мрак ночной, —
Один, в потертой форме,
Под стужей ледяной.


Слезою взор туманит.
В костях озябших — лом.
А дождик барабанит
Над мокрым козырьком.


Идет (приподнял ворот)
К дежурству — изнемочь.
Вдали уездный город
Кидает светом в ночь.


Всю ночь над аппаратом
Он пальцем в клавиш бьет.
Картонным циферблатом
Стенник ему кивнет.


С речного косогора
В густой, в холодный мрак —
Он видит — семафора
Взлетает красный знак.


Вздыхая, спину клонит;
Зевая над листом,
В небытие утонет,
Затянет вечным сном


Пространство, время, бога
И жизнь, и жизни цель —
Железная дорога,
Холодная постель.


Бессмыслица дневная
Сменяется иной —
Бессмыслица дневная
Бессмыслицей ночной.


Листвою желтой, блеклой,
Слезливой, мертвой мглой
Постукивает в стекла
Октябрьский дождик злой.


Лишь там на водокачке
Моргает фонарек.
Лишь там в сосновой дачке
Рыдает голосок.


В кисейно нежной шали
Девица средних лет
Выводит на рояли
Чувствительный куплет.



Веру уже отпустило.

– Это то самое, да? – спросила она. – Ты рассказывал, помнишь? Айкидо.

1906–1908

– Почти, – сказал Андрей и нахмурился.

Серебряный Колодезь

Вера тут же заметила:

Арестанты

– Что? Болит что-нибудь?!

– Да ничего не болит. Просто… Я потерял контроль. У одного был в руке кастет, у другого нож. Я не удержался и сломал им, кажется, то ли пальцы, то ли запястье. А этого нельзя.

В. П. Поливанову[119]
– Господи!.. Да ну тебя, Двинятин, с твоим рыцарством! Заживет. Не будут больше беззащитных прохожих трогать.

– Я понимаю, они уроды. Но дело не в них, а во мне. В основе айкидо лежит… Как тебе сказать… Доброта, что ли. Непричинение травм и увечий. Понимаешь, техники, составляющие искусство айкидо, – щадящие в том смысле, что никто ничего не ломает. Наоборот. Все действия противника дополняются так, чтобы изменить направление атаки и вывести его из равновесия. Вращаться, если толкают. Ускользать, если тянут. Не реагировать на ложные выпады, только на настоящие.



Много, брат, перенесли
На веку с тобою бурь мы.
Помнишь — в город нас свезли.
Под конвоем гнали в тюрьмы.


Била ливнем нас гроза:
И одежда перемокла.
Шел ты, в даль вперив глаза,
Неподвижные, как стекла.


Заковали ноги нам
В цепи.
Вспоминали по утрам
Степи.


За решеткой в голубом
Быстро ласточки скользили.
Коротал я время сном
В желтых клубах душной пыли.


Ты не раз меня будил.
Приносил нам сторож водки.
Тихий вечер золотил
Окон ржавые решетки.


Как с убийцей, с босяком,
С вором,
Распевали вечерком
Хором.


Здесь, на воле, меж степей
Вспомним душные палаты,
Неумолчный лязг цепей,
Наши серые халаты.


Не кручинься, брат, о том,
Что морщины лоб изрыли.
Всё забудем: отдохнем —
Здесь, в волнах седой ковыли.



– Ага, вот почему ты не сразу… Да?

– Да. Но… Когда овладеваешь такой самообороной, твои реакции становятся привычными, спонтанными. Нет интервала на обдумывание между началом атаки и ответом на нее оборонительными техниками айкидо. Да и обдумывания никакого нет, есть инстинктивная реакция. Твое «я» отсутствует в этот миг.

1904

– Хм… Но это же для защиты хорошо? Как специалист могу сказать, что именно потому ты успеваешь раньше.

Серебряный Колодезь

Песенка комаринская

– Да. Но с исчезновением личности исчезает и разум… Безличный автоматический ответ хорошо подготовленного бойца способен нанести ущерб, и нужен определенный контроль. А я его утратил. Потому что на секунду испугался за тебя. Разозлился на них, что хотели тебя обидеть. Вот и нарушил кодекс.

– Так у вас, айкидошников, есть свой кодекс?

– Вроде того. Если опустить все пафосные слова, то смысл овладения айкидо – это стремление к гармонии.



