Да, принять окончательное решение оказалось неимоверно тяжело, и в минуты слабости княжна тихо радовалась тому обстоятельству, что еще не достигла совершеннолетия. Для того и положен этот рубеж, поняла она, чтобы умный человек мог не спеша подумать, как ему быть с собой и с другими, а дурак чтобы как можно позже получил право портить жизнь себе и людям...

— Ну, полно, — уже гораздо мягче сказала она горничной. — Полно плакать, никто тебя не гонит. Однако же согласись, приятно знать, что в любую минуту можешь уйти, коли захочешь. И замуж выйти, за кого сердце велит, а не за того, кого барыня выберет. Хорошо ведь, правда?

Дуняша немедля зарделась и прикрылась от стыда ладошкой. Княжна вздохнула: ну форменная дура. Добрая, работящая, ласковая, но ведь глупа как пробка! Стоит ли, в самом деле, доверять ей право распоряжаться собственной судьбой? Она ведь может ею так распорядиться, что после без слез не глянешь...

— Никита-егерь сказывал, — шмыгая носом, проговорила Дуняша, — что вокруг Черного озера кто-то шастать повадился.

Княжна удивленно подняла брови, не в силах понять причину такого резкого перехода, но потом вспомнила, что егерь Никита дважды сватался к ее горничной и дважды получал от ворот поворот. Егерь, однако, не сдавался, и, похоже, дело понемногу шло на лад: упорство жениха, как видно, льстило Дуняше. «Надо присматривать себе новую горничную», — подумала княжна. Но тут до нее наконец дошел смысл только что произнесенных Дуняшей слов.

— Вокруг Черного озера? — переспросила она. — И кто же там, гм... шастает? Медведь?

— Да какой медведь, ваше сиятельство! Боже сохрани! Медведи верхами не ездят, а этот конный... Никита следы видел.

— Так это, верно, моей лошади следы, — с некоторым смущением сказала княжна. — Я там часто бываю. Красиво там, на Черном озере. Тихо.

Дуняша махнула ладошкой, словно отгоняя муху.

— Про вас известно, — сказала она. — Вы — другое дело. Никита — он следы читает не хуже, чем вы, ваше сиятельство, буквы в своих книжках. Другая лошадь, и человек другой. Сапоги он носит офицерские, большие и, Никита сказывал, сигары курит.

— Ах, сигары! Да, верно, сигар я не курю. Мне больше нравится трубка.

Дуняша прыснула в кулак, вообразив себе молодую княжну с большой трубкою в зубах.

— Вы все шутите, ваше сиятельство. А вдруг это злодей какой? Как выскочит из леса, и прямо на вас! Страсть! И охота вам на это озеро ездить, когда в парке пруд есть! Я по весне бегала туда поглядеть, так и двух минут не пробыла, до того место глухое, страшное. Так и мерещится, что из леса вот-вот какое-нибудь чудище вылезет.

— Тебе не стыдно ли чудищ бояться? — спросила княжна с улыбкой, желая поскорее сгладить неприятное впечатление, оставшееся у нее от этого разговора.

Увы, вышло только хуже.

— Что вы, ваше сиятельство! — округлив глаза, воскликнула Дуняша. — Как же их не бояться-то? Их только святые не боятся. Да еще, сказывают, колдуны, ворожеи.

И посмотрела на княжну с непонятным выражением — не то жалости, не то испуга, не то и того и другого. Поймав на себе этот взгляд, Мария Андреевна почувствовала растущее раздражение против этой девчонки, смевшей мысленно осуждать свою госпожу, которая, видите ли, не разделяла ее глупых суеверий и страхов. Резкие слова вскипели в ее душе, но княжна промолчала, очень своевременно вспомнив, что точно так же, бывало, гневался ее покойный дед, старый князь Александр Николаевич. Пятиминутная беседа на отвлеченные темы с кучером или камердинером Архипычем могла испортить ему настроение на полдня. «Что за народ! — восклицал после князь, расхаживая из угла в угол и нещадно дымя сигарой. — Дурак народ, ей-богу, дурак! Так бы и дал в ухо, да неохота грех на душу брать. Разок дашь — совестно, другой дашь — вроде ничего, а после десятого, глядишь, и вовсе привыкнешь. Это, душа моя, подлость — бить того, кто ответить тебе не может. А хуже того, что подлость сия совершенно бесполезна. Бей ты его или не бей, а умнее он от твоих тумаков все едино не сделается. Ученьем глупость искореняется, а от кнута, наоборот, только крепнет».

