Бумага была разной. Плотной и тонкой, гладкой и шершавой. Белой-белой и голубоватой, как снег. Попадалась и бледно-жёлтая или розовая. У каждой были своё название и свой номер.
– Вы хотите новых сведений, но даже не можете обеспечить мою безопасность. Тем более все достается вам бесплатно. Мне нужны гарантии. И деньги тоже. – Спьяну Бобриков расхрабрился и решительно заявил о своих требованиях, о которых в трезвом состоянии не осмеливался и заикнуться.
На складе стояла тишина. Только бумага сама по себе шуршала, словно листы шептались. И пахло тёплой бумажной пылью.
– Олег, кажется, мы уже обсуждали этот вопрос, – деликатно напомнил агент ФСБ. – Ты должен понимать, что не все сразу можно сделать.
А от рабочих, которые приходили за бумагой из цехов, пахло, как от свежих газет, краской. И ещё металлом, станками… Рабочие грузили бумагу на маленькие тележки и увозили в цеха.
– Вы давно кормите меня завтраками, – с нажимом ответил Олег, стукнув по столу кулаком.
Впрочем, на его возмутительный жест никто не обратил внимания. Посетителям «Бостона» было не привыкать и к более шумным и энергичным разборкам.
– Ты хочешь сорвать всю нашу работу? Разрушить все то, что мы так тщательно выстраивали на протяжении последних двух лет? Ты хоть соображаешь, что делаешь?
Цеха шумели в соседнем длинном трёхэтажном здании. Все названия цехов Мария знала, но никогда не была в них. Выкроила она как-то свободный часок и пошла по цехам.
Агент ФСБ методично прессовал Бобрикова по знакомым ему методикам, стараясь сровнять своего информатора с плинтусом.
Волшебники и чудеса
– Когда вы гарантируете мою безопасность – я принесу вам такую информацию, что вы закачаетесь, – пообещал Бобриков, сделав жадный глоток пива.
В наборном цехе рабочие трудились, стоя возле высоких столов со скошенными крышками. Неподалёку от входа работал молодой наборщик в синем халате. Мария подошла поближе. Руки наборщика прямо летали над столом, выхватывали из маленьких ящичков буквы-литеры. Быстро-быстро.
– У тебя что-то есть? – оживился агент ФСБ. – Оперативную информацию не стоит задерживать. Если упустить нужный момент, то она потеряет весь смысл и может случиться непоправимое, то, что мы обязаны были предотвратить…
Бобриков только скривился, выслушивая очередной риторический пассаж. Его раздражали эти россказни и привычные обещания золотых гор, когда за свои сведения, добываемые с таким колоссальным риском, он не получил ни копейки и шарахался от каждой тени в темное время суток. Осознание того, что о его двойной жизни в любой момент может узнать Константин Павлович, делало существование Бобрикова невыносимым.
— Здорово! — удивилась Мария. — И не ошибаешься?
— Хоть глаза завяжи, — усмехнулся наборщик.
Допив пиво, Бобриков поднялся из-за стола.
— Давай, — сказала Мария и сняла с шеи косынку.
– У вашей конторы еще есть время подумать, – обратился он к агенту ФСБ. – Только прошу вас, не затягивайте. Промедление может стоить вам весьма ценных сведений. Эксклюзивных, так сказать.
— Чего давай?
Он видел, как алчно загорелись глаза у представителя влиятельной государственной структуры, одно упоминание которой повергает рядового обывателя в трепет.
— Завяжу.
Наборщик засмеялся:
«Вот сыч! – недовольно подумал про себя Бобриков. – Небось уже размечтался, как присвоит себе мой успех, как его за это наградят… Могу ли я быть уверен в том, что информация попадет в нужные руки? Он запросто может перепродать ее тому же Константину Павловичу».
— Завязывай.
Мария завязала ему глаза косынкой.
Разговор с агентом ФСБ, который ловил рыбку в мутной воде, оставил после себя тягостное впечатление. Как обычно, он не стал ничего конкретного обещать и хоть что-то гарантировать, используя Бобрикова как затычку в бочке своих проблем.
— Чего набирать?
«Кто может мне гарантировать, – подумал Олег, взмахом руки останавливая автомобиль, – что и я не попаду под общую раздачу? И ведь есть к чему придраться. Я тоже участвовал в сомнительных операциях, выполняя поручения своего шефа. Отвертеться у меня не получится. Всегда могут сказать, что я должен был обратиться в службу внутренней безопасности, а не покрывать чьи-то преступления. Кому нужны стукачи? Их нигде не любят, и попробуй-ка объяснить людям, что теперь ты с этим завязал».