Шел калика, шел неведомой дороженькой —
Тень ползучую бросал своею ноженькой.


Протянулись страны хмурые, мордовские —
Нападали силы-прелести бесовские.


Приключилось тут с каликою мудреное:
Уж и кипнем закипала степь зеленая.


Тень возговорит калике гласом велием:
«Отпусти меня, калика, со веселием.


Опостылело житье мне мое скромное,
Я пройдусь себе повадочкою темною».


Да и втапоры калику опрокидывала;
Кафтанишко свой по воздуху раскидывала.


Кулаками-тумаками бьет лежачего —
Вырастает выше облака ходячего.


Над рассейскими широкими раздольями
Как пошла кидаться в люд хрестьянский кольями.


Мужикам, дьякам, попам она поповичам
Из-под ног встает лихим Сморчом-Сморчовичем.


А и речи ее дерзкие, бесовские:
«Заведу у вас порядки не таковские;


Буду водочкой опаивать-угащивать:
Свое брюхо на напастиях отращивать.


Мужичище-кулачище я почтеннейший:
Подпираюсь я дубиной здоровеннейшей!»


Темным вихорем уносит подорожного
Со пути его прямого да не ложного.


Засигает он в кабак кривой дорожкою;
Загуторит, засвистит своей гармошкою:


«Ты такой-сякой комаринский дурак:
Ты ходи-ходи с дороженьки в кабак.


Ай люли-люли люли-люли-люли:
Кабаки-то по всея Руси пошли!..»



– Знаешь, гармонию эти гады нарушили чуть раньше, а ты ее, наоборот, восстановил. Так что кончай, дорогой мой, свою рефлексию. Будем считать, что ты приобрел новый опыт… Да и я, честно говоря, тоже.

– Какой?

___

– Раньше я считала недостатком способность мужчины реагировать мгновенно, без раздумий. Полагала, что женская мудрость состоит в неторопливости принятия решений, в проговаривании всех проблем. Мужчины не слушают, на десятой секунде разговора они уже готовы перебить тебя и выдать какое-то решение. Но теперь… Я поняла: есть случаи, когда одно мгновение, одно движение решают, будешь ли ты жить или умрешь. Значит, нельзя колебаться и тратить время попусту. Нечего терять ни одной минуты. Второго шанса не будет.



А и жизнь случилась втапоры дурацкая:
Только ругань непристойная, кабацкая.


Кабаки огнем моргают ночкой долгою
Над Сибирью, да над Доном, да над Волгою.


То и свет, родимый, видеть нам прохожего —
Видеть старого калику перехожего.


Все-то он гуторит, все-то сказы сказывает,
Все-то посохом, сердешный, вдаль указывает:


На житье-бытье-де горькое да о́ховое
Нападало тенью чучело гороховое.



Андрей рассмеялся.

<Июнь 1907>

– Ты чего смеешься над бедной маленькой женщиной, а, великий боец?

Петровское

– Я не смеюсь, я восхищаюсь. Ты почти дословно изложила мысль некоего мастера, О-Сэнсэя, из книги «Принципы айкидо». Он там так и пишет, дескать, нужно оттачивать свое мастерство и относиться к каждому поединку как к последнему, единственному шансу. Ловить и использовать каждое мгновение. Он называет это мудростью, находящейся на лезвии меча.

Русь

– А у тебя, Андрюша, мудрость на кончиках пальцев. И вообще я люблю твои руки.

– Если будешь развивать эту тему, мы опять где-нибудь остановимся, и…



Поля моей скудной земли
Бон там преисполнены скорби.
Холмами пространства вдали
Изгорби, равнина, изгорби!


Косматый, далекий дымок.
Косматые в далях деревни.
Туманов косматый поток.
Просторы голодных губерний.


Просторов простертая рать:
В пространствах таятся пространства.
Россия, куда мне бежать
От голода, мора и пьянства?


От голода, холода тут
И мерли, и мрут миллионы.
Покойников ждали и ждут
Пологие скорбные склоны.


Там Смерть протрубила вдали
В леса, города и деревни,
В поля моей скудной земли,
В просторы голодных губерний.



– Нет, милый, – ласково сказала Вера. – Я буду занята.

1908

– По делу этой девушки, Алисы? Да?