– Дело в том, что недавно в одном из жилых домов произошел взрыв. Взрывчатка была изготовлена профессионалами. Мощный тротиловый заряд. Сработал датчик движения. Повыносило все двери на лестничной площадке, – возбужденно описывал произошедшее Толстолобов, словно сам был организатором этой диверсии. – Естественно, жильцы в шоке. Я разговаривал со своими людьми из полиции. Они склоняются к версии, что это попытка убрать человека, который очень мешает…

– Его, я так понимаю, разнесло в клочья, раз сработал датчик движения? – уточнил Картамышев.

– В том-то и дело, что нет, – радостно усмехнулся Толстолобов, довольный тем, что начальник вильнул на стандартную тропку, когда дело обстояло иначе. – Было выяснено, что в квартире прописан некто Юрий Якушев. Труп на месте взрыва пока опознать не удалось. Специалисты сказали, что датчик действительно сработал. Но это точно не хозяин квартиры.

– Ну а хозяин-то квартиры где? Он ее сдавал кому-то, что ли? – нетерпеливо перебил подчиненного Картамышев, который не улавливал связи между грузинской сходкой и этим взрывом.

Другие солдаты ждали, когда я освобожу телефон. Я принял душ и пошел завтракать.

– Хозяина квартиры мне удалось найти живым и здоровым, – победоносно улыбнулся Толстолобов, чувствуя себя на вершине успеха. – Вот тут-то и начинается самое интересное. Я навел справки и выяснил, что когда-то Юрий Якушев достаточно успешно служил в ГРУ. Потом ушел по собственному желанию, в настоящее время нигде не работает. Месяц назад его объявили в международный розыск. Распространение наркотиков, что, кстати, очень сомнительно. Наркотиками он никогда не баловался и в распространении замечен не был. Судя по всему, с ним очень хотели разделаться. Кто? Неизвестно.

– И ты хочешь сказать, – снова вмешался Картамышев, – что охота за ним продолжается?

– Вполне вероятно. Тут надо сказать, что, – Николай Толстолобов сделал интригующую паузу и кашлянул, – парень недавно всплыл в Грузии.

Странная была эта война. Операция «Правое дело». Больше похожа на учения, только с настоящими убийствами. Мы выполнили свое задание в чужой стране рано утром, а затем вернулись на базу. Здесь все напоминало Америку. Точно так же подстриженные газоны. Позади домов — площадки для барбекю. Можно купить розовый лимонад в пластиковых бутылках. Только растения другие: более высокие и густые. И еще здесь водились стервятники, которые постоянно кружили над головой. Сначала я принял их за чаек, только очень больших и черных. Они собирались большими стаями над Анкон-Хилл. В первый день я подумал, что они прилетели сюда из-за войны. Теперь, пока я шел по улице, эта мысль снова пришла мне в голову.

– Это неудивительно, – кивнул Картамышев. – Как человек опытный, он понимал, что ему нужно сбежать подальше, хотя бы на время.

– Удивительно другое. Он сам пришел в Посольство Российской Федерации и сдался властям с единственным требованием эвакуировать детей, которые были вместе с ним.

– Какие еще дети? Он женат?

Кофе не успокоил меня. Я снова попытался дозвониться Джози. И ее родителям, но никого не застал. Я знал, что она переживала, и думал немного успокоить ее. Операция в Рио-Хато провалилась, восемьсот пятьдесят рейнджеров попали под обстрел. Позже я слышал историю, как два новых, сверхсекретных бомбардировщика «Стилт», которые должны были расчищать путь для наших войск, бросили бомбы в открытом поле, вместо того чтобы разбомбить две главные панамские казармы. Когда рейнджеры готовились к десанту, в воздухе носилось так много свинца, что один из них получил пулю в лоб, даже не успев выпрыгнуть из вертолета. Отдали команду прыгать с небольшой высоты, так что парашюты едва успевали раскрыться, прежде чем рейнджеры падали на землю. Их всех схватили на земле. Четверых убили. Я не знал, слышала ли Джози обо всем этом в своем Хайнсвилле, но мне хотелось сообщить ей, что со мной все порядке.

Наконец ее мать сняла трубку.

– Нет. Я пробил и эту информацию. Он холост. Эти дети учились в школе, на которую было совершено нападение. И, как ни странно, это внезапное нападение с треском провалилось. Из мирного населения погибли только вахтер и учитель русской литературы. Но почему-то вся школа залита кровью, и там обнаружили немало трупов в униформе. По этому вопросу я консультировался с нашими грузинскими коллегами и выяснил, что на школу напали сами грузины.

— Миссис Ранкин?

– Что за дурдом! – вздохнул Картамышев и поднялся из-за стола. – Мозги уже плавятся. Ничего не понимаю. Подожди, Николай, не торопись объяснять дальше. Для лучшего понимания у меня есть испытанное средство.

— Курт? Как у тебя дела, малыш? Там у вас какой-то ужас творится! А по телевизору все время крутят один и тот же репортаж.

— Со мной все хорошо. Утром была небольшая заварушка, но я в норме. Просто хотел сказать, чтобы вы не волновались. Особенно Джози. Как она?

— Отлично, Курт. Но ее нет дома и не будет все утро. Куда ей позвонить, когда она вернется?

Толстолобов молча ждал, пока директор ФСБ откупорит бутылку хорошего греческого коньяка и разольет по бокалам.

– Не стесняйся.

— Я сам ей позвоню. Послушайте, когда увидите ее, пожалуйста, скажите, пусть сегодня в пять она остается дома. Я обязательно позвоню.

– Сегодня же рабочий день, – неуверенно возразил Толстолобов.

– Пей, пей, – успокоил его Картамышев. – Ты уже основную работу проделал, так что можно и пригубить.

— Я скажу ей, Курт. Мы все очень за тебя переживаем. Береги себя.

— Не волнуйтесь. Еще один день, и я вернусь, — успокоил я.

Но я ошибался.

