– Надо будет шефу идею закинуть, – сказал Слон, – сгонять на пару дней к узкоглазым – типа на экскурсию выходного дня. Там же в самом деле рукой подать! Заодно тачку тебе прикупим взамен твоей «шкоды». Солидную такую, конкретную тачку, чтоб даже без мигалки вся Москва дорогу уступала…

– Танк, – невинным тоном подсказал стоявший рядом Женька.

– Цыц, мелочь пузатая, – сказал Слон. Он был с Женькой на короткой, дружеской ноге и уже дважды, несмотря на молчаливое неодобрение Липского, таскал его в дальнюю бухту стрелять из пистолета по пивным жестянкам. – Много ты понимаешь! Хотя танк – это вещь. В натуре, без базара.

– Отвечаешь? – с вызовом спросил Женька. Глаза у него смеялись, и Андрей отвернулся, пряча улыбку. «Они сошлись – вода и камень, стихи и проза, лед и пламень…» Тьфу!

– А спросить, как надо, сумеешь? – принимая игру, набычился Слон.

– Кончайте этот уголовный ликбез, – сказал Андрей и посмотрел на часы. – Долго нам еще здесь торчать?

– Пригородная электричка – и та, бывает, опаздывает, – рассудительно произнес Слон. – А это тебе не электричка, а специальный борт.

Вообще-то, Слона звали Николаем, а для друзей он был Никола. Собственно, сейчас, когда рядом с ним не было малорослого худощавого Моськи, на слона он нисколечко не походил. На смену деловому костюму и модному пальто, придававшим его внушительной фигуре в меру нелепый, комичный вид, пришел пятнистый полевой камуфляж, в котором он словно бы родился. Здесь, на заброшенном военном аэродроме в пятнадцати верстах от медленно приходящего в полное и окончательное запустение рыбацкого поселка, Слон приобрел свой естественный, природный облик, и насмехаться над ним мог только обормот наподобие Женьки Соколкина, еще не до конца избавившийся от детской иллюзии, что он на свете самый умный и ироничный. На тот случай, если это заблуждение юного охотника за сокровищами невзначай разделит какой-нибудь совершеннолетний гражданин Российской Федерации, поясной ремень Слона оттягивала тяжелая поцарапанная кобура, под клапаном которой недвусмысленно отсвечивала вороненым металлом рукоятка пистолета. Точно такая же, разве что гораздо более новая, висела на поясе у Андрея. Поначалу Липский пытался хранить оружие в номере так называемой местной гостиницы, но Слон сделал ему по этому поводу строгое внушение («Ввалил по первое число», – хихикая, прокомментировал эту воспитательную беседу Женька), и Андрей был вынужден признать его правоту: действительно, с таким же успехом он мог оставить оружие на прилавке поселкового магазина, в пыли посреди улицы или, что то же самое, просто презентовать его одному из здешних алкашей.

Ветер гнал по ясному небу рваные клочья облаков, похожие на подмокшую вату, и хлопал тентом оставленного на одной из рулежных площадок командирского «уазика». Он дергал и трепал одежду, словно предлагая поиграть, пробежаться наперегонки по пустой, словно специально предназначенной для этого полосе. Обесцвеченный солнцем и непогодой полосатый конус ветроуказателя над пустующей будкой диспетчерской вытянулся параллельно земле, указывая своим острым концом почти строго на запад. Над головами с обманчивой медлительностью проползла, волоча за собой белую шерстяную нитку инверсионного следа, серебристая точка движущегося в сторону Японии самолета. Андрей проводил ее взглядом, снова поймав себя на ощущении нереальности происходящего. Он будто грезил наяву или играл в какую-то странную военизированную игру вроде полузабытой пионерской «Зарницы» или новомодного пейнтбола. За те без малого три месяца, что прошли со времени памятных событий в пансионате «Старый бор», ощущения истерлись и потускнели, как долго бывшая в употреблении купюра. Овладевшая было Андреем золотая лихорадка прошла, как болезнь, оставив после себя лишь легкое недоумение: а что, собственно, это было? И когда Стрельников сказал: «Вы готовы? Ваш вылет послезавтра», Андрей чуть было не ляпнул: «Вылет? Куда?»

Впрочем, он оставался профессиональным журналистом и не мог себе позволить оставить эту историю дописанной только до половины. Ей нужен был финал – счастливый или нет, не суть важно; важно, чтобы он был окончательным: да – да, нет – нет.

Женька Соколкин по поводу перспектив не заморачивался – или, как минимум, не подавал виду. Для него эта поездка была сплошным приключением, которое давало отличную возможность посмотреть места, в которых он никогда раньше не бывал, и набраться впечатлений, которые при ином раскладе мог бы получить в лучшем случае лет через десять, в возрасте, когда острота восприятия уже начинает притупляться и то, что раньше вызывало сумасшедший восторг, вызывает лишь сдержанное одобрение. (Да, красиво, и что дальше? Стоило тащиться в такую даль, чтобы посмотреть на волны и скалы! Всего этого хватает в Египте и Турции, куда намного дешевле и проще добраться и где, помимо райского климата, туриста за его деньги поджидают все мыслимые и немыслимые удовольствия.) Но Женька Соколкин был еще не в том возрасте и состоянии души, когда человек не мыслит себе отдых без мягкого дивана и бутылки спиртного; он развлекался вовсю, как губка впитывая новые впечатления, так что Андрей ему слегка завидовал. Он тоже получал от поездки удовольствие, но об остроте испытываемых Женькой положительных эмоций ему оставалось только мечтать. Пожалуй, единственное, о чем мог сожалеть Евгений свет Иванович, – это то, что ему, в отличие от Слона и Андрея Липского, не выдали кобуру со «стечкиным» и запасной обоймой. Андрей считал свой пистолет никчемной обузой, но еще не настолько выжил из ума, чтобы отдать его мальчишке.

Он успел выкурить сигарету до половины, когда в ровный шум ветра вплелся посторонний звук – низкий, басовитый гул. Поначалу едва слышный, он неумолимо нарастал, и вскоре они увидели в небе темную точку. Маленькая черная крупинка постепенно увеличивалась в размерах, обретая сначала четкие очертания, а затем и объем.

– Воздух, – наблюдая за ее приближением, с ухмылкой скомандовал Слон. – Всем в укрытие.

Самолет промчался над полосой, задрал нос и снова начал набирать высоту, заходя на второй круг. При этом у Андрея возникло инстинктивное желание выполнить шутливую команду Слона: уж очень большой оказалась эта пташка. Рев ее турбин оглушал, как артиллерийская канонада, и, как канонада, давил на психику, заставляя машинально втягивать голову в плечи и искать глазами укрытие. Помимо этих чисто животных ощущений, Андрей испытывал искреннее удивление: он как-то не предполагал, что для доставки того, что господин Стрельников именовал своим багажом, потребуется военно-транспортный «Ил».

Наконец транспортник приземлился. Поднятый им мини-тайфун утих, рев моторов смолк. Слон отпустил козырек своего пятнистого кепи, больше не опасаясь, что оно улетит в Японию, и принялся привычно оправлять обмундирование, как военнослужащий, готовящийся к встрече с высоким начальством. По сути, так оно и было, и, глядя на замершую в конце полосы размалеванную камуфляжными разводами гигантскую тушу военно-транспортного самолета, Андрей уже не впервые задался вопросом: кем надо быть на пике карьеры, чтобы и после ухода в отставку к твоим услугам по первому щелчку пальцами было все, чего ты пожелаешь? Спору нет, деньги решают все – раньше решали, а уж теперь и подавно, – но каковы в таком случае истинные размеры того, что уважаемый Виктор Павлович в разговоре с матерью Женьки Соколкина назвал «небольшим бизнесом»?

Грузовая аппарель транспортника начала медленно опускаться. Раньше, чем ее нижний край коснулся бетона, Слон уже очутился рядом. Легонько хлопнув по плечу Женьку – айда встречать компаньона, – Андрей присоединился к нему. Слон покосился на них с высоты своего почти двухметрового роста с оттенком неудовольствия, как будто они были парочкой праздношатающихся зевак, а то и вовсе каких-нибудь заблудившихся коз, которые забрели на дивизионный плац после команды «Смирно! Равнение на средину!», но от комментариев воздержался.

Когда из тускло освещенного электрическими плафонами вместительного брюха самолета показался трехосный «Урал» с затянутым брезентовым тентом кузовом, Андрей не присвистнул только потому, что его опередил Женька. За грузовиком двумя короткими колоннами трусцой бежали какие-то люди. Их было десять; одеты они были в гражданское, кто во что горазд, но смотрелись при этом как воинское подразделение – очевидно, из-за истинно военной слаженности действий. Оружия Липский не заметил, но это вовсе не означало, что его на самом деле нет.

Грузовик с рычанием проехал мимо, обдав теплом и едким дымом дизельного выхлопа. Люди, которых так и подмывало назвать солдатами, слаженно протопали следом тяжелыми армейскими ботинками. Теперь, вблизи и без масок, Андрей отчетливо видел, что это не зеленые солдатики срочной службы, а взрослые, крепкие мужчины в расцвете сил. На встречающих никто из них даже не взглянул; грузовик остановился в паре десятков метров от аппарели, и они, не меняя темпа бега, начали парами запрыгивать в кузов через высокий задний борт. Зрелище было захватывающее и одновременно жутковатое, как будто Андрей стал свидетелем высадки инопланетного десанта, состоящего из человекоподобных роботов – андроидов.

После непродолжительной, исполненной солидной значительности паузы в широком, как ворота тепловозного депо, прямоугольном проеме грузового люка появился господин Стрельников собственной персоной. Невысокий, сухопарый и подтянутый, в песочного цвета обмундировании, представлявшем собой нечто среднее между полевой военной формой и костюмом для сафари, он стал спускаться по аппарели, слегка прихрамывая и опираясь на тяжелую черную трость с серебряной рукоятью в виде застывшего в прыжке тигра. Его талию охватывал широкий офицерский ремень; кобуры на нем не было, и Андрею подумалось, что в ней просто нет необходимости: оружие Виктора Павловича минуту назад самостоятельно разместилось в кузове грузовика.

Следом, отставая от хозяина на пару метров, по аппарели спускался Моська. Андрей этому ничуть не удивился. Телохранителей, помощников и иных подручных у Стрельникова, без сомнения, хватало с избытком, но после памятной перестрелки на лесной дороге в непосредственном контакте с Липским неизменно находилась только эта сладкая парочка – Слон и Моська. Господин Стрельников, судя по всему, относился к тому типу руководителей, которые стараются свести общение между своими подчиненными и деловыми партнерами к необходимому минимуму, действуя по принципу «меньше знаешь – крепче спишь». Стычка на дороге свела Андрея и его сопровождающих в некое подобие коллектива, чтобы не сказать боевой группы, и Виктор Павлович явно не видел необходимости что-то менять, расширяя круг общения свободного журналиста Липского со своими людьми. Андрей не возражал: во-первых, его мнением по этому вопросу забыли поинтересоваться, а во-вторых, Слон и Моська казались ему не худшими представителями своей профессии – по крайней мере, до тех пор, пока их специальные навыки не обернулись против него.