— А чего хочешь.
— Как твоё имя?
Водитель оказался говорливым кавказцем, который, недолго думая, с ходу «ввинтил» Бобрикова в самый эпицентр проблематики международной геополитики, яростно доказывая подвернувшемуся под руку собеседнику, что Россия просто откупается от Кавказа деньгами, зная о том, что большая часть денег не доходит до адресатов и оседает в карманах местных чиновников.
— Мария.
— А дальше?
Олег слушал этого болтуна с обреченностью человека, который застрял в лифте с придурком. Заодно пришлось выслушать авторитетное мнение водителя о том, как можно решить транспортную проблему Москвы.
— Васильевна Щаденко.
Олег все больше склонялся к той мысли, которую настойчиво подсказывала ему интуиция, что должен спасать себя сам, и как можно скорее. Пока все разберутся, что к чему, он уже будет далеко за границей, в безопасном месте. Благо кое-какие сбережения на первое время имелись, и с голоду он там точно не умрет. А ту информацию, которая у него есть, он всегда сможет выгодно продать. Пришлет пару интересных фрагментов для ознакомления, для затравочки, так сказать, а уже за остальное потребует деньги вперед.
В левой руке наборщика оказалась маленькая коробочка — верстатка, а правая начала быстро выхватывать буквы из гнёзд и ставить их одну к другой.
— Готово! — Наборщик протянул Марии верстатку.
Этот простой план казался Бобрикову правильным. Он нисколько не сомневался в том, что, продав ценные сведения, станет миллионером и сможет заниматься инвестициями. В Европе за ним не будет тянуться позорный шлейф стукача и о своем прошлом он сочинит несколько необходимых и правдоподобных баек.
— Неправильно, — сказала она.
— То есть как это неправильно? — обиделся наборщик и снял косынку с глаз.
Помимо болтовни у водителя имелся еще один существенный недостаток, который Бобриков, к своему неудовольствию, не обнаружил сразу. Лавируя среди многочисленных потоков машин, водитель завез его в какую-то Тмутаракань, которая ну никак не тянула на район проживания Бобрикова.
— «М» впереди должно быть.
На лице водителя появилось искреннее удивление, когда Олег сообщил, что они не туда заехали.
— Не с той стороны глядишь, — улыбнулся наборщик. Он взял листок бумаги и придавил его к буквам. На листке отпечаталось: «Мария Васильевна Щаденко». — Буквы-то в наборе перевёрнуты, — пояснил наборщик. — Если бы я набрал, как читается, знаешь, что получилось бы?
— Ну?
– Куда сказали, туда и отвез, – на ломаном русском пояснил свою беспроигрышную позицию водитель.
— окнедаЩ анвеьлисаВ яираМ! — быстро сказал наборщик и засмеялся.
И Мария засмеялась, помахала наборщику рукой и пошла дальше. А сама подумала: «Не стать ли и мне наборщицей?»
Олег понял, что выгоднее согласиться и заплатить дважды, чем пускаться в ненужные и психически изматывающие объяснения.
Второй цех назывался «печатным». Здесь стояли большие машины. Они дышали тяжело: у-у-ух, у-у-ух, у-у-ух!
– Ладно, – вздохнул он, покопавшись в бумажнике и продемонстрировав водителю крупную купюру, чтобы тот не сомневался в его платежеспособности, – вези вот по этому адресу.
Рядом Мария увидела стопки нарезанной бумаги, которую она недавно выдала со склада. Машина схватывала листы по одному и словно глотала их. Р-раз… И очередной лист исчезал.
Бобриков обладал развитым инстинктом самосохранения и меньше всего на свете хотел оказаться ночью в незнакомом районе.
А с противоположной стороны машина выбрасывала бумажные листы. Только на них уже были отпечатаны черной краской и текст и картинки. Краска поблёскивала и остро пахла.
Мария перешла к другой машине.
Погрузившись в невеселые размышления и услышав какую-то мелодию, он не сразу догадался, что звонит именно его мобильный.
Она тоже печатала картинки. Только эти картинки получались бледно-жёлтые, словно их печатали не краской, а яичным желтком. «Брак!» — подумала Мария и тревожно оглянулась. Неподалёку стоял печатник в запятнанной красками спецовке. На голове у него был пятнистый от краски берет.
Мария подошла к нему:
– Тэлэфон, – многозначительно сказал водила и подмигнул Бобрикову, как если бы они были закадычными приятелями, знавшими друг о друге нечто пикантное.
— Товарищ, у вас брак идёт!
— Брак? — встревожился печатник. Он внимательно осмотрел появляющиеся из машины картинки и пожал плечами: — Не вижу.