Выпив коньяка и почувствовав на себе вопросительный взгляд Картамышева, Толстолобов продолжил, вспомнив, что позабыл сказать кое-что важное.

* * *

– На минутку вернемся к взрыву. При опросе жильцов ближайших подъездов было выяснено, что до взрыва во дворе торчали два автомобиля. Оба черного цвета, наглухо затонированные. Машины пробили по базам, и тут выяснилось, что это двойники.

Охота за панамским диктатором Манюэлем Норьего оказалась не особенно удачной. Мы упустили его из штаба панамских вооруженных сил. Возможно, его там просто не было. С наступлением дня мы укрепились в своем подозрении, что ему удалось уйти. Возможно, на Кубу. Думаю, некоторые из наших командиров чувствовали свою вину.

Капитан ударил ногой по моей койке. Было около трех часов дня, но я спал только часа два. Я покрылся испариной, глаза резало, как будто их засыпали песком. «У нас новое задание», — сообщил капитан.

– Что значит «двойники»? – не понял Картамышев, потянувшись в карман пиджака за портсигаром.

Наша часть должна была осуществлять прикрытие для других спецотрядов, спецназа, «Дельты». Перед рейнджерами редко ставились подобные задачи, и мы знали, что в любой момент должны быть готовы ко всему. Мы умели импровизировать, поэтому нас приглашали в тех случаях, когда командование просто не знало, что ему нужно. Как, например, в данном случае. Кто-то наверху понял, что если мы продолжим сносить танками дома всякий раз, когда панамский снайпер выпустит пару патронов, то скоро в Панаме просто некого будет спасать. Дощатые домики и магазины вокруг штаба панамских вооруженных сил в районе Чориллио сгорели, как хворост. Никто не знал точное число погибших. Но думаю, их было очень много. Теперь командование беспокоил участок под названием Чолула, где находились большие жилые дома, в которых спрятали много оружия. Один из этих домов был длинным, как отель «Аламо». Рейнджерам поручили захватить его и проверить, не скрывается ли там Норьего.

– Все было тщательно продумано, – убежденно сказал Толстолобов. – Преступники нашли аналогичные машины и просто сняли с них номерные знаки, поставив на свои авто. Один из автомобилей принадлежит коммерсанту, владельцу нескольких продуктовых магазинов, второй – дочке влиятельного папаши, московского депутата. Мы их допросили, и стало понятно, что они тут совершенно ни при чем. И все, след потерялся. Ищи-свищи в чистом поле.

— Я вступал в рейнджеры, — возмутился Дженкинс, — а не в гребаный спецназ. Меня не обучали арестовывать людей и зачитывать им права.

Картамышев щелкнул зажигалкой и закурил. Он снова поднялся из-за стола и на этот раз, вместо того чтобы подлить коньяка, прошелся по кабинету.

— Послушай, — сказал капитан, — сейчас я объясню тебе цель нашей миссии. Мы проникнем в здание, осмотрим его, разоружим и нейтрализуем всех, кого нужно, и вернемся оттуда живыми. Последнее — самое важное: вернуться живыми.

– Продолжай, продолжай.

– Убитый учитель литературы оказался бывшим сослуживцем Якушева Алексеем Сазоновым. Те же, кто напал на школу, – члены организованной преступной группировки. Семейство Гогнадзе. События развивались приблизительно так. Якушев прилетел в Тбилиси в гости к другу, и тут началась эта заварушка, в которой он принял самое непосредственное участие. Иначе зачем ему было вести учеников Сазонова в российское посольство? Никаких документов у него при себе не было, и он спас этих детей ценой своей свободы, сдавшись властям.

Здание было двенадцатиэтажным, жилой массив. Некоторые окна заколочены досками, в других висело белье, развевающееся по ветру. Краска на стенах дома облезла. Бетонная основа прогнила из-за сильной влажности. И над всем этим летали пули пятидесятого калибра. Создавалось впечатление, что основные боевые действия разворачивались на крыше.

– То есть ты хочешь сказать, что семейство Гогнадзе теперь жаждет поквитаться с Якушевым? – постепенно пазлы в голове Картамышева начали складываться в единую осмысленную картину.

– Именно так. Есть все основания предполагать, что взрыв организовали именно Гогнадзе, учитывая тот факт, что пару дней назад прошли похороны Малхаза Гогнадзе, который умер не от передозировки наркотиков или алкоголя, а от пули.

План был прост. Основная часть отряда проникнет в здание. Сначала нужно захватить центральную лестницу, занять коридоры и нейтрализовать вооруженных людей на крыше, потом начать поиски.

– Где сейчас находится этот Якушев? Срочно тащи его сюда!

Боже, какая это была дыра! Я занял позицию на четвертом этаже, просматривая длинный коридор. Все лампочки там перегорели, а окно в его конце было разбито. Пара дверей выломана. Трудно сказать когда. Стены разрисованы граффити, и на одной из них — красно-бело-синий флаг Панамы. Один из его концов оторвался, и ткань раздувалась и хлопала на сквозняке. Еще одна дверь сделана из железных решеток. Место напоминало тюрьму, только решетки предназначались для того, чтобы удерживать людей снаружи, а не внутри. Стоя около лестницы, я не видел квартир и не знал, что там творится. До меня доносились разные запахи: дерьма и моря, мочи и вареной кукурузы, и все это одновременно. Люди готовили. Наверное, собирались есть. Я бы и сам не отказался от еды.

– Сейчас он находится в следственном изоляторе МВД, – пояснил Толстолобов. – Оттуда вытащить Якушева сможете только вы.

Одна из решетчатых дверей в коридоре налево открылась в десяти ярдах от меня, и, прежде чем я смог что-либо предпринять, передо мной возник маленький мальчик в грязной полосатой рубашке и без штанишек. В руках он сжимал тарелку кукурузной каши. Красный огонек моего лазерного прицела дрожал у него на лбу. Мне показалось, что он не понимал, кто перед ним находится. Потом он начал плакать. Как странно звучал детский плач среди всего этого шума. Несмотря на пальбу на улице и на крыше, плач заполнил коридор и отдавался эхом у меня в голове.