Он ждал, что Слон отдаст хозяину честь. Слон воздержался, хотя, как показалось Андрею, не без труда. Когда продолжительный ритуал приветствия, состоявший из рукопожатий, благожелательных похлопываний по плечу и риторических вопросов типа «Ну, как настроение, молодой человек?», наконец завершился, вся компания погрузилась в «уазик», который какой-то расторопный гражданин в штатском уже подогнал к самой аппарели. Слон на правах местного старожила сел за баранку; рядом, на «хозяйском» месте, которое полагают таковым лишь мелкие чиновники да председатели небогатых колхозов, устроился Стрельников. Он, конечно, знал, где на самом деле полагается сидеть большому начальнику, но сзади было тесновато – там плотным рядком разместились Липский, Женька Соколкин и Моська. От последнего крепко пахло табаком и дорогим одеколоном, и Андрей поймал себя на том, что за несколько дней успел основательно отвыкнуть от этих городских запахов.

– В южную бухту, – скомандовал Стрельников, и Слон тронул машину.

Андрей не имел ни малейшего представления, где расположена упомянутая бухта, но Слон, как выяснилось, владел ситуацией намного лучше его. Не заглядывая в карту, краешек которой торчал из-под жестяной крышки бардачка, он уверенно погнал машину через путаницу извилистых, прихотливо петляющих и как попало пересекающихся малоезжих проселков, которыми была без видимой необходимости густо изрезана здешняя местность. Он ни разу не заколебался, выбирая, куда свернуть, и при этом ни разу не ошибся, как будто провел здесь не пару дней, а полжизни.

Подвеску Слон не щадил, машину немилосердно трясло и швыряло на многочисленных ухабах. Ветер сносил пыль влево, на обочину, волоча тающий серо-желтый шлейф по клонящимся к земле метелкам травы. Следом, держась левой стороны дороги, чтобы не попасть в пылевое облако, дымил уставленной в небо выхлопной трубой «Урал». Заметив его отражение в боковом зеркале, Андрей не к месту подумал: «Если уважаемому Виктору Павловичу угодно именовать то, что находится в кузове грузовика, своим багажом, стало быть, сам грузовик можно смело считать чемоданом на колесиках».

Стрельников сидел впереди, держась одной рукой за приваренную к передней панели железную скобу, прямой, как палка, и смотрел прямо перед собой. Трость стояла у него между колен, и фигурная серебряная рукоятка весело сверкала в лучах послеполуденного солнца. Вблизи было видно, какая она массивная и как тонко, с массой мелких рельефных деталей, сработана. Так и подмывало рассмотреть ее поближе, потрогать, повертеть перед глазами. Вообще, Андрей давно заметил за своим компаньоном страсть к солидным, красивым, сделанным на века вещам и нисколько не удивился бы, узнав, например, что костюмчик, в котором он щеголяет в данный момент, лет сто назад был сшит для какого-нибудь британского полковника.

Не снижая скорости, они проскочили через поселок, смахивающий на декорацию к фильму ужасов, где среди разрушающихся дощатых строений слонялись немногочисленные субъекты, действительно похожие на зомби, и снова вырвались на оперативный простор. Над северо-западным горизонтом синела полоска невысокой горной гряды; длинные пологие холмы, похожие на застывшие океанские волны, чередовались с ложбинами, в море серебристой травы то и дело виднелись проплешины каменных россыпей. Стрельников достал тонкий серебряный портсигар, но курить не стал – видимо, вспомнил, что в машине присутствует несовершеннолетний да вдобавок еще и некурящий компаньон. Андрея подмывало поинтересоваться, как дела в Москве, уладил ли Виктор Павлович, как собирался, разногласия с конкурентами. Но он промолчал: коль скоро Стрельников прибыл на место в срок, все проблемы, надо полагать, были решены – несомненно, решительно и жестко, в фирменной манере упомянутого господина, под внешним старомодным лоском которого скрывался умелый и беспощадный боец.

Ехать пришлось довольно долго, без малого полтора часа. Незадолго до окончания этого срока, наполненного немилосердной тряской и оттого показавшегося втрое длиннее, впереди открылась свинцово-серая гладь океана с торчащими из нее черными клыками скал. Дорога подобралась к самому краю обрыва, и внизу, как на ладони, распахнулась небольшая уютная бухта. Почти круглая, с выходящим в открытое море узким горлом, она представляла собой идеальное укрытие от шторма, но крутые берега и чересчур узкий проход делали ее непригодной для стоянки больших рыболовецких траулеров, не говоря уже об океанских военных судах.

У берега, отчетливо белея на фоне темной глубокой воды, стоял корабль – не тральщик, не буксир или какая-либо другая рабочая посудина, а именно корабль. Наверное, это была яхта океанского класса – не новомодная быстроходная скорлупка с обводами реактивного истребителя, а именно корабль в привычном понимании этого слова, с гордо поднятым острым носом, высокой палубной надстройкой, опоясанной галереями прогулочных палуб, и солидным водоизмещением. От клотика до ватерлинии он был выкрашен в белый цвет и издалека напоминал воплощенную мечту.

– Ого, – снова опередив Андрея, изумленно протянул Женька Соколкин. – Это что, наше? Мы на этом, что ли, поплывем?

– Плавает дерьмо, – вертя баранку, назидательно сообщил Слон, – а моряки ходят.

Стрельников повернул голову и несколько секунд молча смотрел на него.

– Это ж не я придумал, так на флоте говорят, – торопливо, с виноватыми нотками в голосе добавил Слон.

– Тоже мне, Синдбад-мореход, – фыркнул Моська. – Где ты, а где флот?

– Мы на этом пойдем? – сделав необходимую поправку, нетерпеливо повторил Женька.

– Совершенно верно, – подтвердил Стрельников. – На этом.

– А это что?

– Это – дизель-электроход, – сказал Виктор Павлович. И, подумав, добавил: – Грубо говоря. Называется «Глория».

– Надо было назвать «Эспаньолой», – сказал Андрей. Удержаться было просто невозможно. – Помните: как вы судно назовете, так оно и поплывет?

– Вообще-то, мне это глубоко безразлично, – сказал Виктор Павлович. – По-моему, «Глория» – неплохое имя для корабля. Звучное.

– «Глория» по-русски значит «слава», это вам запомнится легко, – процитировал Слон, которого, судя по всему, долгое пребывание вдали от грозного работодателя основательно расслабило.

– Совершенно верно, – кивнув, спокойно повторил Стрельников. Судя по нулевой реакции на выходку Слона, старая дворовая песня, повествующая о злосчастной судьбе одноименного парохода, который перевозил лошадей и затонул, наскочив на мину, была ему неизвестна.

– Типун тебе на язык, – сказал Моська Слону, демонстрируя близкое знакомство с дворовым фольклором.

Слон лишь неопределенно хмыкнул в ответ и, слегка притормозив, аккуратно повел машину по узкому серпантину, что, пугливо прижимаясь к каменному боку береговой кручи, спускался с обрыва к крошечному галечному пляжу на берегу бухты.

2

Ветер заунывно посвистывал среди изглоданных эрозией камней, снизу доносился несмолкающий шум прибоя. Потом послышался знакомый мягкий щелчок зажигалки, вкусно потянуло табачным дымком. Шар, прозванный так не столько из-за своей обширной лысины, сколько из-за чересчур трепетного, щепетильного к ней отношения, опустил бинокль, резко обернулся и одним точным движением выбил только что прикуренную сигарету из губ заскучавшего Кувалды. Сигарета завалилась в щель между камнями, дымясь, как подбитый винтомоторный истребитель. Шар со скрежетом сдвинул камни каблуком высокого армейского ботинка, и струйка дыма иссякла.

– Обалдел, что ли? – сквозь зубы поинтересовался он.

– Да ты чего, Саня? – удивленно откликнулся Кувалда. – С такого расстояния они сигнальный костер не заметят, не то что сигарету!

Шаром его называли исключительно за глаза. К частичной потере своего волосяного покрова он относился чрезвычайно болезненно и на шутки по этому поводу сильно обижался. Обида его проявлялась по-разному, в зависимости от личных качеств, должности и воинского звания обидчика, но безнаказанным никто из шутников до сих пор не оставался, и месть Шара всегда многократно превосходила размеры нанесенного оскорбления. Поэтому, а еще потому, что среди нормальных, адекватных людей лысина давным-давно не считается достойным упоминания недостатком, Шара никто не дразнил. Друзья называли его Саней или Сашей, реже – Александром; для знакомых он был Александр Васильевич, для подчиненных – товарищ майор, а для начальства – майор Соломатин или просто майор. Женька Соколкин, ничего о нем не зная, про себя окрестил его Оранжевым из-за цвета куртки, в которую Шар был одет во время их недолгого знакомства. Сейчас Шар, он же Оранжевый, щеголял в камуфляжном костюме без знаков различия и армейском кепи без кокарды, под которым скрывалась его знаменитая лысина.

– Во-первых, ты в дозоре, – напомнил Шар.

– А во-вторых?

– Достаточно и «во-первых». Но для особо одаренных могу пояснить: во-вторых, друг ты мой недоразвитый, у людей, которые смогли зафрахтовать такую посудину, наверняка хватило денег и на бинокль. А возможно, что и на хорошую винтовку с телескопической оптикой. Посмотри, там, на пачке, должно быть написано: «Курение убивает». В данном случае это верно, как никогда.

Кувалда вздохнул, сорвал угнездившуюся в трещине скалы травинку и сунул ее в зубы. Он тоже был майор, но командовал тут Шар – как, впрочем, и всегда.

Убедившись, что порядок и дисциплина восстановлены, Шар возобновил наблюдение. Они сидели в уютном каменном гнездышке на краю отвесного берегового утеса у выхода из бухты. Стоящая на якоре «Глория» была отсюда видна как на ладони. Шар поднес к глазам бинокль. Машины – командирский «уазик» с брезентовым верхом и тентованный трехосный «Урал» повышенной проходимости – уже стояли на пляже. Крепкие ребята в гражданской одежде, которая могла обмануть разве что стороннего и притом не слишком внимательного наблюдателя, сноровисто выгружали из кузова «Урала» длинные деревянные ящики защитного цвета. В ящиках могло быть все что угодно, но, зная человека, организовавшего эту экспедицию, было нетрудно догадаться, что там отнюдь не макароны.

Шар навел бинокль на корабль, с которого уже спускали шлюпку, нашел то, что искал, и, удовлетворенно хмыкнув, протянул оптику Кувалде, свободной рукой показав, куда именно следует смотреть. Кувалда поднес бинокль к глазам, подрегулировал резкость и некоторое время молча рассматривал стоящего на верхней палубе «Глории» человека со снайперской винтовкой Драгунова в руках.

– Ладно, ладно, – проворчал он, возвращая бинокль. – Убедил. Ты начальник, я дурак…

– Дурак, Геша, это не должность, а характеристика деловых качеств и умственных способностей, – просветил его Шар, возвращаясь к прерванному занятию.

Шлюпка подошла к берегу, волоча за собой расходящиеся широким клином пенные усы, и вскоре двинулась обратно, увозя прикрытые куском брезента ящики. Она заметно осела под тяжестью груза; это служило лишним подтверждением тому, в чем Шар и так не сомневался: ящики были увесистые, и это еще очень мягко сказано.

«Глория» стояла носом к берегу, и Шар видел, как ящики при помощи электрической лебедки и талей один за другим подняли на борт. В этом процессе не было ничего нового и любопытного, и он снова стал смотреть на берег. Углядев прогуливающегося вдоль линии прибоя и бесцельно швыряющего в воду мелкие камешки подростка в яркой спортивной куртке, Шар сказал, не отрываясь от бинокля:

– Надо же, и пацана с собой притащили.

– Серьезно? – оживился Кувалда. – Интересно, на что он ему сдался? Чудит он, по-моему. Крутит чего-то, мутит, а зачем? К чему такие сложности?