Бобриков, посмотрев на дисплей, увидел неизвестный номер. Держа заливавшийся трелью и вздрагивавший в руке мобильный, Олег, задумчиво глядя в окно, мучился дилеммой: ответить на вызов или проигнорировать. И первый, и второй варианты казались ему одинаково опасными. В конце концов, он не знает, что ждет его впереди, и, может быть, это судьбоносный звонок, который все изменит.
— Вот же! — сказала Мария. — Все картинки жёлтые ничего не разглядишь!
– Жэна, – хитро улыбаясь, высказал свое предположение таксист.
Печатник даже рот раскрыл от удивления:
Бобриков недовольно на него покосился и нажал на кнопку ответа, понадеявшись на авось.
— Да ты откуда взялась?
«Авось» оказался приятным женским голосом. Олег не сразу понял, где он мог его слышать. Все-таки в настоящий момент, да и раньше, он не состоял в длительных отношениях с девушками, поэтому трудно было уразуметь, кому и зачем он мог понадобиться.
— С бумажного склада.
– Олег, добрый вечер! Я вас не отвлекаю? Вы можете говорить?
— Оно и видно! Моя машина только желтую краску печатает. Понятно?
– Конечно, – сдержанно улыбнувшись, ответил Бобриков и почувствовал, как его захлестывает тревога.
Мария часто-часто заморгала. Печатник поманил её пальцем:
– Дело в том, что это серьезный разговор, и я не очень уверена, что телефон подходит для этого.
— Ну-ка пойдём! — и привел к следующей машине: — Смотри!
«Черт побери, кто же это?» – напряг свою память Бобриков, но в конце концов, чтобы не мучиться догадками, сдался и спросил напрямую.
В эту машину шли листы с жёлтыми картинками, а выходили из нее желто-красные.
– Прошу прощения, с кем я разговариваю?
— Каждую краску отдельно печатают. Жёлтую, красную синюю и черную, — пояснил печатник, — и после четвёртой краски в конце концов получается вот что. — И он показал Марии законченную картинку.
Вопрос Бобрикова не вызвал предполагаемой им заминки или бури негодования.
– Это Марина, – уверенно ответила девушка, – секретарша Константина Павловича.
Мария посмотрела и восхитилась:
– Точно! – отозвался Бобриков. – Извиняюсь, совсем заработался.
— Как красиво! Трава — зелёная, стволы сосен — коричневые, на голубом небе серые облака!
– Ничего страшного. Так мы сможем сегодня увидеться?
— Верно, — обрадовался печатник. — А красок всего четыре.
— Чудеса! — удивилась Мария.
Оборот, который принял их диалог, все меньше и меньше нравился Олегу. Судя по всему, этот разговор не предвещал ничего хорошего, кроме возникновения новых трудностей, когда Бобрикову и без того хватало проблем, в которых он увяз по уши. С другой стороны, он не хотел отказываться от этой встречи.
— У нас тут, что ни человек — волшебник, что ни работа — то чудеса, — засмеялся печатник. — А ты говоришь «брак! Вот если клише не подогнаны, тогда брак.
– Вы можете ко мне подъехать? – спросил Бобриков, подумав, что так будет и быстрее, и надежнее. Тем более сегодня ночью он все равно сваливает из страны, и терять ему абсолютно нечего. Уже завтра его квартира будет пустой.
— Клише? — переспросила Мария.
– Диктуйте адрес. Я запишу.
— Вот такие металлические пластинки, — пояснил печатник и протянул Марии серебристую пластинку. Пластинка была местами шершавой, а местами гладкой, лысой. — На каждую краску клише, — сказал печатник. — Пропустил четыре краски — получил цветные сказки. Тонкое дело.
«Действительно тонкое, — подумала Мария, — Вот бы мне стать печатницей!»
Продиктовав адрес, Бобриков ощутил новый приступ тревоги, вспомнив, что у него в квартире вот уже которую неделю не убрано и там царит форменный бардак. Не лучшая обстановка для встречи с девушкой, но ничего не поделаешь.
— Послушайте, а откуда вы их берете, эти самые клише? — спросила Мария.
— Цинкография даёт. Травильщики. — Он подмигнул Марии, улыбнулся и заторопился к своей машине.
Он не спросил, чему будет посвящен их разговор, но интуитивно чувствовал, что все будет крутиться вокруг Константина Павловича.
А Мария пошла дальше. «Какое смешное слово «травильщики». Чем они занимаются? Кого они травят?
Следующий цех был большим и светлым. Вдоль стен и возле окон стояли столы. И только в середине цеха женщины в синих халатах что-то печатали на станках. Станки были много меньше, чем машины в печатном цехе.