– Хорошо. Я займусь этим, – Картамышев затянулся в последний раз сигаретой и притушил окурок в пепельнице. – У тебя все?

— Заткнись, парень! — прикрикнул я. — Заткнись!

– Еще нет, – с вежливой улыбкой помотал головой Толстолобов. Он хотел насладиться своим триумфом сполна. – Один наш информатор бесследно исчез. Второй скончался у себя в квартире. Врачи говорят, что сердце не выдержало, но я в это не верю. Скорее всего, использовали сильнодействующий яд, который не оставляет следов в организме.

Лазер плясал по его лицу, а мальчик продолжал плакать.

– Объяснись, – нахмурил брови Картамышев. – Это что за новости? Тебя что, не учили правилам агентурной работы? Это какие информаторы?

Справа в коридор вышел взрослый человек, но тут же спрятался, когда я выстрелил в потолок.

– Марина. Она собирала информацию на Чалова и неожиданно перестала выходить на связь…

Теперь ребенок уже не плакал, а орал. Но при этом он даже не сдвинулся с места.

– Как же ты не усмотрел! – Картамышев снова потянулся за сигаретой. Такое случалось с ним всякий раз, когда он начинал нервничать. – Почему вы не вели ее с утра до вечера каждый день? Это ведь такое перспективное направление! Мы уже копаем тут два года, наконец вышли на отчетливый след, и на тебе!

— Кто-нибудь, уберите ребенка! — заорал я изо всех сил, жалея, что не знаю, как это будет по-испански.

– Анатолий Вениаминович, – покраснев, начал оправдываться Толстолобов, – но вы же сами говорили, что информатор есть информатор и организовывать за каждым круглосуточное наблюдение слишком накладно. Тем более эта Марина, как я и предполагал, была себе на уме. У меня есть веские основания предполагать, что она работала и на Чалова.

Никакого ответа. Я сделал жест рукой, потом — винтовкой. Лазер чертил линии по его телу, но мальчик по-прежнему не двигался.

– Ясно, – угрюмо отозвался Картамышев, подойдя к окну. – Ее можно считать трупом. И всю работу по Чалову похеренной.

Я видел, как из той же двери справа появилось две руки, которые тянулись к мальчику. Руки безоружной женщины. Больше я ничего разглядеть не смог. Кем бы ни была эта женщина, малыш знал ее. Он бросился навстречу рукам и исчез из моего поля зрения. Я слышал, как ребенок всхлипнул еще пару раз, потом все стихло. И лишь тогда я понял, что перестрелка на улице прекратилась.

– Не совсем так, – мягко возразил Толстолобов. – Мне удалось подменить документы. Она забрала из банковской ячейки макулатуру.

– Значит, мозги у тебя все-таки есть, – оживился директор ФСБ. – Что со вторым?

Резкая смена обстановки вызывает тревожные чувства. Тишина раздражала. Потом сработал звуковой сигнал на моих часах. Четыре пятьдесят. Джози ждала звонка, а я не мог ей позвонить.

– Второй – Бобриков. Прослушкой установлено, что у него была в гостях Марина. Она его и убила. Хотела добраться до документов. Еще умер непосредственный начальник Бобрикова, банкир, у которого Марина работала секретарем-референтом.

* * *

– Тебя послушать – одни трупы кругом.

— Как ты себя чувствуешь?

– Ничего не поделаешь, – пожал плечами Толстолобов. – Такая профессия. Константина Павловича явно заказал Чалов. Марина убирает Бобрикова, потом Константина Павловича и решает одним выстрелом убить двух зайцев, то есть сбежать и от меня, и от Чалова. Ну и, конечно, она думает, что у нее в руках находятся ценные сведения. Куда она делась – неизвестно. Телефоны молчат, а на квартире она не показывается.

— Разве родители не передали тебе, что со мной все хорошо?

– Производственные расходы, как бы цинично это ни звучало, – махнул рукой директор ФСБ. – Сильно не убивайся по этому поводу. Бобриков в последнее время много темнил. Не исключено, что и он планировал смыться, да вот только не успел. Ну а Марина… Мы же не заставляли ее работать на две стороны. И тем более убивать Бобрикова.

— Да. Но они еще сказали, что ты позвонишь мне в пять.

Николай Толстолобов гордился собой. Он ударно поработал и добился неплохих результатов.

— Дорогая, не сердись. Не хочу нагонять лишнего пафоса, но все-таки у нас здесь война.

— Я видела по телевизору. Но похоже, она заканчивается.

– Вот что, Николай, это дело обязательно нужно довести до конца. Информаторы свою работу уже сделали, и у нас имеется компромат на Чалова. Однако одного обвинения в финансовых махинациях недостаточно, чтобы отправить этого старого политикана за решетку. Этот старый хрен – очень влиятельный человек, и нам нужно собрать на него весь компромат, какой только существует в природе, чтобы он утонул в болоте из очевидных фактов. Тебе придется поднапрячься, но, когда все закончится, обещаю тебе, ты получишь хорошую премию и заслуженный отпуск. У меня такое чувство, что все эти события, будь то нападение на грузинскую школу, гибель бывшего гээрушника, смерть Малхаза Гогнадзе, махинации Чалова, отъезд Якушева в Тбилиси, покушение на его убийство, сходка авторитетов, спровоцированный международный конфликт в Грузии, – звенья одной цепи. Налицо конфликт интересов. Чалова и Гогнадзе мы допросить не можем. За ними можно лишь установить очень аккуратную слежку. Что касается Якушева… Сейчас он для нас – все. Я поговорю с начальником СИЗО, в котором он содержится, и предприму все усилия, чтобы он оказался в нашем ведомстве. Я не удивлюсь, что его хотят убрать все: и Чалов, и Гогнадзе. И если мы их не опередим, то мы проиграем. Следующей возможности, чтобы взять Чалова за жабры, может больше не быть. Заодно нанесем удар и по грузинской диаспоре, чтобы сильно не наглели и знали свое место. Семейством Гогнадзе в случае удачного исхода нашего дела пускай займутся наши коллеги из Грузии. Материала для уголовного дела будет более чем достаточно. Пока отдыхай. Как только ты мне понадобишься, я тебя вызову.