– А просто только кошки родятся, – сообщил Шар. – Глянь-ка лучше: машинка работает?

Кувалда завозился, хрустя камнями и шурша одеждой, дотянулся до лежащей поодаль брезентовой сумки и, вынув оттуда, включил небольшой прибор, с виду похожий не то на новомодный наладонный компьютер, не то на давно ставший привычным спутниковый навигатор. Прибор тихонько пискнул, и Шар усмехнулся, заметив быстрый испуганный взгляд, брошенный напарником в сторону часового со снайперской винтовкой. Кувалда больше не благодушествовал и старался не высовываться из укрытия. С его стороны это было очень разумно: в игре, затеянной небезызвестным господином Стрельниковым, как и в любой другой, многое было понарошку, но вот стреляли здесь всерьез, на поражение.

– Отлично работает. Да и с чего ей не работать? – сказал Кувалда и в подтверждение своих слов показал напарнику прибор, на плоском экране которого виднелись знакомые очертания береговой линии и размеренно мигала красная точка, обозначавшая стоящий в бухте корабль – вернее, радиомаяк, который был на этом корабле установлен. – Считай, они у нас в кармане.

Шар тяжело вздохнул и, опустив бинокль, сочувственно посмотрел на Кувалду.

– Ох, Геша, Геша, – сказал он, – ничему тебя жизнь не учит. В кармане… Ты, главное, при ком-нибудь другом такое не ляпни – засмеют. А когда насмеются вдоволь, того и гляди, пристрелят. Чтоб дураков не плодил, генофонд нации не засорял. Давай выключай эту хреновину, пока батарейки не сели.

Обиженно ворча, Кувалда выключил прибор. Очерченный тонкой белой линией контур бухты пропал, равно как и мигающая красная точка, экран превратился в слепой матово-черный прямоугольник. Майор бережно поместил прибор в специальный чехол из жесткого пластика, а чехол положил обратно в сумку. Свое прозвище Кувалда получил по той же причине, по которой аналогичную кличку получали и будут получать многие – до него, одновременно с ним и спустя много лет после его смерти. Причина эта заключалась в неимоверной силе удара; в недавнем прошлом чемпион Московского военного округа по боксу в тяжелом весе, Кувалда запросто мог убить кулаком человека. Иногда ему до смерти хотелось сделать это с Шаром – просто поставить лысого урода перед собой, хорошенько примериться и укокошить на месте сокрушительным прямым в голову: бац, и нет его.

Кувалда привычно сдержал неразумный порыв, и через минуту от едва не овладевшей им жажды убийства не осталось и следа. Как все по-настоящему сильные люди, он был отходчив и незлопамятен. К тому же в отличие от уголовников, которые способны убить из-за неосторожно брошенного слова, он точно знал: слова не так уж много значат, чаще всего они просто сотрясение воздуха, на которое можно не обращать внимания.

Так, по крайней мере, старался думать майор внутренних войск Геннадий Головатый по прозвищу Кувалда. Хотя точно знал: именно его незлобивость и нежелание должным образом реагировать на словесные выпады заставляют того же Шара считать напарника тупым, как еловое бревно, – тупым настолько, что неспособен понять, когда над ним открыто издеваются. Как в поговорке: плюнь дураку в глаза, скажет – божья роса…

Погрузка не заняла много времени, и уже через полчаса на «Глории» начали выбирать якоря. Низкая, скошенная назад труба извергла в небо густой клуб черного дыма, вода за кормой вспенилась, забурлила, и судно плавно тронулось с места, разворачиваясь носом к выходу из бухты. Когда разворот закончился и «Глория» начала удаляться от берега, провисшие буксирные тросы натянулись, поднявшись над поверхностью воды. Вода в кильватере забурлила сильнее, и оставленные на берегу автомобили один за другим пришли в движение. «Уазик», стоявший боком к воде, развернулся на месте, вспахивая передними колесами гальку, покатился, сближаясь с тяжелым «Уралом», и с неслышным из-за большого расстояния лязгом прильнул к нему левым бортом. На гальку, пуская слепящих солнечных зайчиков, брызнули осколки разбитого бокового зеркала, погнутый кронштейн запрыгал по камням, оказавшись не в силах вспороть покрышку одного из огромных задних колес грузовика. Так, бок о бок, машины вкатились в воду. Более низкий «уазик» первым поднял бампером пенную волну; вода уже начала покрывать его капот, когда хищно скалящий стальные клыки решетки радиатора «Урал» тоже попробовал, какова на вкус морская соль. «Глория» постепенно набирала ход, бурлящая вода плеснула в ветровое стекло «уазика», и вдруг колеса обеих машин почти одновременно потеряли каменистое дно. Грузовик первый клюнул носом и стремительно нырнул, как утка, выискивающая кормежку в толще придонного ила. «Уазик» тонул немного медленнее, но, когда воздух нашел выход из-под вздувшегося пузырем брезентового тента, погрузился и он. Вода забурлила, по поверхности расплылись радужные пятна пролитого масла и горючего; стоявший на корме матрос одним поворотом рукоятки освободил тросы, и те, хлестнув по воде, мертвыми змеями ушли на дно.

– Лихо, – глядя в бинокль на берег, где не осталось ничего, кроме нескольких осколков зеркала да пропаханных колесами борозд, которые вскоре должен был слизать прилив, сказал Шар. – В своем репертуаре: концы в воду, и никаких следов.

– Вот я и думаю: на кой ляд ему мальчонка? – озадаченно пробормотал Кувалда.

– Дался тебе мальчонка. А зачем ему, по-твоему, этот щелкопер – жизнеописание составлять? И вообще, Кувалда, лучше уж ты совсем не думай. Тебе это вредно: того и гляди, мозги сломаешь, – зачехляя бинокль, сказал Шар.

– А знаешь, Саня, когда-нибудь я тебя все-таки убью, – пообещал Кувалда.

Конец фразы утонул в басовитом, оглушительном гудке, всполошившем гнездившихся в расщелинах скал чаек. «Глория» прошла прямо под наблюдательным постом Шара и Кувалды, держась так близко к берегу, что при желании напарники могли совершить удачную диверсию, сбросив с высоты на палубу обломок скалы весом в пару тонн.

– Что? – переспросил Шар, когда стих рев корабельной сирены.

– Я говорю, валить отсюда надо, пока я тут корни не пустил, – сказал Кувалда.

– Да, – для разнообразия не стал спорить Шар. – Смотреть больше не на что, надо сниматься. Свяжись с базой, передай, чтобы готовились выйти в море. Подождем до темноты и айда.

– Пиастры! – скрипучим голосом пиратского попугая прокаркал Кувалда.

– Гляди ты, какой грамотный, – поднявшись и отряхивая колени, хмыкнул Шар.

3

Повисшее над самой водой солнце простреливало кают-компанию навылет, как вражеский снайпер, и по просьбе Стрельникова Женька зашторил иллюминатор. Гул судовой машины не проникал в это шикарно обставленное, отделанное красным деревом, натуральной кожей и надраенной до зеркального блеска бронзой помещение, и теперь, когда плотная штора скрыла от глаз присутствующих ровную гладь океана, о том, что они находятся на борту идущего по морю судна, напоминало лишь легкое, едва заметное покачивание, сбивавшее тем не менее с толку вестибулярный аппарат.

– Нуте-с, господа, – бережно пристроив в уголок свою драгоценную трость, благодушно изрек Виктор Павлович, – позвольте еще раз выразить свою искреннюю радость по поводу нашей встречи.

Он сидел, положив ногу на ногу, в глубоком кресле, имея под рукой все необходимое – графин с виски, коробку с сигарами, стакан, зажигалку и пепельницу. Этот неизменный джентльменский набор создавал ложное впечатление, что все они никуда не едут, не идут и уж тем более не плывут (потому что плавает сами знаете что), а, как встарь, сидят в уютной гостиной загородного дома пенсионера Стрельникова В. П., от нечего делать фантазируя о дальних морских путешествиях и таинственных кладах.

Андрею Липскому подумалось, что искренность испытываемых радушным хозяином чувств находится под большим вопросом. Судя по тому, с каким скучающим видом Женька Соколкин уставился в потолок, его одолевали те же сомнения.

– Говоря об искренней радости, я имел в виду именно ее, – демонстрируя умение читать чужие мысли, которое в данном случае вряд ли могло показаться удивительным, веско добавил Стрельников. – Кое-кому пришлось приложить немало усилий, чтобы эта встреча состоялась. Я лично поверил, что все позади, только когда «Глория» вышла на внешний рейд. А когда садился в самолет на подмосковном аэродроме, оценивал свои шансы благополучно добраться до места примерно пятьдесят на пятьдесят. Как, к слову, и ваши шансы в добром здравии дождаться моего прибытия.

– Это называется: кошмарить, – ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил Женька.

– Простите? – вежливо склонил голову к левому плечу Стрельников.

– Нагонять страху, – перевел за Женьку Липский, – сгущать краски… Кошмарить.

– Надо будет запомнить, – с уморительной серьезностью молвил Виктор Павлович. – Или записать.

– Высечь на скрижалях, – иронически подсказал Андрей. – Это на радостях вы прихватили с собой полный трюм оружия?

– Так уж и полный, – возразил Стрельников. – Всего-то четыре несчастных ящика… Кстати, а кто вам сказал, что там именно оружие? Надо будет вздернуть болтуна на нок-рее – как полагается, утром, с первыми лучами солнца.

– Никто не говорил, – сказал Андрей. – Вообще, у меня сложилось впечатление, что у ваших людей ампутированы языки. А насчет ящиков… Ну, не семечки же там, в самом-то деле! Вы что, собрались с кем-то воевать? А говорите, что разобрались с конкурентами…

– Разобраться до конца с ЭТИМИ конкурентами способна разве что отлично подготовленная оккупационная армия, – любезно пояснил Стрельников. – Да и то… Вспомните хотя бы события сорок первого – сорок пятого годов. Выжечь всю планету на два километра в глубь земной коры тотальной ядерной бомбардировкой из космоса – вот, пожалуй, единственный способ разобраться с ними раз и навсегда. Но этот способ, как вы понимаете, лежит далеко за пределами моих скромных возможностей. Да и приемлемым его не назовешь. Зачем мне на борту МКС вагон золотых слитков? Поэтому приходится постоянно иметь в виду реальную возможность нежелательных силовых контактов. Ну, и кроме того: необитаемый остров, джунгли, дикие звери…

– Дикий бред, – непочтительно объявил Женька Соколкин. – Тамошние дикие звери, если они вообще есть, не крупнее полевой мыши. Ну, в крайнем случае, какого-нибудь суслика.

– Ах да, – со своеобычной отменной вежливостью спохватился Стрельников, – я совсем забыл. Мне сообщили, что в мое отсутствие вы не сидели сложа руки и сумели добыть какие-то любопытные сведения о пункте нашего назначения. По отзывам, информация действительно интересная, даже захватывающая, и отыскать ее было нелегко…

– Ерунда, – с несвойственной его возрасту мудростью отверг грубую лесть Женька. – Вы извините, конечно, но не надо держать меня за несмышленого малыша и на каждом шагу делать мне козу из пальцев: у-тю-тю, мой славный… Понятно, какой-нибудь чайник, с грехом пополам ухитрившийся зарегистрировать почтовый ящик на «Рамблере», до этих сведений не докопается. Но тип, который вычислил меня, когда я написал то письмо Андрею Юрьевичу, сделал бы это играючи.