«Может, и она завербована ФСБ? – мелькнуло подозрение у Бобрикова. – Или это у меня началась паранойя? Какого хрена ей действовать напролом? Работай она на ФСБ, однозначно не стала бы себя так вести».
Мария подошла к одному из столов, за которым сидел пожилой рабочий.
На столе лежало много диковинных инструментов, каких Мария никогда в жизни не видела. Из стакана торчали кисточки. А на подставке — на такую музыканты кладут ноты — стояла картина: сине-зелёное море, а в море корабли.
Успокоив себя рассуждениями подобного рода, Олег расплатился с водителем и махнул рукой, услышав, что у того нет сдачи.
Рабочий положил перед собой металлическую пластинку — клише (на пластинке были тоже корабли и море) и натёр её белым порошком. Потом взял в одну руку инструмент, похожий на стамеску, а в другую — увеличительное стекло — лупу и стал, посматривая в лупу, легонько скрести пластинку. В тех местах, где он скрёб, клише начало поблёскивать.
Сильно хлопнув неплотно закрывавшейся дверцей, он повернулся спиной к автомобилю. Затарахтев, машина исчезла в арке, и Олег остался один во дворе, озираясь с таким видом, словно был здесь впервые.
Потом он взял иглу и стал ею покалывать пластинку. Потом взял кисточку и начал отдельные части клише замазывать чёрной краской.
Он решил дождаться Марины на улице, подумав о том, что, возможно, ему не придется приглашать ее в свою захламленную квартиру.
Мария ничего не поняла и спросила робко:
— Скажите, пожалуйста, зачем вы её то ковыряете, то красите? Эту клишу.
Ждать долго не пришлось. Едва он успел описать круг по двору, как из той же арки, где не так давно исчезла машина, появилась Марина в светлом плаще. Заметив Бобрикова, она слабо и грустно улыбнулась, словно возлагала на него последние надежды.
Рабочий посмотрел на неё искоса.
Олег неуютно поежился, ощутив значительный дискомфорт. Его смутила эта улыбка, и он подумал, что после всех этих призывных взглядов, улыбок и жестов всегда чувствует себя не в своей тарелке, поскольку не понимает, чем заслужил такое благожелательное отношение.
— Клише не она, а оно. А ты кто, откуда?
— Я с бумажного склада.
Подойдя к Олегу, девушка, ни слова не говоря, уткнулась лицом в грудь в Бобрикова и зарыдала. Тот потерял всякое понимание насчет того, как нужно себя вести.
— Так-так… Держи-ка лупу.
– Что случилось? – растерянно спросил он, понимая, что случилось нечто серьезное.
Мария взяла лупу.
Сквозь рыдания прорывались некие возгласы и плохо разборчивые слова. Бобриков стоял как столб, покорно обнимая Марину, которой нужно было утешиться в чьих-то объятиях.
— Смотри сюда. — Рабочий постукал пальцем по клише.
Олег забеспокоился, подумав, что все же не стоит так стоять посреди двора и привлекать чужое внимание. Мало ли кто их здесь увидит, да и не стоит играть с судьбой в злые шутки перед скорым отъездом.
Мария посмотрела в лупу и увидела на клише сетку из маленьких точек.
– Марина, не надо… Не надо плакать, – неуверенно сказал Бобриков, которому не приходилось еще успокаивать плачущих женщин.
— Что ты видишь?
— Точечки.
Марина тем временем зарыдала еще сильнее, и Бобриков, продолжая чувствовать себя крайне неловко, полез в карман за носовым платком.
— Правильно. Именно точечки, — сказал рабочий удовлетворённо. — Потому что именно из этих точечек построен цветной рисунок. Но есть лишние точечки. Я их убрать должен. Как я это сделаю? Я их не закрашу. А пластинку потом положу в кислоту. Кислота разъедает цинк. Она разъест и незакрашенные точечки. Они растворятся. И останутся только те, которые нужны. Это и есть травление.
По лицу девушки уже поплыла тушь, и Марина стала похожа на девушку легкого поведения, обиженную хамоватым клиентом.
— А вы травильщик? — спросила Мария.
Олегу пришлось торчать во дворе еще добрых десять минут, прежде чем девушка кое-как успокоилась и согласилась подняться с ним наверх, в квартиру.
— Именно травильщик. Совершенно верно.
– Ты такой добрый, Олег…
— Вот оно что! — сказала Мария. — И с этого клише будут печатать жёлтой краской?
— Нет, синей. А вот с этого — жёлтой, — сказал рабочий, беря в руку другую пластинку.