— Сегодня был довольно напряженный день. По крайней мере для меня.

– Есть, Анатолий Вениаминович, – бодро отчеканил Толстолобов, приставив руку к воображаемому козырьку.

Повисла пауза. Я слышал разговор другой пары на параллельной линии, но голоса звучали слишком тихо, и я ничего не мог разобрать.

– Вольно, – устало улыбнулся директор ФСБ.

Толстолобов уже взялся за ручку двери, чтобы выйти из кабинета, но его окликнул Картамышев:

Джози нарушила молчание первой:

– Будь осторожен, Николай.

— Хочешь узнать, как я провела день?

– Постараюсь.

— Конечно, хочу.

Толстолобов шел по коридору, на ходу кивая знакомым сотрудникам. Он летел как на крыльях, думая о том, что, кажется, его карьера стремительно продвинулась вперед. Надо только успешно окончить это дело, а там, глядишь, может, и повышение будет. Все-таки он уже давно этого заслуживает.

— Утром я ездила в Саванну, собиралась купить украшения к Рождеству в магазине «Алтар-гилд». Хотела украсить ими весь дом. Но потом решила ничего не покупать.

На улице, словно в унисон его позитивным мыслям, потеплело и посветлело. От нахлынувшего счастья Толстолобов был готов улыбаться каждому прохожему.

«Ну вот, – подумал он, усевшись в машину и ища ключи в куртке, чтобы завести двигатель, – все-таки кое-чего я добился. Добыл нужные сведения. Осталось только пообщаться с этим супергероем. Якушеву деваться некуда, над ним висит реальный срок за наркоту, и если он будет шибко сопротивляться, то придется для профилактики подержать его на нарах. Тем более можно намекнуть, что если он согласится на сотрудничество, то все обвинения с него снимутся и мы гарантируем ему полную безопасность».

На прощание Толстолобов кивнул дежурному на КПП и осторожно выехал на проезжую часть, где днем и ночью был активный трафик. Осторожно вклинившись в поток, чтобы не побить свой новенький «ниссан», который Толстолобов взял в кредит еще в прошлом году, он двинулся по направлению домой.

Толстолобов был холостяком. Нельзя было сказать, чтобы, пользуясь этим, он бегал за женщинами, добиваясь внимания той или иной красотки, но и нельзя было отнести его к представителям нетрадиционной ориентации. К женщинам он относился индифферентно, посвящая все свое время службе в ФСБ.

ФСБ затянула его как вихрь. Когда-то он был молодым и энергичным студентом последнего курса журфака. Ему прочили блестящую карьеру в СМИ. И когда, казалось бы, Николай Толстолобов сделал окончательный выбор в пользу журналистики, неожиданно на его горизонте замаячили люди из ФСБ. В то время было очень престижно работать в ФСБ, и Николай Толстолобов, промучившись несколько бессонных ночей, все-таки сделал выбор в пользу ФСБ, подумав о том, что здесь он может быть более полезным для государства и общества, борясь с конкретными преступниками, нежели строча обличительные статьи в какой-нибудь газетенке. Его решение потрясло родителей. Они попытались его отговорить, упирая на то, что это очень неблагодарная и опасная работа, но Толстолобов упрямо стоял на своем, рисуя в своем воображении романтические образы предстоящей службы.

Я снова услышал голоса на другой линии. Наконец я ответил ей:

Действительность, однако, оказалась прозаичной и суровой. Согласившись, он фактически отдал все свое время в распоряжение ведомства. Для начала ему поручили копошиться в грязном белье граждан, вербуя информаторов.

Работа была по большей части муторной и неприятной, но Толстолобов, сжав зубы, делал то, что ему говорили. День за днем он кропотливо выстраивал свою агентурную сеть. У него не было никаких выходных. Затем его начали привлекать к слежке и прочим оперативным мероприятиям.

За годы службы в ФСБ Толстолобов привык к двойным стандартам, лжи и лицемерию, которые приходилось постоянно задействовать в работе. Он использовал людей в своих целях и манипулировал ими. В первое время ему было плохо от такого положения дел. Он-то рассчитывал на благородство и честность, предполагая, что в ведомстве трудятся «рыцари без страха и упрека», но все в ФСБ было иначе, и со временем Толстолобов привык к сложившемуся положению дел.

Иногда ему даже давали по носу, если он проявлял излишнее служебное рвение там, где уголовное дело нужно было спустить на тормозах. Начальники нередко кого-то отмазывали и разваливали дела, которые Толстолобов педантично и успешно расследовал. Да и в самом ведомстве люди дрались за место на верхушке во властной иерархии. От внутриведомственных интриг Толстолобов старался держаться подальше, чтобы, чего доброго, не попасть под раздачу.

— Мне казалось, ты хотела, чтобы у нас была своя елка. Представлял себе, как ты наряжаешь ее, и мне сразу становилось хорошо.

Иногда на него накатывала отупляющая усталость, и он тупо спал целыми днями и смотрел телевизор. Периодически Толстолобов в дружеской компании налегал и на выпивку, в то же время четко отслеживая, что говорит он сам и что говорят другие. Нередко у него создавалось впечатление, что он и за собой ведет слежку. Тотальный контроль приводил к бессоннице, потере концентрации и сильной раздражительности. Тогда Николай Толстолобов выплескивал свои эмоции на боксерской груше, висевшей в коридоре.

— Я подумала, что буду наряжать ее в одиночестве. Это очень грустно.

Правда, положение на работе немного выправилось, когда назначили нового директора ФСБ. Он, особо не церемонясь, разогнал практически всю старую гвардию и поставил на ключевые посты своих людей, чтобы разом избавиться от всех подковерных интриг. Ну и еще он заметил преданного Толстолобова, который, не щадя своих сил, самозабвенно трудился на благо ведомства. Картамышев приблизил его к себе и не ошибся.