– Не спорю, – с едва заметной улыбкой согласился Стрельников, – я располагаю довольно широкими возможностями по части добычи информации. При желании я мог бы привлечь к этому делу весьма квалифицированных специалистов. Но в нашей ситуации главное достоинство такого специалиста – я имею в виду ум, – превращается в опасный недостаток. Живому уму свойственно задаваться вопросами, не довольствоваться теми крохами информации, которые ему дали, идти дальше, докапываться до истины – стремиться к познанию, коротко говоря. А в данном случае это похвальное стремление неминуемо становится крайне нежелательным для нас и, как следствие, смертельно опасным для упомянутого носителя интеллекта. Говоря попросту, зачем нам в этом деле лишние люди? Их и без того вокруг столько, что я всерьез сомневаюсь, хватит ли нам этих четырех ящиков, чтобы… Ну, не стану вас… э-э-э… кошмарить, это сейчас ни к чему. Итак, я сгораю от нетерпения. Что же вам удалось узнать, мой юный друг?

Это «юный друг» заставило Женьку поморщиться, но от комментариев он воздержался, что, по мнению Андрея, делало ему честь.

– Если у этого острова и было когда-нибудь название, в источниках, которые мне удалось найти, оно не упоминается, – начал «юный друг» господина Стрельникова. – Это небольшой островок вулканического происхождения – фактически, как я понял, торчащая над водой верхушка потухшего вулкана с внутренней бухтой, которая когда-то была кратером. Известно, что в сорок первом – сорок втором годах японцы вели там какие-то строительные работы. Один архивный источник, до которого я сумел докопаться в Сети, утверждает, что они намеревались построить базу для немецких подводных лодок, откуда те могли бы совершать рейды вдоль нашего дальневосточного побережья. Как много они построили, точно никто не знает. Достоверно известно, что они возвели укрепления береговых батарей и командный бункер в высшей точке острова. Помните, на карте есть возвышенность «Меч Самурая», а на ней – точка с пометкой «КНП»?

– Командно-наблюдательный пункт, – задумчиво произнес Стрельников. – Звучит логично. Что ж, на худой конец будет хоть какая-то крыша над головой.

– Потом союзники открыли второй фронт, – продолжал Женька Соколкин, – немцам стало не до дальневосточных баз, а японцам – вообще ни до чего. После войны, когда остров вместе со всей Курильской грядой отошел к Советскому Союзу, наши, кажется, планировали использовать японские укрепления как перевалочную базу подводного флота. Но им что-то помешало – я точно не понял что. Что-то связанное с затрудненным судоходством, что ли…

– Да и далековато, – все тем же задумчивым тоном предположил Стрельников. – Край света, место ссылки для бунтарей и разгильдяев. Серьезное дело разгильдяям никто не доверит, а ради несерьезного не стоит и огород городить. Да и флот после войны перевооружался довольно быстро, особенно океанский. А там, где свободно проходила «щука», современному атомному крейсеру не пройти – застрянет, как пробка в бутылке, прямо у японцев под носом.

– А они тут как тут, – подсказал Андрей. – С фотоаппаратами, видеокамерами и жвачкой: здравствуйте пожалуйста!

– Несерьезный вы народ – журналисты, – укоризненно промолвил Стрельников. – Циничный.

– Чья бы корова мычала, – со светской улыбкой огрызнулся Андрей.

Виктор Павлович наградил его долгим молчаливым взглядом – примерно таким же, какого удостоился Слон за ценную информацию о том, кто по морю плавает, а кто ходит. Андрей нашел в себе силы любезно осклабиться в ответ, но в глубине души почувствовал нехороший холодок. Все-таки было в их с Женькой Соколкиным компаньоне что-то жутковатое, от чего мороз подирал по коже. Как будто, собравшись утром побриться, вместо своей заспанной физиономии увидел в зеркале графа Дракулу собственной персоной или просто чужое, незнакомое и не шибко приятное лицо. И, поймав себя на этом ощущении, Андрей Липский уже далеко не впервые подумал, что конец истории, которую он так долго и с таким риском для своей драгоценной персоны распутывал, может ему не понравиться.

– Что-нибудь еще? – отвернувшись наконец от него, спросил Стрельников у Женьки.

– Да, в общем-то, ничего, – вздохнул тот. – Больше ничего конкретного мне выяснить не удалось. По крайней мере, о том, что такое Коробкин Хобот или Канонирский Грот, в обнаруженных мной источниках нет ни слова.

– Двести метров вдоль Коробкиного Хобота, – по памяти процитировал Стрельников. – Да, непонятно. Может, это какая-нибудь тропа или отрог центрального хребта?

– Да нет там никакого центрального хребта! Говорю же, это вулканический кратер. Считайте, каменный бублик.

– Строго на восток через Рыбьи Кости, – припомнил Андрей. – А мы-то, дураки, радовались, когда сумели прочесть карту! Оказывается, прочесть и понять – совсем не одно и то же.

– Как обычно, – с усмешкой свел с ним счеты злопамятный хозяин. – Вам ли, журналисту и блогеру, этого не знать!

Женька Соколкин зевнул – длинно, с подвыванием, неприкрыто демонстрируя свое отношение к затевающейся интеллигентной склоке.

– Пойду прошвырнусь, – сказал он, рывком высвободившись из кожаных объятий чересчур просторного для него кресла. И после подчеркнутой паузы добавил: – Можно?

– Отчего же нельзя, мой друг, – великодушно разрешил Стрельников. – Полагаю, вы не заблудитесь. Ужин подадут через час – здесь, в кают-компании. И что-то мне подсказывает, что вы его не пропустите. Так что льщу себя надеждой вскоре снова вас увидеть.

– Это факт, – направляясь к выходу, через плечо заверил Женька.

– За борт не свались! – спохватившись, предостерег Андрей.

В ответ раздался странный, нечленораздельный, но откровенно насмешливый звук, представлявший собой что-то среднее между фырканьем и хрюканьем. Когда дверь за юным нигилистом закрылась, мягко клацнув латунным язычком защелки, Стрельников неторопливо извлек из коробки тонкую сигару, вооружился золоченой гильотинкой и со стариковской медлительностью приступил к ритуальным манипуляциям с вышепоименованными предметами.

– Полагаю, – не прерывая своего священнодействия, нейтральным тоном произнес он, – уговорить уважаемую Елизавету Степановну отпустить сына в эту поездку в компании полузнакомых мужчин было непросто.

– Боюсь, «непросто» – это не то слово, – с глубоким чувством признался Андрей.

– И вы, несомненно, взяли на себя всю полноту ответственности за сохранность его здоровья и жизни, – тем же тоном предположил Стрельников.

– А что мне оставалось?

Виктор Павлович щелкнул настольной зажигалкой и погрузил кончик сигары в ровный голубовато-оранжевый огонек.

– Мне почему-то кажется, – усиленно работая щеками, чтобы раскочегарить свою канцерогенную соску, не совсем внятно произнес он, – что вы к ней слегка неравнодушны.

– Ну, уж это-то, простите, не ваше дело, – заявил Липский.

– Юпитер сердится – значит, он неправ, – невозмутимо заметил Стрельников. – Позвольте мне вас утешить. Конечно, я находился в отъезде и не мог наблюдать за развитием… э… ваших отношений. Но простая логика подсказывает, что женщина, недавно потерявшая мужа, должна как зеницей ока дорожить единственным сыном. Сами понимаете: надежда, опора, свет в окошке, живое продолжение покойного супруга… ну и так далее. И чтобы отпустить его на край света с посторонним мужчиной… В общем, где-то в глубине души она должна считать этого мужчину не совсем посторонним. Скорее уж совсем не посторонним.

– А может быть, мы просто рассказали ей все как есть, – привычно маскируя смущение цинизмом, предложил свой вариант Андрей, – и алчность оказалась сильнее материнского инстинкта?

– Сомневаюсь, – с прежней невозмутимостью возразил Стрельников. – Я, знаете ли, крайне редко ошибаюсь в людях. Госпожа Соколкина – прекрасная женщина, настоящая, любящая мать, а не та холодная стерва с калькулятором вместо сердца, которую вы только что описали. И вы, Андрей Юрьевич, несмотря на свою профессию, предполагающую по возможности наиболее широкое и свободное распространение информации, не производите впечатления клинического идиота, неспособного понять, с кем и на какие темы можно откровенничать, а с кем – нельзя.

– Мерси, – буркнул Андрей.

– Поэтому, – продолжал Виктор Павлович из недр самолично поставленной дымовой завесы, – я думаю, что достигнутое вами соглашение основывалось на взаимном доверии и симпатии – тоже, разумеется, взаимной. В связи с чем и выражаю вам свое глубочайшее сочувствие. Быть нянькой при неглупом шестнадцатилетнем подростке – то еще удовольствие.

– М-да, – промямлил Липский. Крыть было нечем.

– Может быть, выпьем? – предложил Стрельников. – До места мы доберемся только к утру, не свалиться за борт у нашего компаньона, надеюсь, ума хватит…

– Будет вам издеваться, – сказал Андрей, – лучше налейте. Вы себе не представляете, что это на самом деле за подарок, этот ваш вундеркинд!

– Сочувствую, – наполняя стаканы, без тени сочувствия повторил Стрельников.

4

Покинув кают-компанию, Женька Соколкин почувствовал некоторое облегчение, природу которого, невзирая на юный возраст, очень хорошо понимал. Ощущение было привычное, с детства знакомое любому, чья двигательная активность сплошь и рядом опережает осторожность и здравый смысл. Набедокурив, вольно или невольно, человек обычно старается занять такое положение в пространстве, которое, когда его преступление откроется, даст ему некоторую свободу маневра.

В том, что тайное рано или поздно станет явным, Женька не сомневался ни секунды. И долго вычислять преступника старшим компаньонам не придется: когда нечто подобное происходит в замкнутом пространстве, где среди полутора десятков взрослых, серьезных дядей неприкаянно болтается один-единственный подросток, все подозрения автоматически (и небезосновательно) падают на него.

Нормальный, вменяемый подросток в такой ситуации понимает, что деваться некуда, и просто тянет время, давая старшим возможность остыть, стравить пар посредством бессмысленных угроз типа «Поймаю паршивца – голову оторву!». Глупый подросток может убежать из дома, а малолетний психопат, каких в последнее время развелось просто неимоверное количество, в своем стремлении избежать наказания способен сигануть с крыши высотного дома. Бежать Женьке было некуда, прыгать за борт он не имел ни малейшего желания, а вот желание в течение какого-то времени держаться подальше от старших – таки да, имел, и притом достаточно сильное и ярко выраженное.

Ноги сами привели его на шлюпочную палубу. И как тут было не вспомнить старое, как искусство написания детективных романов, утверждение, гласящее, что преступника тянет на место преступления!

Собственно, никаких особенных, уголовно наказуемых злодеяний Женька Соколкин не совершал. Вся его вина заключалась в небольшой оплошности из числа тех, которые пачками допускает любой подросток – да, если уж на то пошло, вообще любой человек. Женьку Соколкина нельзя было назвать ни глупым, ни неловким или неуклюжим. Возраст, когда все, что находится в радиусе десяти метров от человека, ломается, рушится и выходит из строя словно бы само собой, уже миновал, однако рецидивы этого малоизученного явления иногда случались, и один из них произошел сегодня, буквально через час-полтора после того, как «Глория» вышла в море.