Бобрикову понравилось, что она назвала его на «ты». Такое обращение говорило о том, что Марина ему доверяет.
Пластинка была точно такой же, и Мария сказала:
— Они же одинаковые.
Олег галантно распахнул перед ней дверь подъезда, откуда пахнуло затхлым воздухом, пропитанным запахом дешевого алкоголя и мочеиспусканий здешних пьяниц.
Рабочий усмехнулся:
— Я бы этого не сказал. На них один и тот же рисунок, но они очень разные, смею вас уверить: ряды точек идут по-другому. При печатании они не совпадут… Как вы полагаете, что мы увидим, если жёлтые точечки расположатся рядом с синими?
– У меня сейчас страшный беспорядок, – словно извиняясь, предупредил Марину Бобриков, глядя куда-то в сторону.
Мария подняла брови.
– Для меня это не имеет никакого значения, – отрешенно сказала Марина и тяжело вздохнула, словно за пару мгновений рухнула вся ее жизнь.
— Получатся синие и жёлтые полоски.
– Все будет хорошо, – самоуверенно заявил Бобриков в духе лучших шарлатанов-психологов или бизнес-тренеров.
— Заблуждение, сказал рабочий. — Получится зелёный цвет.
Олег немного успокоился только после того, как за ними лязгнули двери лифта. Он нажал изрядно сплющенную кнопку седьмого этажа, и лифт поехал вверх, гудя натянутыми тросами.
— Зелёный? — удивилась Мария.
— Именно зелёный. Да представляете ли вы себе что такое цвет?
Бобриков мельком бросал утешительные взгляды на блондинку, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, потому что очень сильно смущался и ощущал, как на него волной накатывает паническая тревога. Пускай у нее поплыла косметика, зато туго стянутый на тонкой талии плащ заманчиво топорщился вверху, заставляя думать о прелестях, которые под ним прятались. Также от внимания Олега не укрылся ее пронзительный взгляд. Сведя все свои наблюдения воедино, он понял, что втрескался в нее по уши.
Цвета бывают холодные и тёплые, живые и мёртвые, раздражающие и успокаивающие. Цвет можно разделить и собрать его снова. Цветом можно лечить болезни. Можно заставить человека смеяться и плакать. Цвет — это чудо, уважаемая! Его мало увидеть глазами, его надо ощущать всем существом своим.
Вот, к примеру, черный. Чёрный цвет — глухая ночь. Чёрный цвет — цвет траура. Попробуйте покрасить потолки в комнате в черный цвет. Вы перестанете смеяться. У вас пропадёт аппетит. Мы не зря называем измену — чёрной, неблагодарность черной, нечестного человека — тёмным человеком.
«Стыдно вести такую красивую девушку в свою холостяцкую берлогу, – размышлял Бобриков, пока лифт медленно поднимался. – У меня там жуть какой беспорядок. Ничего не убрано, все в пыли. Я уже не помню, когда последний раз вытирал пыль. И тут на тебе, как все не вовремя. Вечно непруха какая-то. Как только собрался отсюда сваливать, подворачивается такая девушка. С одной стороны, нужно уезжать поскорее, а с другой – не очень-то и хочется. Может, хоть чуточку, но я ей нравлюсь?»
А белый цвет! Чисто белый! Ослепляет. От него устаешь. — Рабочий закрыл глаза, словно взглянул на чисто белый лист.
Словно читая его мысли, Марина грустно улыбнулась и спросила:
И Мария прикрыла глаза. И вспомнила.
– Я, наверно, страшная сейчас?
Блокада (Рассказ о чёрном цвете)
Двери лифта открылись с неприятным скрежетом.
В ту блокадную зиму ей исполнилось шестнадцать лет.
Улицы были завалены сугробами. От дома к дому тянулись темные тропки. Снег лежал слоями на карнизах, свисал тяжелыми глыбами с крыш. Застрявший после бомбежки трамвай с выбитыми стеклами утонул в этом белом-белом, без искорок, мертвом снегу.
– Да нет же. Все в порядке. Умоешься, и все будет хорошо.
Окна домов черны — ни огонька. В сумерки они сливались с черными стенами в черные горы до самого черного неба.
И лица редких прохожих были черно-белыми. Белыми от голода и стужи. Черными от горя.
– Ах, Олег! – девушка снова заплакала, закрыв лицо руками. – Хорошо уже не будет. Он обманул меня и хотел надо мной надругаться!
По утрам Маша стояла в молчаливых чёрных очередях чтобы получить маленький, словно кубик от строительного конструктора, кусочек хлеба.