— С чего ты взяла?

Толстолобов пахал все эти годы как одержимый, и именно на таких трудолюбивых и принципиальных сотрудниках, как он, и держалась вся ФСБ.

— Мой жених попал в «горячую точку». Я могу стать вдовой прежде, чем мы поженимся, а он собирается рассказать мне, какое это захватывающее событие в его жизни. Скоро Рождество. А его нет со мной рядом. Ладно… но он не может сдержать самого простого обещания: позвонить мне!

Прежде чем вернуться на свои пятьдесят квадратных метров, Толстолобов завернул к продуктовому магазину, лихо припарковался на стоянке и затарился продуктами. Впереди было два выходных, если Картамышев, конечно, не выдернет его из дому раньше. Но в случае чего можно будет отдохнуть за рюмкой чая и как следует отоспаться, чтобы прийти в себя после особенно тяжелого месяца, когда приходилось работать с утра до ночи.

— Я же сказал, что мне очень жаль.

Припарковавшись на куцем клочке пространства перед своим подъездом, Толстолобов вышел из автомобиля.

— Я еще не все рассказала тебе о моем сегодняшнем дне.

Зайдя в подъезд, Толстолобов ощутил привычные запахи. На лестничной площадке первого этажа вкусно пахло чьим-то обедом.

— Что еще?

«Живут же люди, – не без зависти подумал Толстолобов, поднимаясь пешком на пятый этаж. – А у меня, как обычно, пельмешки. Одно и то же меню на долгие годы. Освоил все что угодно, но только не готовку. Неохота как-то стоять у плиты и кухарничать часами, когда других забот хватает по горло. А еще рубашки постирай и погладь, завяжи галстук. Бытом можно заниматься целый день, и то все сделать не успеешь».

— Звонила Селма.

Остановившись перед коричневой дверью своей квартиры, Толстолобов сунул руку в карман брюк, забренчал связкой ключей, вставил нужный ключ в верхний замок, крутнул два раза, и дверь открылась.

Николай закрыл за собой дверь и привычным движением руки нашел выключатель. Тут он почувствовал, как в его затылок вдавился некий холодный твердый предмет.

— Что случилось? Маме по-прежнему плохо?

– Стой, как стоишь, – посоветовал мягкий и даже убаюкивающий голос. – Не дергайся и выполняй все мои команды. Это гарантирует тебе жизнь. Начнешь суетиться – я нажму на спусковой крючок, и твои мозги забрызгают весь коридор. Ты все понял?

— Кажется, ничего серьезного. Ее перевели из палаты интенсивной терапии, но Селма сказала, что мама ждет твоего звонка. Ты звонил ей?

– Да, – еле слышно пробормотал Толстолобов.

— Нет, по-моему… знаешь, эти больничные коммутаторы. Иногда туда трудно дозвониться даже из Штатов. Думаю, ее скоро выпишут…

Его ноги подкашивались от страха.

— Да, но ей хотелось бы поговорить с тобой.

– Опусти пакет на пол и медленно, не оборачиваясь, подними руки вверх.

— Но я звонил тебе.

— Возможно, тебе лучше позвонить ей.

Толстолобов неуверенно поднял трясущиеся руки, словно не понимая, зачем это нужно.

* * *

Дозвониться до Канзаса нетрудно. Но, слава Богу, никто из Канзаса не имел возможности позвонить мне. Со времени болезни матери семья не давала мне покоя. Селма могла в любой момент позвонить Джози и начать делиться своими проблемами с будущей «сестрой». Я даже получил весточку от Джоан, моей старшей сестры, перед тем как покинул Америку. Она говорила о деньгах своего мужа. Я был вежлив, но не более того.

– Отлично.

— Пожалуйста, соедините меня с миссис Гудселл. Палата Б-302.

Ответа не последовало, и коммутатор снова переключился.

Тут же чьи-то руки обыскали его снизу вверх, изъяв кобуру с пистолетом.

— Как зовут больного? — спросил оператор.

– Вооружен и опасен, – ехидно заметил тот же голос. – Что же ты такой негостеприимный, Николай? Почему не предложишь мне чашечку кофе?

— Гудселл, — сказал я, — или, может, Куртовиц.

— Гудселл. Да. Ее перевели. Я соединю вас.

«Может, это Якушев? – со слабой надеждой подумал Толстолобов. Почему-то ему казалось, что с этим парнем можно договориться и все обсудить. Но эта догадка мгновенно растаяла. – Их тут точно несколько. Один держал ствол, второй в это время обыскивал. Как же они на меня вышли? Хотя какой это теперь имеет смысл».

Пока я ждал, играла мелодия песни «Домик в степи».

— Алло? — послышался низкий и слабый голос.

– Нехорошо держать гостей в коридоре.

— Мама? Мама, это Курт.

— А, мой Курт. Я… я думала о… я… я… здесь медсестра. Она может… Ты не перезвонишь?

– Что вам от меня надо? – глухим голосом спросил Толстолобов, чувствуя, как у него исчезают последние остатки мужества.

— Мама, что случилось?

На другом конце провода послышался шум и стук телефонной трубки. Потом я разобрал голос матери, она не то кричала, не то задыхалась.

– Продуктивный диалог. Теперь спокойно опусти руки и заложи их за спину. Ну же, не заставляй меня долго ждать.

— Кто это? — Незнакомый голос, судя по всему, принадлежал медсестре.

— Это ее сын Курт. Что случилось? С ней все в порядке?

Толстолобов послушно сделал то, что ему приказали.

— У нее небольшой рецидив. Мы должны оказать ей помощь. Можете перезвонить позже?

— Да, да. Когда?

На его руках защелкнулись наручники, и тут же кто-то повернул его спиной к входной двери.

— Позже. — И она повесила трубку.