— Учить тебя надобно, — сказала княжна, справившись с раздражением. — Буду я тебя, Дуняша, учить.

— Ворожбе? — в глазах горничной вспыхнул огонек боязливого интереса. — Ворожбе, ваше сиятельство?

— Тьфу, — уже совершенно как старый князь сказала Мария Андреевна. — Грамоте! Грамоте надобно учиться! С нею никакие чудища не страшны.

«Ну да, — подумала она про себя, — конечно. Не страшны, как же. Какие-нибудь драконы вроде тех, что изображены на иллюстрациях к рыцарским романам, может быть, не страшны. А как насчет драгун? Французских драгун в синих мундиpax с красными отворотами, в хвостатых касках, с широкими острыми саблями? Как насчет капитана французской гвардии Виктора Лакассаня, которого вы, ваше сиятельство, закололи собственной рукой? Как насчет кузена Вацлава Огинского, этого подлеца, пана Кшиштофа? Как насчет бандита Васьки Смоляка, который каких-нибудь полгода назад вовсю бесчинствовал в окрестных лесах? Это ли не чудовища? Или, как выражается Дуняша, чудища...»

— Ну да, — вслух повторяя мысли Марии Андреевны, пренебрежительно промолвила Дуняша. — Скажете тоже, ваше сиятельство. Вот отец Евлампий давеча на проповеди сказывал, что нашему мужицкому сословию грамота без надобности. От нее, сказывал, брожение умов происходит и эти, как их... сомнения.

— Гм, — сказала княжна и сделала в памяти зарубку: поговорить с отцом Евлампием. До сих пор духовная и светская власти во владениях князей Вязмитиновых жили в мире и относительном согласии, и вот, поди ж ты! Не успела княжна всерьез задуматься о том, чтобы основать школу для деревенских ребятишек, как тишайший батюшка, до сего дня бывший ей другом и духовным наставником, вдруг, будто шилом его ткнули, принялся гнуть свою линию, и притом в прямо противоположном направлении.

Затем мысли княжны вполне естественным образом перескочили со строптивого отца Евлампия на то, что сказала минуту назад Дуняша — не про грамоту, конечно, и даже не про незнакомца, который повадился курить свои сигары на берегу Черного озера, нарушая тем самым уединение Марии Андреевны, а про ворожбу. Похоже, горничная и впрямь верила, что молодая хозяйка способна научить ее этому старинному искусству. Следовательно, среди дворни княжна слыла ворожеей — то есть, иначе говоря, колдуньей. Ведьмой, вот кем они ее считали. Очень мило! Для соседей она — полоумная сумасбродка, место коей в монастыре или в богадельне, для дворовых людей — ведьма, а для отца Евлампия — нарушительница спокойствия, задумавшая отвратить своих крепостных от истинной веры и наставить на путь сомнения и греха. Даже Петр Львович Шелепов, старинный друг семьи, которого в детстве она звала дядечкой, был заметно напуган, когда она заговорила с ним не как жеманная пустоголовая барынька, а как разумный человек. Он, бедняга, уж и не чаял поскорее отсюда убраться... Очень, очень мило!

Она почувствовала, как внутри поднимается фамильное упрямство, часто заставлявшее ее предков идти наперекор всему — судьбе, року, общественному мнению и начальственным предписаниям. Если бы княжна уже имела законное право неограниченно распоряжаться своим состоянием, судьба принадлежавших ей крепостных была бы решена немедля, сию минуту, и для того, чтобы сделаться вольными людьми, им понадобилось бы ровно столько времени, сколько заняло бы подписание необходимых бумаг. «Я вам покажу ведьму, — подумала княжна, волевым усилием разглаживая образовавшуюся между бровей сердитую складочку и ласково улыбаясь Дуняше, которая снова принялась щебетать, пересказывая сплетни — что-то про соседа, графа Курносова, про княгиню Зеленскую и ее дочерей — Елизавету, Людмилу и Ольгу... — Я вам покажу сумасшедшую!»