Бобриков мысленно обругал себя за неуверенность и снова обнял ее, ожидая, пока Марина перестанет плакать.
В городе рвались фашистские бомбы и снаряды. А между взрывами город паутиной опутывала зловещая тишина.
Молчали водопроводные краны — не было воды.
– Я тебе все объясню, Олежек. Только мне нужно привести себя в порядок и немного успокоиться.
Онемели звонки у дверей — не было электричества.
– Может, ты хочешь чего-нибудь выпить? – великодушно предложил Бобриков. – У меня есть неплохое красное вино.
Не трещали в печках дрова — нечем было топить.
– Да, я согласна. Мне нужно забыть обо всем, что случилось.
И только в черных тарелках репродукторов отстукивало время: тук-тук… тук-тук… тук-тук…
Достав связку ключей, Олег подобрал нужный ключ и вставил его в кнопочный замок, провернув два раза по часовой стрелке. Открыв дверь, он пропустил девушку вперед.
В комнате, где жили Маша с мамой, поставили маленькую железную «буржуйку». От «буржуйки» тянулась чёрная труба. А в углах комнаты белел иней.
В полутемном коридоре она неожиданно придвинулась к Бобрикову чуть ли не вплотную и пристально посмотрела в его глаза. От волнения он едва не бухнулся в обморок.
«Буржуйка» была неприхотлива. Она питалась ножками от стульев, щепками, бумагой.
Одежду не снимали ни днём, ни ночью. Берегли тепло.
– Олег, пообещай мне, что об этом никто не узнает. Хорошо? Мне очень стыдно и больно говорить об этом.
После булочной Маша брала санки, ставила на них чайник и бидон и медленно брела по улицам к реке.
– Хорошо, хорошо, – заверил Марину смущенный Бобриков, втягивая ноздрями сладковатый запах ее парфюма.
– Не знаю почему, но я тебе верю, – сказала она и провела пальцем по его подбородку. – Ты не такой, как все мужчины.
Летом река была близко, минут пятнадцать ходьбы. А теперь улицы стали длинными, а лёгкие санки — тяжёлыми. И приходилось идти долго-долго.
Маша спускалась по скользким ступенькам на лёд, к проруби. Прорубь была чёрной среди снежной белизны, и над ней вился лёгкий парок.
Олег давненько не общался близко с девушками. Последний раз на свидание он ходил, наверно, лет шесть назад, еще в те времена, когда был зеленым студентом и активно грыз гранит науки. Уже потом, погрузившись целиком в банковскую деятельность, он, уставший, вваливался поздно вечером в свою квартирку, чистил зубы и бухался на кровать, чтобы завтра вновь продолжить участие в этой беспощадной гонке на выживание. Иногда доходило до того, что он оставался ночевать в офисе, засыпая на диване. По выходным Бобриков пытался наверстать упущенное и спал допоздна, а в оставшееся время либо тупо пялился в телевизор, если на неделе мозги «плавились» от напряжения, либо штудировал специальную литературу. Выбираться в город было лень. От одной мысли, что вначале придется переться на маршрутке до метро, уже становилось тошно. Да и Олег постоянно мучился тревогой по самым мельчайшим пустякам, поэтому его общение с девушками было исключительно деловым.
Маша садилась на санки и отдыхала немного. Потом черпала чайником чёрную воду и наливала её в бидон.
Однажды Маша дотащила санки до проруби, присела отдохнуть, закрыла глаза и словно провалилась в густую тьму.
Он нажал на выключатель, и в небольшом коридоре вспыхнул яркий свет галогеновых лампочек.
Посмотрев на свое отражение в зеркале, Олег отметил, что он какой-то слишком бледный и у него лихорадочно блестят глаза, словно он заболел тропической лихорадкой.
Кто-то тронул её за плечо.
– Где у тебя ванная? – спросила Марина.
Маша с трудом разлепила глаза. Она увидела женщину в полушубке и чёрном платке. Лицо у женщины было худое, бледное, ресницы заиндевели.
— Не сиди, идём… Замёрзнешь. Тебя проводить?
Бобриков провел ее по коридору мимо комнаты, дверь в которую была прикрыта. Пока секретарша наводила там марафет, Олег нашел на кухне откупоренную бутылку французского вина, встряхнул ее для порядка несколько раз и поставил на оконный подоконник.
Женщина сама еле стояла на ногах.
— Не надо. Спасибо.
Бобриков до того замечтался, что уже и забыл, зачем они пришли в его квартиру и о чем хотели поговорить. Больше всего на свете он хотел, чтобы Марина побыла с ним подольше. Тем более он не мог удержаться от навязчивой мысли сделать ей предложение уехать вместе с ним и забыть обо всех своих проблемах раз и навсегда.