Вглядываясь во мрак, Толстолобов увидел человека в черной трикотажной маске и такого же цвета комбинезоне без каких-либо нашивок. Справа от него стоял еще один мужчина в аналогичной униформе.

«Может, менты? – Толстолобов готов был поверить во все что угодно, но только не в свою кончину. – Но разве они так работают? Да и зачем я им нужен?»

* * *

– Поговорим в большой комнате.

Николая недружелюбно ткнули в бок глушителем, приказывая идти вперед.

Рутина спасает жизнь, когда ты не способен думать, а иногда — и рассудок, когда ты думаешь слишком много. Несмотря на усталость, я почистил ружье и разобрал свой походный рюкзак. Помимо Корана, который я непонятно для чего взял с собой, у меня почти не было личных вещей. Я не умел читать его, поэтому стал прятать в нем памятные для меня бумаги. Поздравительную открытку от родителей Джози. Пару корешков от билетов. Регистрационную карточку отца с той же фотографией, что и на армейском удостоверении. Меня раздражало, что болезнь матери и проблемы сестер вторглись в мою жизнь. Я полагал, что избавился от всего этого благодаря армии и Джози. И я хотел снова оказаться подальше от моей семьи, как только маме станет лучше. Но меня интересовала тайна, связанная с отцом. Я ждал, когда мама поправится, чтобы поговорить с ней об этом. Что бы там ни было.

С опущенной головой Толстолобов зашел в зал. Там на стуле возле письменного стола сидел еще один человек. Маски на его лице не было.

Я изучал цифры, которые отец написал на Коране, и смотрел на них снова и снова, надеясь понять значение: 114, затем 29 = 3(1) + 10 (2) + 13(3) + 2(4) + 2(5) (42 = 2 или 5). Казалось, разгадка очень простая, но я никак не мог ее понять. Иногда я засыпал, пытаясь разобраться в этих цифрах. Я любил спать. Но той ночью заснуть не сумел. Как не мог найти в себе сил встать. Вопреки всему я переживал за маму и был в ярости из-за того, что Джози сердилась на меня.

Толстолобов пристально вглядывался в его черты, пытаясь сообразить, где он мог видеть его раньше.

* * *

– В этой жизни все когда-нибудь случается впервые. Ты веришь в судьбу, Толстолобов?

— Прости, малышка. Я знаю, что уже поздно, но я должен был позвонить тебе.

Николаю сильно надавили на плечи, и он инстинктивно опустился на стул. Ему тут же заклеили рот скотчем.

— Курт, послушай…

– Будешь отвечать на все мои вопросы. Если да – просто кивни. Если нет – помотай башкой.

— Нет, это ты послушай. Я звоню, чтобы сказать тебе, что не выношу наших ссор. Они сводят меня с ума.

Толстолобов тупо кивнул, чувствуя, как его сознание заполняет липкий и невыносимый ужас.

— Курт, милый, послушай меня. Сегодня вечером звонили из Канзаса.

– У тебя есть флэш-карта с данными и документы?

— Нет.

Толстолобов помотал головой. Все-таки он успел передать нужные сведения в ведомство.

— О, Курт, прости. Мне очень жаль. Они звонили сюда. Я не знаю, как тебе это сказать…

– Очень плохо. Тогда еще один вопрос. У тебя есть их копии?

— Она умерла?

До Толстолобова сразу дошло, что вне зависимости от его ответов его все равно прихлопнут. Останься он в живых после этой встречи, и хлопот не оберешься. Он обреченно помотал головой.

— Да. Она умерла, Курт.

– Непруха у тебя какая-то… Тогда расскажи мне, что ты там накопал. Я хочу знать все.

Скотч сняли. Толстолобов продолжал хранить молчание.

– Ты что, оглох?

– Да пошел ты, мудак! – прошипел Толстолобов с какой-то отчаянной решимостью.

– Это ты зря, – жестко сказал человек, сидевший у стола, и сделал едва заметный жест рукой. – Я не люблю хамство.

Глава 6

Николаю тут же снова заклеили рот.

Холодный свет зимнего солнца был ярким и чистым, и я видел скользящую по земле тень самолета. Пологие склоны гор восточного Канзаса припорошило снегом, но я по-прежнему мог рассмотреть проплывавшие внизу поля. Местами землю перекопали, и теперь она ждала весны, кое-где озимые пустили первые зеленые ростки, храбро встречая морозы. Там, где земля была достаточно теплой, виднелись коричневые прогалины. Голые деревья ясно просматривались в морозном воздухе. И когда мы стали спускаться к Уичито, я подумал, что даже на расстоянии десяти тысячи футов смогу увидеть их покрытые инеем ветви с дрожащими на них последними листами. Где-то в потайном уголке моей памяти возникло воспоминание о холодном и чистом воздухе, который бывал только на рождественских каникулах. А ведь я думал, что забыл обо всем. Я взял Джози за руку и сжал ее, но не мог оторвать глаз от окна.

– Будешь говорить?

— …Рождественский календарь, — сказала она и, поскольку я ничего не ответил, повторила: — У тебя в детстве был рождественский календарь?

Толстолобов помотал головой.

— Не знаю.

– Превосходно.

— Нет, знаешь. Это такая большая открытка с множеством окошек. Каждый день ты открываешь одно из них и видишь там пастыря или мудреца.

На голову агенту ФСБ нацепили целлофановый пакет и плотно заклеили его скотчем в области шеи.

— Да, у нас был такой.

– Прощай, Толстолобов!

— Помнишь ожидание?

— Ожидание? Наверное.

Толстолобов судорожно задышал и упал со стула. В квартире сильно запахло бензином, но он уже не чувствовал этого запаха. На столе непонятно откуда взялась початая бутылка водки и два граненых стакана, куда тоже плеснули водки.

— Конечно, ты знаешь, что в последнем окошке окажется Младенец Иисус. Но каждый день ты открываешь эти маленькие бумажные окошки и видишь новые лица.