В следующее мгновение только что произнесенные горничной слова дошли наконец до сознания княжны, прорвавшись сквозь мутную пленку гнева, затянувшую перед нею мир. Мария Андреевна по горячим следам восстановила сказанное горничной у себя в памяти и не поверила себе — настолько дико это ей показалось.

— Погоди, — перебила она Дуняшу, которая уже пересказывала подробности ссоры камердинера старого князя Архипыча и стряпухи Степаниды. — Постой, что ты такое сказала про графа Курносова?

— Так нешто вы не знаете? — удивилась горничная. — Я думала, знаете... Курносов-то граф Курносовку свою продал со всеми мужиками. Как есть продал! Княгиня Зеленская там теперь хозяйка.

— Княгиня? — переспросила княжна. Она почти не слышала собственного голоса, так сильно грохотал в ее ушах внезапно усилившийся пульс. Частые глухие удары гудели, как набат, и казалось, сотрясали все ее тело. Княжна без нужды протянула руку и потрогала занавеску на окне. Рука, к счастью, нисколько не дрожала. — Княгиня, ты говоришь? А что же князь Аполлон Игнатьевич?

— Их сиятельство тоже при них, — с непонятной интонацией доложила Дуняша. Казалось, она вот-вот прыснет в кулак. — Только они, князь-то, у княгини Аграфены Антоновны вроде как в немилости нынче ходят, так что хозяйка в поместье, сказывают, они, их сиятельство княгиня Зеленская.

— Но-но, — автоматически окоротила ее княжна. — Коли на волю не хочешь, так веди себя как подобает. Язык-то не распускай, не то продам княгине. Она тебя быстро научит, как себя вести.

Она мгновенно пожалела о сказанном, потому что веселое веснушчатое лицо Дуняши снова побледнело и вытянулось, как от пощечины. Горничная молча согнулась в поклоне, комкая в ладонях подол передника; забытая метелка из перьев ненужно и глупо торчала у нее под мышкой. Княгиня Зеленская была широко известна как большая любительница изводить домашнюю прислугу и вообще всех, до кого могла дотянуться; кроме того, во время зимовки в N-ске Дуняша уже имела сомнительное удовольствие познакомиться с княгиней и тремя ее дочерьми лично.

— Прости меня, Дуняша, — взяв себя в руки, мягко произнесла княжна. — Я сказала не подумав. Ты мне самой еще понадобишься. Однако, я вижу, в услужение к княгине Зеленской ты не хочешь. Неужто приятнее служить ведьме, про которую все говорят, что она не в себе?

«Что я говорю? — подумала она, с отвращением чувствуя на своем лице болезненную кривую улыбку. — Кому я это говорю? И, главное, зачем? Она же меня просто не поймет, не может понять... Видно, я и впрямь повредилась рассудком. Да оно и немудрено, с такими-то новостями... Ах, княгиня! Подумать только, какой напор, какая целеустремленность, какая спешка!»

Дуняша бросилась на колени, ловя губами руку Марии Андреевны.

— Матушка, заступница! — с плачем воскликнула она. — Что ж вы такое про себя говорите? Разве ж так можно? Да я за вас в огонь! Кровь по капельке отдам, благодетельница наша!

Не дав своему лицу сложиться в брезгливую гримасу, княжна мягко высвободила руку.

— Ну, довольно, ступай. Передай Василию, чтоб запрягал коляску, мне в город надобно. После ступай ко мне, найди мою старую шаль с бахромой и возьми себе. Это подарок. Молчи, не благодари. Лучше ступай скорее, я тороплюсь.

Дуняша убежала, громко стуча босыми пятками. Коляску подали скоро — не так скоро, как хотелось бы сгоравшей от болезненного нетерпения княжне, но все-таки много скорее, чем обыкновенно.

В городе княжна провела совсем немного времени — ровно столько, сколько потребовалось старому еврею-ювелиру, чтобы справиться с удивлением и выполнить ее мелкий, но весьма необычный заказ. Принимая изготовленную им безделушку и вешая ее на шею, Мария Андреевна поймала на себе озадаченный взгляд старика и подумала, что теперь по городу пойдет гулять новая сплетня о скорбной умом княжне Вязмитиновой. Впрочем, ей это было безразлично, особенно теперь, когда у нее хватало иных проблем и неприятностей.