Маша взялась за чайник, чтобы набрать воды, но он был полон, и бидон полон.
Когда она вошла на кухню, он чуть не ахнул, до того она показалась ему прекрасной. Марина накрасилась по-новому и выглядела очень эффектно. Самолюбие Олега грела и та мысль, что секретарша влиятельного Константина Павловича предпочла своему шефу молодого и перспективного сотрудника.
— Спасибо, — ещё раз сказала Маша и побрела домой.
«Она мне доверяет, – взволнованно подумал Бобриков, дрожащей рукой разливая вино по бокалам. – Иначе с чего бы это она мне позвонила? Если бы я внушал ей антипатию, то она не пошла бы ко мне в квартиру».
Улицы стали ещё длиннее, а санки ещё тяжелее, словно положили на них каменную глыбу.
Ветер взвихрил на перекрёстке белый снег и бросил его в чёрную подворотню…
Разлив вино по бокалам, Бобриков поднялся из-за стола и предложил выпить за таких прекрасных девушек, как Марина.
Мария встряхнула головой. Потом нахмурилась и сказала:
Выпив бокал вина, он немного осмелел, и исчезла былая скованность, когда он сидел прямой, как доска, и почти не шевелился, не зная, как правильно себя вести в женском обществе.
— Знаете, Ленинград во время блокады был чёрным и белым.
Рабочий кивнул:
Бобриков с Мариной пили вино, бокал за бокалом. Превосходно ориентируясь в мире финансов, в повседневной жизни он был робким и молчаливым, ничем не выделяясь из толпы обывателей.
— Верно, именно чёрным и белым. А в День Победы — красным, синим и золотым! — Он улыбнулся. — Цвет — удивительно выразительная штука!
После четвертого бокала вина в дупель пьяный Бобриков, кажется, потерял все свои тормоза и начал вести себя как на исповеди, выкладывая все подряд и перескакивая с одного события на другое.
Вечером Мария шла домой, присматриваясь ко всему. Оказалось, мир вокруг был полон красок.
Пламенело закатное небо.
– Подожди, сейчас я покажу тебе фотографии, – пьяно улыбаясь, по большей части самому себе, Бобриков, пошатываясь, вышел из кухни и побрел в комнату.
Алели вагоны трамваев.
В комнате было тесновато, но Бобриков уже давно привык к этому жилью и до этого вечера не собирался отсюда съезжать. Жилплощадь он задешево арендовал у какой-то бабки, которая с возрастом стала очень подозрительной и немного тронутой на голову, поэтому нередко Олегу приходилось доказывать ей, что за этот месяц уже все заплачено.
Сочно-зелёная листва деревьев издали казалась нарисованной на серых стенах домов.
В комнатушке друг напротив друга примостились кровать и стол с двумя ноутбуками. К стене над компьютерным столом была прикреплена полка, уставленная книгами. Между кроватью и столом оставался узкий проход, в котором нельзя было разминуться даже двоим.
«А травильщик берёт жёлтые и синие точечки и складывает из них зелёный цвет — траву, деревья», — подумала Мария и улыбнулась.
Свою постель Бобриков частенько не заправлял, поэтому кровать была застлана смятой простыней не первой свежести и поверху было брошено шерстяное одеяло без пододеяльника. За последним Бобриков давно обещал себе съездить в торговый центр, но все ленился, регулярно откладывая покупку на потом.
Дома она отыскала цветные карандаши, взяла листок бумаги и стала ставить рядом жёлтые и синие точки. Но точки так и оставались точками. Зелёного не получилось.
«Не так просто», — подумала Мария. Но она научится. Она заставит их стать зелёными! И будет управлять цветом, раскладывать его и складывать снова. Она научится. Она станет цветным травильщиком!
Открыв платяной шкаф, умостившийся в левом углу комнаты, Бобриков присел на корточки и начал рыться на нижней полке, где валялась груда университетских конспектов и где должен был лежать один-единственный альбом с фотографиями, предмет его особой гордости.
Какая удивительная профессия!
Вернувшись на кухню, он уселся на табурет напротив Марины.
– Вот! – он помахал в воздухе увесистым фотоальбомом, ударом которого можно было как минимум оглушить человека.
Первый день
– Давай еще выпьем, Олежек, – ласково предложила Марина, пододвигая к Бобрикову доверху наполненный бокал. – На брудершафт, – кокетливо улыбнулась она, бросив в сторону Олега жгучий и призывный взгляд.
В этот день Мария встала рано, куда раньше обычного.