Дело было так. Не имея ни обязанностей, ни каких-либо четких, осознанных желаний, Женька слонялся по кораблю, заглядывая во все закоулки и старательно наслаждаясь морскими пейзажами со всех возможных точек и ракурсов – то с носа, то с кормы, то с правого борта, то с левого, то с верхней палубы, то с нижней. Насладиться видом с капитанского мостика ему не дали – вход посторонним туда, видите ли, оказался запрещен, – но Женьку это не сильно огорчило. К этому моменту он уже понял, что море, откуда на него ни смотри, все равно остается морем – невообразимо огромной массой холодной синей воды, в спокойную погоду не представляющей никакого интереса в плане поглазеть от нечего делать. В этом плане куда интереснее был эпизод с утоплением автомобилей, но он длился совсем недолго и закончился раньше, чем Женька успел запечатлеть его на камеру мобильного телефона. То есть он бы, конечно, успел, но мобильная связь в этих местах не работала, и отключенный телефон спокойно лежал в рюкзаке, который, в свою очередь, мирно покоился в каюте, в рундуке под койкой.

В самом начале пути на палубах «Глории» было довольно людно и суетно. Прилетевшие со Стрельниковым неразговорчивые субъекты деловито слонялись по всему кораблю, перетаскивая свои зеленые деревянные ящики и что-то делая с их содержимым. Женьку они отгоняли, как назойливую муху, предлагая не путаться под ногами и покурить в каком-нибудь укромном местечке, где он никому не будет мешать. Потом они как-то незаметно рассосались, и вместе с ними рассосались тяжелые запахи пота, сапожного крема и крепкого офицерского одеколона, с которыми в их присутствии не мог справиться даже свежий океанский бриз.

Наскучив высматривать медуз в сверкающей под солнцем воде, Женька спустился на шлюпочную палубу правого борта. Шлюпок здесь было две; белоснежные, как все на этом судне, они висели на талях, затянутые сверху непромокаемыми чехлами. От нечего делать Женька приподнял чехол и заглянул в одну из них, чтобы ознакомиться с внутренним устройством.

Из внутреннего устройства в глаза ему первым делом бросился ручной пулемет, лежавший на скамейке – на банке, напомнил себе Женька, – в носовой части шлюпки. В отличие от большинства своих сверстников, к оружию Женька относился прохладно – не из каких-то принципиальных соображений, а просто было неинтересно. Кроме того, при близком рассмотрении пулемет оказался сработанным довольно грубо. Это была сугубо утилитарная вещь, предназначенная для выполнения одной-единственной функции, которая Женьку Соколкина, мягко говоря, не вдохновляла.

Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он обследовал рундучок под задней банкой. Тут обнаружилось все необходимое: аптечка, бочонок с водой, к пробке которого изнутри был прикреплен мерный стаканчик на цепочке, ракетница, коробка фальшфейеров, компас и контейнер с сухарями и какими-то концентратами. Там же, под банкой, Женька наткнулся на странный предмет, которому тут явно было не место. Такой вывод напрашивался сам собой: все, чему положено быть в спасательной шлюпке, спокойно лежало на своих местах в рундуке, а эта штуковина обреталась прямо на досках днища, в щели между задним бортом и решетчатым палубным настилом. Она, можно сказать, валялась и при этом представляла собой не пустую сигаретную пачку, пробку от шампанского или пивную жестянку, а какой-то электронный прибор размером с Женькину ладонь и толщиной с небольшой фотоальбом.

Это была металлическая коробка защитного цвета с одетым в резину отростком антенны, архаичным тумблером и красной контрольной лампочкой. Лампочка размеренно мигала, прозрачно намекая, что прибор функционирует.

Из самых общих соображений следовало, что это не бомба. Специалистом по минно-подрывному делу Женька Соколкин не являлся, но даже он понимал: повредить корабль взрывное устройство такого несерьезного размера и веса неспособно, а минировать шлюпку бессмысленно. Потому что это уже будет лотерея: откуда злоумышленнику знать, что его жертва выберет из четырех имеющихся на борту шлюпок именно эту?

Другое дело, что это мог быть пульт дистанционного управления взрывным устройством, заложенным где-нибудь в трюме или машинном отделении. Впрочем, с таким же успехом это могло быть и что-нибудь другое, узкоспециальное и очень кому-то нужное – какое-нибудь армейское средство связи наподобие портативной рации, тестер какой-нибудь, деталь прибора наведения в цель реактивного снаряда переносного зенитно-ракетного комплекса – словом, что угодно. Наверное, тот тип, который принес и положил в шлюпку пулемет, ненароком обронил эту штуковину и вот-вот ее хватится. А может, уже хватился и ищет по всему кораблю, предвкушая разнос, который устроит ему Виктор Павлович за утерю казенного имущества…

Будь у Женьки под рукой компьютер, подключенный к Интернету, он в два счета выяснил бы, что это за штука и с чем ее едят. Но с таким же успехом можно было мечтать о волшебной палочке: Интернет остался там же, где и мобильная связь, в сотнях километров от этого места.

Женька повертел свою находку в руках, старательно держа пальцы подальше от тумблера: а вдруг все-таки бомба? Заденешь случайно – и ку-ку. Как в том бородатом анекдоте: дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие; торпеда мимо прошла, а за корабль вы ответите… В шлюпке было темновато, и, не отрывая взгляда от увесистой жестяной коробочки, Женька Соколкин высунулся наружу, поближе к свету. Облокотившись о нагретый солнцем пластиковый борт, он снова принялся так и этак вертеть свой трофей в поисках таблички с заводскими данными или каких-нибудь надписей, которые помогли бы догадаться о назначении прибора.

Надписи нашлись почти сразу. Они были нанесены на корпус справа и слева от тумблера. Слева было написано «Вкл.», справа – «Выкл.»; положение тумблера подтверждало то, о чем Женька догадался по миганию контрольной лампочки, но никакой дополнительной информации он из обнаруженных надписей не извлек.

А потом случилось это. Подтянутая к блокам шлюпка висела над водой, Женька сидел внутри, положив руки на борт, и в какой-то момент найденный им предмет выскользнул у него из пальцев и, чуть слышно булькнув, бесследно исчез в пузырящейся вдоль борта морской пене. Добрая половина бед на свете происходит от скуки и праздного любопытства; самый яркий тому пример – мамина шпилька, вставленная в электрическую розетку. Или, как сейчас, нечаянно выпущенный из рук прибор неизвестного назначения, который, очень может статься, стоил кучу денег. А самое веселое, что упал он не в ведро, не в ванну и даже не в пруд, а в Великий, или Тихий, океан… В общем, ищи-свищи. Так-то вот. Ничего не скажешь, веселенькое начало путешествия!

До самого вечера прибора никто не хватился, а если хватился, не стал поднимать шум. Полдня Женька маялся, решая, следует ли рассказать о происшествии компаньонам, но так ничего и не решил. Следуя взрослой логике, рассказать, конечно, следовало. Но то, что хорошо для пятилетнего малыша, не всегда приемлемо для парня шестнадцати лет. Да и малыш, если не совсем дурачок, понимает, что о некоторых вещах старшим лучше не говорить: глядишь, само как-нибудь рассосется. К тому же эта самая взрослая логика – настоящий темный лес. В конце-то концов, поговорку «Закон, что дышло, – куда повернул, туда и вышло» придумали не дети. Правила существуют на все случаи жизни, но все они изобилуют оговорками и исключениями, которые сплошь и рядом оказываются куда важнее самих правил. Это как с коньяком Шмяка: с одной стороны, рассказать о нем главврачу Женька был просто-напросто обязан, а с другой – должен был помалкивать, потому что, как сказал охранник Николай, стучать на людей, которые тебе доверяют, нехорошо. А вдруг утонувший прибор – пустяковина, за которую тем не менее кому-то здорово нагорит?

По-прежнему одолеваемый тягостными сомнениями, он вышел на шлюпочную палубу. Малиновый шар солнца повис над самым горизонтом, готовясь погрузиться в океанскую пучину, спокойная морская вода сверкала, как расплавленная медь, заставляя жмуриться и отводить взгляд. На месте преступления все было в точности так, как Женька оставил днем. Подойдя к шлюпке, он зачем-то приподнял брезент и заглянул внутрь, как будто надеялся, что утопленный приборчик каким-то чудесным образом вернулся на свое место под кормовой банкой.

Чуда, разумеется, не произошло. Женька представил себе, как эта штуковина лежит на дне, наполовину зарывшись в ил. Контрольная лампочка продолжает размеренно мигать в вечном зеленоватом сумраке, и собравшиеся на этот световой сигнал креветки, шевеля усиками, гадают, что бы это могло быть.

Досмотреть эту картинку до конца ему не дали. Где-то неподалеку – как показалось, чуть ли не прямо за спиной – послышались тяжелые шаги и кто-то хрипло закашлялся. Не успев ни о чем подумать и ничего сообразить, действуя чисто инстинктивно – вот именно, как застигнутый на месте преступления, – Женька одним резким рывком вернул на место брезентовый чехол, присел и бочком, как краб, скользнул за торчащий из палубы широкий, похожий на слегка изогнутую на конце гигантскую макаронину оголовок вентиляционной трубы.

5

После ужина Андрей вышел на палубу, чтобы выкурить на свежем воздухе сигарету-другую. Покурить, конечно, можно было и в кают-компании – господин Стрельников оказался человеком, не подверженным веяниям времени, и, сам дымя как паровоз, не препятствовал в этом окружающим (при условии, что они курили приличный табак, а не смесь лошадиного навоза с отходами деревообрабатывающей промышленности, которой набивают некоторые сорта отечественных табачных изделий). Но остаться в кают-компании означало не только курить в свое удовольствие, но и слушать велеречивую, как куртуазный роман начала девятнадцатого века, болтовню Виктора Павловича, что, по мнению Андрея, отнести к разряду удовольствий было достаточно сложно.

Вообще, находясь в обществе своего старшего компаньона, он постоянно чувствовал себя напряженным – ни дать ни взять олень на опушке, услышавший, как в лесу за его спиной хрустнула ветка. Все мускулы окаменели, готовые разрядиться, расправиться, как пружина, в мощном рывке, в крови гуляет адреналин, нервы и сухожилия натянуты как струны, и весь он как лежащая на вибрирующей тетиве стрела – готов лететь и давно бы улетел, если б знал куда. Полагая такую повышенную нервозность недостойной взрослого мужчины, Андрей держал себя в руках, но это давалось нелегко. Наверное, виновато было прошлое Виктора Павловича – то, кем он был, чем занимался раньше, до выхода в отставку. Внешне это практически никак не проявлялось, но Андрей все равно не мог забыть, что перед ним сидит профессиональный душегуб и манипулятор, превосходно владеющий тонким искусством дергать людей за ниточки, заставляя плясать под свою дудку и голыми руками таскать для него каштаны из огня.

Стрельников, несомненно, видел его насквозь и прилагал все усилия к тому, чтобы растопить лед. Но лед не таял, и Андрей видел тому как минимум две причины. Первая: он до сих пор не знал, кем на самом деле был Виктор Павлович до выхода в отставку, в отставке ли он вообще и как его на самом деле зовут – по паспорту, и не какому попало, а самому первому, который ему выдали по достижении шестнадцатилетнего возраста. И вторая: с момента учреждения их концессии прошло уже несколько месяцев, и за все это время господин Стрельников, игравший в ней, без сомнения, первую скрипку, даже не заикнулся о порядке дележа добычи – долях, процентах, коэффициенте трудового участия и тому подобной лабуде, без которой не обходится ни одно деловое предприятие, сулящее хотя бы мало-мальский доход. Видя, что говорить на эту тему старший партнер не собирается, Андрей поднял ее сам и получил многословный, предельно обтекаемый ответ, сводившийся, по сути, к обещанию во всем разобраться на месте. Назвать такой ответ удовлетворительным Андрей не мог даже при всем своем желании; его терзали подозрения самого мрачного свойства, но отступать было поздно.