Когда коляска княжны проезжала по главной улице, Марии Андреевне неожиданно поклонился стоявший на пороге гостиницы статный офицер в форме гвардейского гусара. Левый глаз этого белокурого красавца был закрыт черною повязкой, напомнившей княжне светлейшего князя Михаилу Илларионовича; левая рука лейб-гусара висела на перевязи, но золотистые, цвета спелой пшеницы, усы при этом все равно воинственно топорщились над пунцовыми, твердо очерченными губами. Живые темно-карие глаза составляли непривычный контраст со светлыми локонами; гусар был несомненно красив, но решительно незнаком Марии Андреевне. Посему она сочла возможным не отвечать на приветствие и проехала мимо, удостоив скучавшего на крыльце пана Кшиштофа Огинского лишь беглым взглядом из-под полуопущенных ресниц. «Хороша, дьяволица!» — сказал вслед княжеской коляске пан Кшиштоф и, бренча шпорами, вошел в полумрак обеденной залы.

По дороге домой княжна велела кучеру заехать в деревню: ей вдруг пришло в голову повидать егеря Никиту и самой расспросить о следах, якобы найденных им у озера. Здесь ее поджидала очередная новость — само собой, неприятная. Выяснилось, что егерь не более часа назад был найден убитым в версте от Черного озера. Егеря лишили жизни посредством какого-то тяжелого и острого предмета — вернее всего, косы или сабли, поскольку никакое иное орудие не смогло бы так глубоко разрубить шею несчастного Никиты, что голова его почти отделилась от тела.

Взглянув на тело, княжна вскочила в коляску и велела, не заезжая домой, гнать к озеру. Увы, ее надежда отыскать следы оказалась тщетной: все они были затоптаны крестьянскими лаптями и копытами лошади, тащившей телегу, на которой увезли покойника.

Глава 6

Оконные стекла сначала посерели, а затем начали наливаться густой вечерней синевой. Хозяин, шаркая ногами, прошелся по зале, зажигая свечи. Стекла сразу почернели, и в них, как в мутном зеркале, неясно отразилась вся убогость харчевни, чудом уцелевшей во время страшной битвы за Смоленск, тогда как многие гораздо более красивые и прочные строения в тот недоброй памяти день сгорели дотла.

Пан Кшиштоф по обыкновению устроился за отдельным столиком в самом темном углу. Перед ним стояла бутылка вина в окружении нехитрой закуски; в руке пана Кшиштофа дымилась трубка. Огинский время от времени посасывал длинный чубук и, скучая, прислушивался к разговорам завсегдатаев, мысленно проклиная скупость Мюрата, снабдившего его деньгами в количестве явно недостаточном для того, чтобы поселиться в месте более приличном, чем этот клопиный вольер.

Увы, клопы были не самым большим недостатком гостиницы, которую почтил своим вниманием самозваный лейб-гусар. Главная беда заключалась в том, что приличные люди сюда практически не заглядывали, так что узнать что-либо о княжне Вязмитиновой, сидя здесь и подслушивая чужие разговоры, не представлялось возможным. Да, имя княжны то и дело мелькало в наполнявшем темноватую залу гуле голосов, но толку от этого было мало: о княжне говорили люди, имевшие о ней смутное представление и вряд ли хоть раз видевшие ее своими глазами; сплетни же, столь сладострастно повторяемые этими подвыпившими болтунами, обычно не содержали в себе ничего нового и тем более полезного.

Говорили, что княжна повредилась рассудком; говорили, что завела у себя в усадьбе совершенно дикие, ни с чем не сообразные порядки, что знается с дьяволом, читает непотребные книги, писанные безбожными англичанами, одевается как мужчина, по-мужски ездит верхом и каждое божье утро палит у себя на заднем дворе из ружей и пистолетов, распугивая все живое на пять верст в округе. Говорили также, что безумная княжна почти никого не принимает у себя в доме, сама выезжает в свет очень редко и что над нею в ближайшее время непременно будет учреждено опекунство, ибо нельзя же, в самом деле, позволять ей безумствовать и дальше!

Таинственным полушепотом передавались подробности так называемых безумств княжны Вязмитиновой. Подробности эти были таковы, что пан Кшиштоф, недурно знавший Марию Андреевну, уже со второго слова переставал слушать: рассказчики несли явную чушь, совершенно лишенную смысла и наверняка сочиненную скуки ради завистливыми провинциальными барыньками.