Толстолобов дышал все реже и реже. Тем временем в квартире начался пожар. С треском занялись шторы. Но Толстолобову было уже все равно. Он затих и больше не шевелился.

— Да, помню.

* * *

Впервые за длительное время проблемы у Владимира Николаевича нарастали как снежный ком, что было для него весьма непривычным. Он уже и забыл, что такое хлебать дерьмо ложками.

— Мне нравилось открывать те окошки. А тебе? — Мне казалось, что Джози нервничает. Она все говорила и говорила без умолку, это было не похоже на нее. — Даже если ты делаешь это не один год, тебе все равно интересно. Правда? Считать дни до рождественского утра.

«Приходит беда – отворяй ворота», – мрачно подумал Чалов, сидя за столом в кабинете и невыразительным взглядом созерцая открывавшийся вид на аллею.

— Они были у нас не каждый год. Иногда мы забывали их купить. Но я их любил. Кажется, любил.

В последнее время его мучила серьезная бессонница. Он тщетно пытался вечерами заснуть, то глотая некие народные снадобья, то выпивая стакан обыкновенной воды с ложкой меда. Чалов решил, что обойдется без снотворного и всяких чудодейственных таблеток. Для полного «счастья» ему еще не хватало стать зависимым от лекарств.

Машинально постукивая кончиком ручки о лакированную поверхность стола, Чалов пытался сконцентрироваться, но не шибко-то ему это удавалось. Его сознание бороздили беспокойные мысли. Они, появляясь из ниоткуда, заполняли его разум, и возникало еще большее ощущение обреченности и бессмысленности всего происходящего.

Я испытывал странное чувство от прикосновения руки Джози. Как будто она принадлежала совершенно чужому человеку.

«Сволочи! – зло подумал Владимир Николаевич, отбросив ручку в сторону и с закрытыми глазами откинувшись на спинку кресла. – Осадили со всех сторон. Честное слово, дурдом какой-то! Такие косяки случались у меня только в далеких девяностых, когда я еще только привыкал к постсоветской жизни. Эти Гогнадзе возомнили себя пупом земли. Это я, что ли, глава Администрации Президента, должен идти к ним на поклон?».

Выглядел Чалов и вправду неважно, осунувшись и постарев лет на десять. Непрекращающийся стресс продолжался и днем и ночью. Он чувствовал себя омерзительно.

Хотелось помолчать. Просто смотреть на землю и оставаться наедине со своими чувствами. Грусть и волнение переполняли меня. Это и было чувством дома. Сидя в самолете и глядя в окно, я погружался в мысли и мечты и словно отгораживался от других людей, и живых и мертвых, мне не хотелось ни видеть их, ни общаться с ними. Здесь, на высоте десяти тысяч футов, я смотрел на пустынные поля внизу и ощущал, что я дома.

В дверь постучали, и раздался голос помощника:

— Ты видишь Уэстфилд? — поинтересовалась Джози. Я только покачал головой; некоторое время она сидела тихо, пока мы подлетали к аэропорту Уэстфилда. — Нас кто-нибудь встретит?

– Можно?

Чалов, не мешкая, вскочил с кресла. Он ждал новостей. В конце концов, еще не все потеряно. Артур – смышленый парень.

— Надеюсь, что нет.

– Нужно.

* * *

В кабинет проскользнул помощник, едва заметно улыбнувшись.

В аэропорту никто из родных нас не ждал. И когда мы добрались до кладбища неподалеку от Уэстфилда, я не встретил там никого из родственников. Похороны состоялись десять дней назад. Джоан хотела, чтобы их устроили как можно скорее. «Тогда я смогу провести хотя бы часть рождественских каникул с детьми», — объяснила она. Так и получилось. Она считала позором то, что я не могу покинуть свою часть. «Прости, Курт, все уже собрались, — сказала она. — Но мы будем думать о тебе». Я ответил, что тоже буду думать о них и постараюсь приехать как можно скорее.

– Ну, что там у тебя? – нетерпеливо потребовал Чалов. – Выкладывай.

Когда я рассказал Джози по телефону из Панамы о том, что случилось с похоронами в Канзасе, она рассердилась.

Артур отвел взгляд в сторону.

— Они должны были подождать или хотя бы заказать службу, когда ты приедешь.

– Опять? – Чалов аж сглотнул от переживаний, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.

Но ждать не стали ни с похоронами, ни со службой. Церемония похорон состоялась через два дня после Рождества на углу кладбища Хайланд. Джоан умудрилась пригласить католического священника из Арк-Сити. Я никогда раньше не слышал его имени. Все завершилось еще до того, как я вернулся из Панамы, по правде говоря, я был бы рад, если бы на этом все и закончилось. Но у Джози имелось другое мнение на этот счет. Она пожелала поехать со мной, быть рядом.

– Мы взяли его в квартире. Тепленьким. Обыскали всю квартиру, но ничего не нашли.

Вот мы и приехали. Я вышел из маленького автомобиля, который взял напрокат, и оглядывался в поисках человека, который помог бы мне найти могилу. Я увидел мужчину, чинившего двигатель экскаватора. Когда присмотрелся к нему, то узнал парня, учившегося в одной школе со мной, только в другом классе. У него была красноватая кожа с ярким румянцем, резкие черты лица и светло-голубые глаза. Я помнил, что встречал его в коридорах школы и на трибунах во время игр «Викингов». Но я совершенно забыл его имя.

– Надо было выбить из него все, что можно! – воскликнул Чалов и, застонав от бессильной злобы, плюхнулся в кресло. – Ты хоть понимаешь, чем все это может закончиться? Посадят всех поголовно, до конца твоих дней!

— Ханк! — окликнул он. — Как поживаешь, приятель? Я тебя не узнал.

Впервые в жизни перед Владимиром Николаевичем замаячила безрадостная перспектива за пару дней лишиться всех властных привилегий, ну и заодно попасть под суд. Там уже его раскатают по всем правилам судебной машины. Чалов и сам прекрасно знал, что судебные решения спускаются сверху вышестоящими судами, а те в определенных случаях получают необходимые указания от чиновников высшего звена.