Спокойно, сказал он себе, чиркая зажигалкой и глядя, как над темной водой понемногу остывает, тускнея, расплавленное золото заката. Ты отправился в эту экспедицию не за деньгами, а за истиной, помнишь? Ты копал эту тему черт знает сколько лет, жертвуя другими, куда более перспективными и злободневными, и что теперь – пойти на попятный в шаге от финиша? Мало ли что рискованно! Раскапывать истории, связанные со злоупотреблениями в торговле, скажем, подштанниками, тоже рискованно, и что с того? В общем, как сказал господин Стрельников, на месте разберемся. Вот только этот сопляк, Евгений свет Иванович… И на кой черт понадобилось тащить его сюда? Тоже мне, концессионер, равноправный партнер…

«Он уже три года не был на море, – сказала мать равноправного партнера. Ей откровенно хотелось заплакать, но она держалась, чему немало способствовала ее полная неосведомленность по поводу того, куда и зачем они отправляются. – Морской воздух для него – настоящий бальзам, у него ведь слабые легкие. Надеюсь, вы проследите, чтобы он там опять не впутался в какую-нибудь историю…» – «Прослежу», – сказал тогда Андрей, и сейчас, покуривая на прогулочной палубе с видом на морской закат, он был готов с корнем вырвать себе язык за это обещание, которое было даже не опрометчивым, а просто-напросто лживым.

Марта, которая знала обо всем этом чуточку больше, сказала просто: «Липский, ты идиот. Жизнь тебя ничему не учит, и, будь я твоей женой, сейчас же подала бы на развод. Ты хотя бы завещание оставь, имбецил».

Это было сказано во время их первого разговора, касавшегося предстоящего отъезда. В ходе второго и последнего Марта сказала просто: «Одумайся». Это прозвучало после того, как Андрей вручил ей составленное по всей форме, нотариально заверенное завещание, согласно которому все его движимое и недвижимое имущество, за исключением квартиры, после его смерти отходило его бывшей жене – то есть ей, Марте. Квартиру он, поддавшись внезапному порыву, завещал гражданке Соколкиной Елизавете Степановне – просто потому, что вспомнил Женьку с его «Нам с матерью жить негде». Как бы ни сложились обстоятельства, младший член концессии сполна отработал свою долю еще до начала великого похода; мертвому квартира в центре Москвы ни к чему, а Марта, что ни говори, отродясь не бомжевала.

Марте следовало отдать должное: если она и обратила внимание на незнакомую фамилию в завещании, носительница которой оттяпала у нее лакомый кусок, то виду не подала. «Одумайся, – сказала она. – Зачем? Тебе что, жить надоело?» – «Я делаю это не в интересах истины, а в интересах правды», – гордо объявил Липский, цитируя Ильфа и Петрова и подозревая при этом, что безбожно перевирает канонический текст.

«Дурак», – сказала Марта. Спорить было трудно, если вообще возможно.

Спору нет, эта вылазка могла кончиться по-разному. И все-таки главной своей проблемой Андрей Липский считал Женьку. У него не было собственных детей, и никогда прежде он, свободный журналист и известный блогер, не выступал в роли няньки при великовозрастном балбесе, ухитрившемся встрять в историю, которая могла выйти боком даже опытному авантюристу. И ведь, как ни крути, виноват в этом был он, Андрей, со своими разоблачительными статьями. Если бы не он, все с большой степенью вероятности могло закончиться примерно таким диалогом: «Мальчик, у вас в пансионате на днях умер пожилой мужчина. Он тебе, случайно, ничего не оставлял?» – «Да вот оставил какой-то конверт, ума не приложу, что с ним делать». – «Так отдай его нам. А мы тебе – вот, возьми, – пять тысяч рублей. Отдай маме, я знаю, ей деньги нужны». И все. Тихо-мирно, чинно-благородно, без поездок на край света, из которых, бог знает, удастся ли вернуться, без морских переходов, загадочных карт, Слонов, Мосек, подозрительных пенсионеров и деревянных ящиков защитного цвета…

Предмет его невеселых размышлений неожиданно обнаружился прямо под боком, с правой стороны. Машинально включившись в привычную игру, Андрей молча протянул ему открытую пачку сигарет.

– Не мой сорт, – в свою очередь привычно отпасовал Женька и, помолчав, начал: – Андрей Юрьевич…

– Андрей, – поправил Липский.

– Андрей, – повторил Женька, – у меня тут образовалось одно дело…

– Уже? – удивился Андрей. – Да ты талант! Ну, давай колись, чего тебе надобно, старче?

Вздохнув, Женька начал рассказывать. Говорил он с явной неохотой, будто через силу, и выглядел не ахти – чувствовалось, что парень глубоко переживает свою оплошность, которая чем дольше Андрей его слушал, тем меньше представлялась ему именно оплошностью. С его точки зрения, это была случайность, да не какая попало, а счастливая – того сорта, что выпадает человеку от силы раз в жизни.

– Чудак, – сказал он, – что ты каешься? Судя по тому, что я услышал, это был радиомаяк, который через спутник передавал наши координаты. Кому передавал, догадайся сам. Но что-то подсказывает, что не береговой охране и не твоей матери. И что из этого следует? Из этого, братец ты мой, следует, что тебе не каяться надо, а гоголем ходить: смотрите, какой я герой, одним махом всех спас! Вы тут оружием запасаетесь, а я одной левой все козни раскрыл, маяк утопил, и пускай теперь нехорошие люди ищут золото партии на дне морском. Чем плохо? Что тебя не устраивает?

– Просто вы не дослушали, – даже не подумав обрадоваться и облиться слезами облегчения, сдавленным от напряжения голосом сказал Женька. – Потом на шлюпочную палубу явился один тип…

…Тип, оказавшийся одним из прилетевших со Стрельниковым коротко остриженных, спортивного, чтобы не сказать солдатского, вида парней, какое-то время просто курил, облокотившись о фальшборт, поплевывая в море и бездумно озирая морской горизонт. Утомившись без толку сидеть на корточках в своем ненадежном укрытии, Женька совсем уже было собрался покинуть его и независимо удалиться, как вдруг у типа зазвонил телефон.

Поначалу Женька не придал этому значения, но потом его словно холодной водой окатило: елки-палки, какой тут может быть телефон?! Провода они за собой не тянут, в этом легко убедиться, просто сгоняв на корму; мобильник здесь не берет – в океане антенных вышек нет. А значит, в кармане у типа лежит самый настоящий аппарат спутниковой телефонной связи – штука в наше высокотехнологичное время не то чтобы редкая, но и не настолько широко распространенная, чтобы сын уборщицы (пускай себе и с двумя высшими образованиями) мог спокойно пройти мимо, не обратив на это чудо техники никакого внимания.

Женька, естественно, внимание обратил, для чего ему пришлось выставить из укрытия половину физиономии (потому что люди, в отличие от крабов, не могут выглядывать из-за угла, выдвигая глаза на гибких стебельках). Судя по тому, что он увидел, спугнувший его тип действительно являлся счастливым обладателем спутникового телефона.

– Ну? – неприветливо сказал он вместо привычного «алло». – Вы что там, совсем охренели? Сказано же было: звонить только в самых экстренных случаях! А? Что? Что значит «нет сигнала»? Как так – нет? А батарейки?.. А, ну да… В натуре, не зависит. Ну хорошо, сейчас посмотрю. Тем более я рядом.

– …Полез прямиком в шлюпку, – рассказывал Женька. – Перерыл там все, как свинья под дубом…

– Шарил-шарил – не нашел, сам заплакал и пошел, – вспомнил детский стишок Андрей. – Ну, и какова же была его реакция?

– Странно, говорит, – ответил Женька. – То ли, говорит, хозяин что-то новое придумал, то ли еще что…

– Как? – опешив, переспросил Андрей.

– За что купил, за то и продаю, – сердито ответил Женька Соколкин. – Короче, назвал наши координаты и курс и отключился. Вот я теперь хожу и думаю: что это было и что мне с этим делать?

– А я, если честно, думаю о другом, – откровенно признался Липский. – Что я твоей матери скажу, если с тобой что-то случится?

Женька Соколкин откровенно насмешливо ухмыльнулся.

– По моим наблюдениям, – заявил он, – у вас возникают проблемы каждый раз, когда надо ей что-нибудь сказать. Даже «доброе утро», не говоря уже о чем-то более серьезном.

– Выдрать бы тебя хорошенько, – сказал Андрей, плохо представляя себе, как, собственно, это делается.

– Сперва опекунство оформи, – деловито сказал Женька. – Потом дери, а потом встретимся в суде.

– Засекреченный ранец, – сказал Андрей.

– Чего?

– Замнем для ясности. Понятно одно: конкурирующая организация не дремлет, и у нас на борту находится ее агент. Ну а чего, собственно, мы хотели? Так и должно быть, хотя хорошего в этом мало… В общем, ты правильно сделал, что обратился ко мне. Я поговорю с Виктором Павловичем – в конце концов, это его люди, ему с ними и разбираться…

– Мутный он какой-то, – вздохнул Женька.

– Ты, что ли, прозрачный? – возразил Андрей.

– Это да, – согласился Соколкин.

Постояв рядом еще минуту, он ушел. Андрей нарочито неторопливо выкурил еще одну сигарету, сбрасывая пепел за борт, в пенящуюся за кормой кильватерную струю. Озарение, на которое он в глубине души очень рассчитывал, так и не наступило, зато инстинктивное желание метаться по всему судну с воздетыми руками и воплем во всю глотку «Держи вора!», и до того не слишком сильное, прошло окончательно. Он сказал Женьке именно то, что следовало сказать: пусть Стрельников сам разбирается со своими людьми.

И от того, как именно он с ними разберется, будет во многом зависеть дальнейшее поведение Андрея Липского.

Солнце давно ушло за горизонт, полоска заката стала окончательно похожа на горстку тлеющих под толстым слоем остывающей золы угольков. Вода за бортом сделалась черной, как сырая нефть, и на этом фоне стали отчетливо видны седые, растрепанные космы тумана. Они густели прямо на глазах, скрывая воду под своим сырым, лениво шевелящимся одеялом.

Сырость начала прохватывать до костей; Андрей выбросил окурок за борт и, зябко передернув плечами, решительно направился в кают-компанию: хотелось ему того или нет, а разговора с господином Стрельниковым было не миновать.

6

Было около полуночи. Туман сгустился, окутав корму и поднявшись почти до фальшборта нижней прогулочной палубы; при полном безветрии качка слегка усилилась, понемногу переходя в океанскую мертвую зыбь, с одинаковой легкостью ломающую скверно построенные корабли и непрочную людскую психику. На черном бархате неба загорелись праздничные гирлянды созвездий; луна сегодня взяла выходной, и это было очень кстати: на свете полно вещей, видеть которые не следует никому, в том числе и гипотетическим инопланетянам, якобы обосновавшимся на естественном спутнике Земли.