Утро было праздничным. В окно врывались солнечные лучи, в них весело плясали пылинки. Мария прибрала комнату, напилась чаю, надела праздничную белую блузку и синюю юбку и пошла в типографию. Она шагала и тихонько напевала. Так ей было хорошо!
Бобриков, не привыкший к таким взглядам, снова смутился. Он даже не помышлял об отказе. Какая разница, бокалом больше или бокалом меньше, если он и так уже пьяный и на следующий день, впервые за последнее время, не пойдет на работу.
Она впервые шла в свой новый цех. В цинкографию. Это праздник, большой праздник, когда человек идёт в свой цех. Не просто так, не на экскурсию, а на работу. В такой день человеку и радостно, и чуть-чуть страшновато: что-то его ждёт впереди?
В цехе было тоже солнечно. На столах травильщиков лежали свежие цветные оттиски, пахло типографской краской. Марии нравился этот запах. Она втянула носом воздух и тихонько засмеялась. Потому что представила себе, как сидит она за этим столом, нет, лучше за тем, а перед нею на подставке, вроде нотной, стоит картина. Какая? Неважно. Ну, хоть сосновый лес, к примеру.
Олег придвинул табуретку к столу, и они медленно, глоток за глотком, выпили свое вино.
И вот сидит она, Мария, и трудится над цинковыми пластинками — клише, — чтобы потом напечатали тысячи, нет — десятки, сотни тысяч точно таких же картин. И любой человек сможет принести такую картину домой, глядеть на неё и как бы войти в лес и ощутить смолистый запах сосен.
– Подожди, – заплетающимся языком сказал Олег, тяжело вставая из-за стола и для удержания равновесия опершись об его поверхность, – сейчас я вернусь.
Вот только как она будет трудиться над цинковыми пластинками, Мария представляла себе смутно. Ведь в каждом деле обязательно есть своя тайна. Она ещё и инструменты в руках не держала, ещё и названий их не знает…
Начальник цеха подвел её к тому самому пожилому рабочему, который рассказывал ей про цвета.
В его пьяной голове крутилась мысль, что он должен сделать ей какой-нибудь сюрприз, как-нибудь порадовать ее, как радуют обычно всех женщин, но на ум ничего путного не приходило.
— Вот вам, Николай Фёдорович, ученица — Мария Щаденко.
Николай Фёдорович, чуть сощурясь, посмотрел на Марию, улыбнулся и спросил:
Окинув ищущим взглядом захламленную комнату, он пошевелил пересохшими губами, словно хотел что-то сказать, но так и не смог выговорить хоть слово, потому что в следующий момент его ноги подкосились, и Бобриков, чувствуя, как им овладевает бесконтрольная слабость, упал на пол, уткнувшись лицом в грязный линолеум…
— А, это опять ты?
Очнувшись, Бобриков не сразу понял, что происходит. Во рту было так сухо, словно там находилась пустыня Намиб, в которой неизвестно сколько лет не было дождей. Башка раскалывалась. Но хуже всего было то, что Бобриков, тщетно копаясь в своей памяти, не мог вспомнить, как он оказался на кровати и почему его руки и ноги связаны. Он попробовал пошевелиться, чтобы избавиться от бечевочных пут, но не смог двинуть руками. Путы были такими тугими, что болезненно стягивали запястья при малейшем движении.
— Я.
Бобриков пошарил взглядом по комнате и поморщился, заметив, что в ней все перевернуто вверх дном, словно только что, пока он был в отключке, здесь состоялось побоище футбольных фанатов.
— Хочешь стать цветным травильщиком?
И тут он наконец понял, что доставляло ему особенный дискомфорт: рот, аккуратно заклеенный скотчем.
— Хочу.
— Гляди, дело не простое. Не передумаешь?
Сделав это небольшое, но важное открытие, Бобриков впервые по-настоящему испугался, поняв, что это не сон и не кино, которое в любой удобный момент можно выключить, а что это происходят с ним на самом деле. И он снова задергался изо всех сил, пытаясь хоть как-то ослабить путы.
— Нет.
Внезапно на пороге комнаты показалась Марина. Увидев ее, Бобриков радостно замычал, но, напоровшись на холодный и безучастный взгляд, осекся. Неужели она его предала?
— Ох, Маруся, хлебнёшь горюшка, прежде чем что получится! И слёз прольёшь целый ручей! И руки не раз опустятся. Не испугаешься?
Блондинка недолго постояла на пороге, словно размышляла, стоит ей с ним общаться или нет, но потом все же зашла в комнату и подошла к кровати, где Бобриков, ошалевший от страха, продолжал дергаться всем телом.
— Нет.