— Привет, — отозвался я. — Работаешь здесь?

— Шесть месяцев. Знаешь, когда земля замерзает, приходится нелегко. Вот прохлаждаюсь здесь с экскаватором.

– Потом он начал мне хамить, и тогда пришлось надеть ему на голову пакет. Я видел, что он не врет.

— Похоже, мотор начинает нагреваться.

– Видел, видел, – злобно передразнил его Чалов. – Толку мне с этого, что ты там видел! Документы наверняка находятся в ФСБ. Им осталось только выйти на Гогнадзе, прижать их как следует, а уж они-то как пить дать запоют соловьями, чтобы спасти свою шкуру. Тогда эти собаки доберутся и до меня.

— Надеюсь, что да. — Он стер с руки машинное масло и поздоровался со мной. — Жаль твою маму.

Помощник терпеливо молчал, глядя себе под ноги и ожидая, что дальше скажет шеф.

— Спасибо. Да… Ты не знаешь, где ее могила?

– Чисто все сделали? – безразличным голосом поинтересовался Чалов.

Пока мы шли в южную часть кладбища, я заметил, что Джози осталась около машины. Она ждала, пока я позову ее или подам сигнал. Но я хотел найти могилу, увидеть ее и минуту побыть там один, ни с кем не разговаривая.

Теперь на него временами накатывала сильнейшая паранойя, когда он начинал подозревать в предательстве всех, начиная от водителя и заканчивая помощником. Он был готов организовать слежку за всеми людьми, которые на него работали, и заодно за теми, кто будет следить.

— Ты, наверное, не смог приехать на похороны, потому что был в Панаме? — спросил мой знакомый могильщик.

– Все сделано в лучшем виде, – ответил Артур и сунул Владимиру Николаевичу в руки газету.

— Да.

Чалов нацепил на нос очки и, беззвучно шевеля губами, мельком пробежался взглядом по заметке, в которой было написано, что сотрудник ФСБ Николай Толстолобов погиб при пожаре в своей квартире. Причины возгорания пока не установлены, но предполагается поджог.

— Уверен, ты им там хорошенько надрал задницы.

– Сволочи, – тихо пробормотал Чалов и отшвырнул газету в сторону. Как же его все достало! – Значит, все сделано чисто? А ты хоть читать-то умеешь?! – взорвался Чалов, потеряв самообладание. – Ты что, не видишь, что там написано?!

— Думаю, да.

– Да мало ли кто мог его поджечь, – начал оправдываться Артур, разводя руками. – Зато пожар все наши следы уничтожил.

— Посмотрим. Это где-то здесь… — Он нагнулся и смахнул снег с маленькой металлической дощечки с номером. — Не то.

Хорошо хоть, эту продажную тварь они нашли быстро. При воспоминании о Марине Чалов болезненно поморщился. Он до сих пор не мог пережить тот факт, что эта потаскуха едва не обвела его вокруг пальца как последнего дурака. К счастью, Артур успел ее перехватить. И с того момента Владимир Чалов, несмотря на самоотверженность помощника, по отношению к нему испытывал некую неприязнь. Он не верил, что Артур, видный и интересный мужчина, не воспользовался ситуацией и фактической беспомощностью Марины. Наверняка он ее проштамповал пару раз, перед тем как отправить в лучший мир. Но тут все было сделано качественно, не придерешься. Концы ушли в воду. Труп Марины был уничтожен, затем, когда исполнитель вернулся за ее машиной, то и он отправился на тот свет, «взлетев на воздух» вместе с транспортным средством. Правда, результат, как выяснилось, несмотря на все предпринятые усилия и старания, оказался нулевой. Документы оказались подложными. У Чалова от перенапряжения едва не случился инфаркт. Он готов был расстреливать людей пачками, только бы заполучить нужные сведения и уничтожить их.

— Могила моего отца там, — указал я в противоположную сторону кладбища.

— Да. Так-так… Но твоя мама лежит где-то здесь.

Звонки неизвестного шантажиста, как ни странно, прекратились, и в этом Чалов усматривал дурной знак. Не мешкая, он решил поменять свою тактику и посредством связей в ФСБ исследовал ситуацию. Ну а дальше уже было дело техники. Выяснилось, что против него, могущественного и великого Чалова, копает какой-то агентишка, возомнивший себя вершителем мировой справедливости.

«На то он и Толстолобов, – усмехнулся Чалов, – что не хватило мозгов понять, против кого попер. Хотя он оказался не таким уж и тупым».

Наверное, это была идея Гудселла — похоронить их порознь.

Тут Владимир Николаевич очнулся от размышлений и вспомнил, что в кабинете все еще стоит Артур, прямо как сторожевая собака у ног своего хозяина. Он посмотрел на своего помощника подозрительным и в то же время оценивающим взглядом, словно размышлял, справится тот с подобной задачей или нет.

Мы подошли к другому холмику, где несколько увядших маргариток придавили камнями, чтобы их не унесло ветром из прерий. Ваза с искусственными розами была опрокинута.

«Если у меня сейчас нет этих документов и добраться до них будет очень трудно, практически невозможно, – подумал Чалов, – то почему бы мне не решить этот вопрос с другого конца? Почему бы не уничтожить своих контрагентов? Ну а там, попробуй докажи, что я был замешан в грязных делишках. Подам в отставку по состоянию здоровья и от греха подальше уеду в Лондон. Нет человека – нет проблемы».

— Вот, — показал он. — Скоро должны привезти могильный камень. Не знаю, почему произошла задержка. Иногда такое бывает.

– Артур, надо ликвидировать семью Гогнадзе. Я подозреваю, что это их работа. После того как мы их уберем, все вернется на круги своя. Так и должно быть. Это они взбаламутили всю воду. Сами не живут и другим не дают.

— Спасибо большое.

— В Панаме, наверное, очень жарко. Да, ханк?

— Да. Спасибо.

Чалов заметил, что помощник занервничал и замялся.