Корма «Глории» была целиком отдана в безраздельную власть тьмы и тумана, и горевший на ней позиционный огонь практически ничего не менял – он был всего-навсего размытым световым облачком, этакой вещью в себе, которая светила, но мало того, что не грела, так еще и ровным счетом ничего не освещала. В непосредственной близости от этой тусклой полуночной звезды в шевелящейся пелене тумана смутно маячила темная человеческая фигура – судя по внушительным габаритам и сужающимся от широких плеч к мизерному тазу очертаниям, мужская. Сквозь ровный шум пенящейся за кормой кильватерной струи послышалось характерное чирканье стального колесика о кремень, в тумане вспыхнул дрожащий оранжевый огонек, и потянуло табаком. Человек глуховато закашлялся, звучно отхаркался и сплюнул за борт.

– Много куришь, Енот, – послышался откуда-то сверху негромкий мужской голос. Он звучал спокойно, как будто дело происходило где-нибудь в самом сердце российской глубинки: один измученный бессонницей сельский житель вышел посреди ночи на улицу покурить и нечаянно наткнулся на другого, одолеваемого теми же проблемами. – Надо быть осторожнее. Доказано, что курение не только провоцирует раковые и сердечно-сосудистые заболевания, но и приводит к уменьшению мышечной массы. В том числе, по данным некоторых исследований, и к сокращению размеров полового члена.

– С тринадцати лет курю, – хрипловато, вполголоса откликнулся тот, кого собеседник назвал Енотом. – И баб примерно с того же возраста ублажаю. И до сих пор ни одной жалобы.

– Бабы – народ деликатный, вежливый, – сказал собеседник. Он начал спускаться по железному трапу, производя при этом странный звук, как будто по крутой металлической лестнице шел не человек, а покалеченный, трехногий кентавр, у которого вдобавок вместо одной ноги был приделан протез: стук, топ-топ, стук, топ-топ… топ-топ, стук. – Иной уж и терпеть невмоготу, а она крепится, молчит: где ж ты в наше время лучшего найдешь? Пускай, думает, хоть какой-никакой будет – плевать, что импотент с маленьким членом, зато живой. И с приличной зарплатой.

– Вы это к чему? – с сердитыми нотками в голосе спросил тот, что стоял на корме рядом с безжизненно повисшим, отсыревшим полотнищем российского флага.

– Никотин сужает сосуды, – с готовностью откликнулся трехногий собеседник. – В том числе и сосуды головного мозга. Я бы даже сказал, в первую очередь. В результате человек начинает хуже соображать, медленнее реагировать и в конце концов отдает концы в полном соответствии с теорией естественного отбора Чарльза, понимаешь ли, Дарвина.

– Ни хрена не понимаю, – раздраженно отшвырнув в клубящийся серый сумрак за фальшбортом не выкуренную и до половины сигарету, со смесью раздражения и настороженности сказал курильщик. – В чем дело? Вы явно чем-то недовольны, а чем – не пойму, хоть убейте.

В причудливо клубящемся, подсвеченном кормовым позиционным огнем жемчужном полумраке снова послышалось знакомое: топ, топ, стук; стук, топ-топ. Сквозь серую пелену тумана проступили призрачные, колеблющиеся очертания еще одной человеческой фигуры. Она надвигалась, как «Летучий голландец», и курильщик, хоть и был неробкого десятка, невольно попятился, ощутив ягодицами прикосновение волглого от ночной сырости верхнего бруса фальшборта. Цок-цок, – сказали металлические набойки на каблуках его армейских берцев; топ, топ, стук, – откликнулись копыта колченогого кентавра.

– Я объясню, – сказал кентавр. – Только сначала ответь: поместить радиомаяк в спасательную шлюпку и взять с собой в дорогу спутниковый телефон – это была твоя идея?

– Я выполнял приказ, – сквозь зубы ответил курильщик, наконец-то почуявший неладное.

– По легенде, имеющей статус официальной версии, комбриг Чапаев погиб из-за того, что кто-то уснул на посту, – послышалось из тумана. – Этот «кто-то» тоже выполнял приказ – выполнял, как ты понимаешь, из рук вон плохо. Ты человек военный и должен разбираться в подобных вещах. Скажи, как ты лично поступил бы с таким исполнителем в полевых условиях?

Курильщик снова попятился – вернее, попытался попятиться, но не смог, упершись задом в фальшборт. Рука прошлась по карману, где лежали сигареты, затем по сырому от тумана кожаному клапану кобуры и бессильно упала: все это было не то.

– Не имеете права, – дрогнувшим голосом промолвил он. – Да за что, елки-палки?! Что я такого…

Расплывчатый темный силуэт резко вскинул правую руку. Послышался приглушенный и в то же время хлесткий, как удар пастушьего бича, щелчок. Курильщик пошатнулся, схватившись обеими руками за горло, и молча кувыркнулся за борт, прямо в бурлящий за кормой пенный бурун. На мгновение пена приобрела цвет выдержанного красного вина, потом побледнела, уподобившись розовому игристому, и, наконец, вернула себе натуральный, незапятнанно-белый цвет. Туман и темнота милосердно скрыли эти неаппетитные метаморфозы от глаз возможных свидетелей, которых, естественно, поблизости не было.

– Имею, – вполголоса ответил на обвинение покойника непарноногий кентавр. – На что я действительно не имею права, так это на то, чтобы держать при себе человека, о котором известно, что он предатель. Так что не обессудь, прапорщик. Надо было меньше курить и активнее шевелить извилинами.

Впереди и справа по борту сквозь мрак и туман слабыми искрами блеснули вспышки маяка. Это был Шикотан – самый южный, лежащий почти на границе с Японией остров Курильской гряды. «Глория» едва заметно накренилась, меняя курс, чтобы обойти остров с юго-востока. Волнение на море мало-помалу усиливалось, и так же, мало-помалу, начинала давать о себе знать морская болезнь. «Кентавр» вытряхнул из тюбика, сунул под язык и старательно рассосал специальную таблетку, а затем, передумав курить на сон грядущий, неровной ковыляющей поступью подстреленного боевого скакуна – топ-топ, стук, стук, топ-топ – направился в свою каюту.



Глава II. Канонирский грот, Коровкин хобот и все остальное

1

Океанский прибой с грохотом разбивался об отвесные, черные, матово лоснящиеся, как вороненая оружейная сталь, скалы. Взбитая чудовищной силой удара в кислородную пену вода, шипя, стекала обратно в море миллионами ручейков и пенных струй и снова, взяв разбег, с пушечным гулом ударялась о каменную твердь. Твердь содрогалась, но стояла, как стояла миллионы лет до и намеревалась простоять миллионы лет после этого момента.

Над скалами, пронзительно крича, носились чайки. Чаек было много. Черные береговые утесы были затейливо изукрашены белыми потеками и пятнами, и хотелось, не прибегая к крутым мерам, собрать всю эту крикливую и дрисливую пернатую сволочь в одну гигантскую проволочную клетку, отвезти эту клетку в самое сердце старушки-Европы, подтащить к входной двери дома самого главного активиста движения «Гринпис» и, загерметизировав периметр, открыть дверцу и запустить эту дико вопящую, воняющую тухлой рыбой, гадящую направо и налево банду туда, где ей, по идее, должны обрадоваться.

Поймав себя на этих человеконенавистнических мыслях, Андрей Липский понял, что остро нуждается в отдыхе. Ему был буквально позарез нужен отпуск – нормальный человеческий отпуск с теплым морем, горячим пляжем, девочками в бикини, «олл инклюзив» и «дьюти фри». Вместо всех этих жизненных благ он имел морскую болезнь, странных компаньонов, один из которых был сопливый мальчишка, а другой вообще неизвестно кто, под завязку загруженное оружием прогулочное судно и затерянный в океанских просторах, сильно обглоданный волнами и временем вулканический островок, к которому «Глория» никак не могла подойти.

– Надо было фрахтовать подлодку, – сказал он Стрельникову, из последних сил сдерживая необоримое желание выпустить на волю свой завтрак. Завтрак состоял из единственной чашки черного кофе без сахара, но легче от этого почему-то не становилось – наоборот, казалось, что тарелка какой-нибудь овсянки сыграла бы роль балласта, вразумив не ко времени взбунтовавшийся вестибулярный аппарат.

– Зачем? – спросил Виктор Павлович.

Он стоял на баке «Глории», опираясь обеими руками на свою знаменитую трость, с таким видом, словно дело происходило где-нибудь на Патриарших прудах. В уголке его рта, дымясь, торчал коротенький окурок сигары. Мельчайшая водяная пыль осколками бриллиантов сверкала на ворсинках его старомодного, с накладными карманами и бронзовыми пуговками, песочного костюма. По всему было видно, что Виктор Павлович и морская болезнь существуют отдельно друг от друга и никогда не пересекаются, как две параллельные прямые в евклидовом пространстве.

– Там меньше качает, – сдавленным голосом сказал Андрей.

– Ничего подобного, – невозмутимо сообщил Стрельников. – На небольших глубинах качка ощущается едва ли не сильнее, чем на поверхности. Вы знаете, что рыбы тоже страдают морской болезнью? Некоторые от нее даже погибают.

– Кто бы сомневался, – с трудом выговорил Липский.

– Подводная лодка – это мысль, – неожиданно поддержал его Женька Соколкин. Он стоял рядом, держась за леер, и выглядел непривычно толстым из-за надетого поверх куртки оранжевого спасательного жилета. – Японцы строили здесь базу для субмарин, помните? Так, может, проход во внутреннюю бухту подводный?

– Отличная идея, – сказал Андрей. Ощущение внутри было такое, словно он позавтракал не чашкой кофе, а здоровенным чаном помоев. – Главное, своевременная. И что теперь – нырять? У нас даже аквалангов нет.

– Акваланги у нас есть, – возразил Стрельников, – но не думаю, что они понадобятся. Даже если допустить, что покойный господин Прохоров доставил золото на остров на субмарине, я очень сомневаюсь, что японцы таким же манером привозили сюда строительные материалы для бункеров и береговых батарей. Я уж не говорю о самих орудиях. Так что надводный проход должен существовать.

– Ваши бы слова да Богу в уши, – произнес Андрей.

– Это беспредметный разговор, вы не находите? – едва заметно пожав плечами, сказал Стрельников. Он вынул изо рта окурок, зачем-то осмотрел его, словно прикидывая, нельзя ли извлечь какую-то пользу из этого пропитанного смолами, смердящего, как переполненная пепельница, тлеющего огрызка, и, придя, по всей видимости, к выводу, что никакой пользы от него нет и не будет, выбросил за борт. – Если придется перетаскивать золото вплавь, мы этим займемся. Золото – это такой металл, который крайне редко валяется под ногами. Чтобы им завладеть, всегда приходится хорошенько потрудиться.

Небрежно уронив под ноги Андрею этот сверкающий перл мудрости, господин Стрельников величаво удалился на капитанский мостик – руководить. «Глория» продолжала упрямо ползти вдоль неприступной береговой линии, отороченной пенным кружевом прибоя. Судно мерно взлетало и опускалось, раскачиваясь на гигантских качелях океана, и казалось, что это не оно, а остров то приседает, то снова встает из воды, словно ему вздумалось поиграть в «Баба сеяла горох».

Андрей ждал, что Женька заговорит с ним о вчерашнем происшествии, поинтересуется, чем кончился разговор с Виктором Павловичем, но младший член концессии не спешил затрагивать эту тему. Собственно, говорить было не о чем, все и так представлялось предельно ясным. Нынче утром Стрельникову, доложили, что один из членов экспедиционной группы, Егор Евсюков по кличке Енот, не явился на перекличку. Его сосед по каюте сообщил, что где-то около полуночи Енот вышел на палубу покурить. Сосед уснул, не дождавшись его возвращения, а проснувшись и обнаружив, что койка Енота пуста, решил, что тот уже встал и покинул каюту. Судно осмотрели от киля до клотика, но Евсюкова так и не нашли. Выслушав неутешительный доклад, господин Стрельников вынес вердикт: несчастный случай. Видимо, заявил он, Енот во время ночного перекура по неосторожности упал за борт и утонул. В связи с этим экипажу и членам экспедиционной группы было в приказном порядке предписано не появляться на палубе без спасательных жилетов и быть предельно осмотрительными – перестать считать ворон, как выразился Виктор Павлович.

Андрей представил себе, как взрослый, тренированный, трезвый мужчина, прогуливаясь в тихую погоду по палубе круизного судна, ни с того ни с сего кувыркается через высокий фальшборт и, не издав ни единого звука, камнем идет на дно, и мысленно пожал плечами. Картинка получалась в меру нелепая, но чего, в самом деле, он ждал от Стрельникова? Что тот посадит шпиона под замок? И что потом – отдать его под суд? Вздернуть на рее? Но реи тут нет, поскольку «Глория» – не парусник, а под суд, если что, придется идти всем скопом, потому что с точки зрения закона все они преступники. Точнее, станут ими в то самое мгновение, когда найдут золото.

«Елки-палки, – подумал он, на минуту забыв даже о морской болезни, – неужели это наяву? Неужели и вправду найдем? Вообще-то, должны, потому что Стрельников не из тех, кто затевает подобные поездки только затем, чтобы подышать свежим воздухом и набраться впечатлений. Да и я сюда, прямо скажем, не за расстройством вестибулярного аппарата ехал…»

«Глория» обогнула небольшой скалистый мысок, и звук, который они слышали уже некоторое время, стал почти оглушительно громким. Это были размеренные, как бой курантов, громовые раскаты, словно где-то неподалеку чокнутый артиллерист, не жалея ни сил, ни снарядов, упорно лупил из пушки в одну точку: зарядил, дернул, выбросил гильзу, зарядил, дернул, выбросил гильзу и снова – зарядил, дернул… Женька первым отыскал источник звука и, вытянув руку, указал на него Андрею. Липский увидел у самой кромки воды низкую каменную арку. Волны захлестывали ее, полностью скрывая из вида, и там, внутри, разбивались о каменную твердь, с орудийным гулом выталкивая наружу воздух.

– Вот он, Канонирский грот! – перекрикивая грохот волн, проорал Женька. – Есть проход! Только как же мы через него пойдем? – добавил он растерянно.

– Есть такое явление природы, называется отлив, – заставив обоих вздрогнуть от неожиданности, сообщил неслышно подошедший сзади Стрельников. Он говорил спокойно, не повышая голоса, но его почему-то было отлично слышно. – Амплитуда приливных колебаний в океане довольно высокая. Сейчас как раз пик прилива, поэтому все, что от нас требуется, это немного терпения. Несколько часов придется подождать, а затем – вперед, на поиски сокровищ! Вы готовы стать богачом, мой юный друг?

– Всегда готов, – отдав пионерский салют, без улыбки ответил Женька.

2

– Ух ты! – изумленно выдохнул Женька Соколкин. – Ничего себе!

Андрей промолчал, хотя в полной мере разделял владевшие юным компаньоном чувства. Вспомогательная береговая батарея, некогда охранявшая выходящее во внутреннюю бухту устье Канонирского грота, являла собой воистину впечатляющее зрелище. Покидая это место, японцы ограничились тем, что сняли с орудий и утопили в лагуне замки. Брошенные побежденными и не пригодившиеся победителям пушки до сих пор стояли на бетонированных орудийных площадках, грозно и бессмысленно уставив на противоположный берег лагуны пятнистые от ржавчины, изглоданные коррозией хоботы. Бетонные траншеи и капониры были заметены пылью пополам с опавшей листвой, и, присмотревшись, Андрей увидел выглядывающий из этого мусора позеленевший, проеденный насквозь круглый бок снарядной гильзы. С флангов батарею прикрывали доты, чьи пустые амбразуры издалека напоминали узкие мертвые глазницы двух погибших на боевом посту циклопов.

Один из бойцов, не снимая рюкзака, спрыгнул в траншею и, пройдя ведущим в тыл позиции коротким ходом сообщения, посветил фонариком в черную квадратную дыру, представлявшую собой вход в блиндаж. Погасив фонарик, он попятился и торопливо выбрался из траншеи.

– Мертвяк, – сообщил он, отряхивая ладони. – Прямо У входа.

– Свежий? – спросил кто-то.

– Да откуда тут свежему взяться! Скелет. Японец, наверное. Петлицы вроде красные. И погоны. Я в кино видел, у них как раз такие были.

– Надо быть внимательнее, Сыч, – подал голос Стрельников. Разговор мгновенно стих, овладевшее публикой оживление пропало, как по мановению волшебной палочки. Сыч поспешно повернулся к Стрельникову лицом и вытянулся по стойке «смирно». – Даже при просмотре художественного фильма нужно фиксировать и запоминать детали, – продолжал Виктор Павлович. – Что петлицы у японцев были красные, вы заметили. А вот погон, да будет вам известно, они не носили. Ну-ка…

Опираясь на трость, он довольно ловко спустился в траншею. Сыч вложил в его требовательно протянутую руку фонарь, и вскоре Стрельников, стоя у входа в блиндаж, осматривал сделанную бойцом находку. Занимался он этим необычно долго, так что Андрей слегка озадачился: на что там смотреть? Скелетов он, что ли, не видел?

– Андрей Юрьевич, – не оборачиваясь, позвал Стрельников, – можно вас на минутку? Взгляните, это довольно любопытно.

Андрей освободился от рюкзака и с неохотой спрыгнул на покрывший бетонное дно траншеи пружинящий ковер мусора и прелой листвы. Стрельников посторонился, освобождая место у входа в блиндаж, и осветил фонарем лежавшие в метре от порога человеческие останки. Скелет, прикрытый истлевшими клочьями обмундирования, лежал ничком, что позволяло видеть зиявшую в облепленном пучками свалявшихся волос черепе дыру.

– Убит выстрелом в затылок, – прокомментировал наблюдаемое явление Стрельников. – Видите, какое аккуратное отверстие? Значит, входное – пуля еще не была деформирована. Но любопытно не это. Взгляните.

Подавшись вперед, он дотянулся кончиком трости до плеча скелета. На плече действительно виднелся погон, и он действительно был красный – точнее сказать, бурый, поскольку время, вода и грязь не пощадили краску. Поддев тростью, Стрельников слегка повернул его к свету, и Андрей рассмотрел на грязно-коричневом фоне тусклые, потемневшие, но все еще ясно различимые буквы: «ВВ».

– Помните свою статью? – негромко спросил Стрельников. – Внутренние войска МВД – так, кажется, говорил ваш свидетель? Мы на правильном пути, Андрей Юрьевич. Люди Прохорова здесь побывали. И, полагаю, не с пустыми руками. Иначе что им тут было делать?

Андрей шагнул вперед, но Виктор Павлович остановил его, преградив дорогу рукой, в которой держал фонарь.

– Не советую, – сказал он и вместо дальнейших объяснений направил луч фонаря в глубь блиндажа.

Андрей испуганно отступил. Увиденное заставляло внести некоторые поправки в терминологию: это был не блиндаж, а орудийный погреб, и притом не пустой. Позеленевшие, покрытые густым слоем пыли и старой паутины снаряды стояли рядами, как солдаты, и было их столько, что, рвани они разом, взрывная волна могла бы донести концессионеров, сопровождающих лиц, а возможно, и «Глорию» до самого Итурупа.

– Предлагаю закончить экскурсию, – сказал Стрельников и выключил фонарь. – До наступления темноты необходимо разбить лагерь. Полагаю, сделать это лучше всего на вершине Меча Самурая. Судя по состоянию береговых укреплений, тамошний командный пункт должен был недурно сохраниться. Если поторопимся, успеем при дневном свете осмотреть местность с господствующей высоты и наметить маршрут предстоящих поисков.

Спорить никто не стал, тем более что тон, которым говорил Виктор Павлович, заведомо исключал возможность дискуссии. Он был не то чтобы приказной и отнюдь не резкий, но какой-то такой, что мысль о неповиновении даже не приходила в голову. И это, по мнению Андрея, служило лишним подтверждением старой, не особенно приятной, но незыблемой истины: есть люди, самой природой предназначенные для того, чтобы командовать и управлять себе подобными.

Перед уходом Женька Соколкин попытался сунуться в орудийный погреб, чтобы посмотреть, на что так долго любовались старшие компаньоны, но бдительный Слон поймал его за штаны, навесил на спину тощий рюкзак и, легонько наподдав коленом пониже поясницы, заставил занять место в колонне.

Они начали подниматься в гору, растянувшись по склону длинной неровной цепочкой. Впереди, положив запястья на висящую поперек груди снайперскую винтовку, легко шагал Моська. По всей длине колонны весело поблескивал, отражая солнечные лучи, вороненый металл автоматных стволов. Рослый, богатырски сложенный Сыч нес на плече ручной пулемет – тот самый, который Женька давеча обнаружил в шлюпке. Здесь, почти на самом дне круглой котловины, бывшей некогда кратером вулкана, сильный океанский ветер едва чувствовался и его слабые дуновения приятно холодили разгоряченную кожу. Под ногами стучали мелкие камешки, поскрипывал вулканический туф; полосы чахлой травы чередовались с твердыми и гладкими, как полированный мрамор, языками застывшей лавы.

Обернувшись, Андрей бросил прощальный взгляд на берег. Недавно покинутая батарея была видна как на ладони, радуя глаз геометрической четкостью линий. Подковообразная форма и выдающиеся вперед, к бухте, орудийные позиции делали ее отдаленно похожей на растянутый в широкой, от уха до уха, ухмылке щербатый рот. Поймав себя на этом сравнении, Андрей сообразил, что покойный полковник Прохоров подразумевал под упоминавшейся в пояснительной записке на полях карты Лыбой. «Наверх от Лыбы», – было написано там, и Андрей подумал, что на этом пункте инструкции невидимые чернила смело можно было сэкономить: с берега бухты, в какую сторону ни пойди, путь лежал только в гору.

Метрах в двадцати от берега из воды выглядывал ржавый остов лежащего на боку катера, а на самом берегу, четко выделяясь на фоне черной вулканической гальки, белели перевернутые днищем кверху шлюпки, которые люди Стрельникова, пыхтя и матерясь, оттащили как можно дальше от края воды, чтобы не унесло приливом. Канонирский грот оказался чересчур низким и мелководным для «Глории», и после короткой разведки Стрельников принял решение высаживаться на шлюпках. «Глория» стала на якорь, отойдя на безопасное расстояние от грозных береговых скал, и отсюда, с внутренней стороны неровного каменного кольца, ее было не разглядеть.

Впереди, над уже недалеким гребнем пологой гряды, неровным конусом маячила верхушка Меча Самурая. По мере подъема ветер усиливался; медленно карабкающаяся по склону цепочка навьюченных оружием и амуницией людей вызывала вполне определенные ассоциации. «…И круглые сутки нас смерть сторожит, и остров тот жуткий навстречу бежит», – вспомнилось вдруг давно, казалось бы, забытое. И, поддавшись настроению, Андрей тихонечко пропел:



Здесь кровью корсаров

Пропитан песок,

Из сотни ударов