Впрочем, в этом потоке пустопорожней болтовни изредка попадались крупицы любопытной информации. Так, пан Кшиштоф был несколько встревожен слухом о приобретении имения графа Курносова почтенным семейством князя Зеленского — тем самым семейством, к коему бравый лейб-гусар с некоторых пор имел самое непосредственное отношение. Сия новость означала, что отныне ему придется передвигаться по городу и его окрестностям с большой оглядкой: зная княгиню Аграфену Антоновну, можно было не сомневаться, что она не остановится ни перед чем, дабы вернуть беглого зятя в лоно покинутой им семьи. Даже если бы княгиня алкала мести, ей не удалось бы придумать для пана Кшиштофа худшей казни: одна лишь мысль о возвращении в объятия своей любвеобильной супруги Ольги Аполлоновны заставляла его мученически закатывать глаза и покрываться холодной испариной.

Но, в конце концов, не к этому ли он готовился, отправляясь в Смоленск? Всех этих и многих других неприятностей пан Кшиштоф ждал заранее, был к ним готов и знал, как избежать большинства из них. Много хуже было другое: молва прямо связывала спешный переезд семейства Зеленских в Смоленскую губернию со скоропостижной кончиной опекуна княжны Вязмитиновой, графа Федора Дементьевича Бухвостова. Уж теперь-то, говорили злые языки, княгиня своего не упустит! Как пить дать наложит она свои загребущие лапы на вязмитиновские деньги, говорили они и при этом алчно потирали руки, как будто такая перспектива сулила какие-то выгоды им самим.

Вот это уже и в самом деле было дурно. Пан Кшиштоф хорошо изучил крокодилий характер Аграфены Антоновны Зеленской и потому знал: если она получит опекунство, его задача сделается невыполнимой. Возле каждого плодового дерева и каждого картофельного куста будет поставлен часовой с ружьем, всякий гриб в лесу непременно возьмут на строгий учет, а Черное озеро, прах его побери, обнесут трехсаженным забором и пустят голодных волкодавов, дабы местные мужики не ловили рыбу без барского соизволения...

Анализируя слухи, Огинский пришел к весьма неутешительному выводу: на сей раз княгиня Зеленская, увы, имела все шансы добиться желаемого. Если бы он только мог, то непременно помог бы княжне Марии избежать цепких паучьих объятий Аграфены Антоновны — помог бы лишь затем, чтобы после погубить ее. Но вот именно — если бы!... Помешать княгине Зеленской интригами и ложью добиваться своего пан Кшиштоф был не в состоянии. Разве что застрелить ее в упор, когда она станет прогуливаться по своему новому саду?

Пан Кшиштоф затянулся трубкой и, поерзав на стуле, задвинулся еще глубже в тень. Все, решительно все было не так, как надо; даже его блестящий мундир лейб-гусара в этом клопином гнезде оказался не к месту: пан Кшиштоф чувствовал себя в нем среди постояльцев как попугай, ненароком затесавшийся в воробьиную стаю. Он весь блистал, переливался, позвякивал и привлекал к себе любопытные взоры. Впору было съезжать отсюда, но куда?! На приличную гостиницу денег уже не осталось; по той же причине, да еще из опасения нарваться на знакомых, пан Кшиштоф не отваживался посещать дворянское собрание, где, верно, смог бы раздобыть побольше новостей об интересующих его людях.

Словом, прежде всего остального ему нужны были деньги — живые, настоящие деньги, а не тот призрак грядущего богатства, коим поманил его гораздый на пустые обещания Мюрат. Никто не рассчитывал, что ему придется задержаться в здешних краях на столь длительный срок, потому и деньги кончились много раньше, чем пан Кшиштоф успел по-настоящему оглядеться.

И стоило лишь ему об этом подумать, как в двери, пригибаясь, шагнул человек, которого пан Кшиштоф прежде здесь ни разу не встречал и который появился как нельзя более кстати. Одет он был в форму поручика Ахтырского гусарского полка — тоже весьма представительную, но, конечно, много менее яркую и блестящую, нежели та, в которой щеголял Огинский. На боку у него, как полагается, болталась тяжелая сабля с тусклым офицерским темляком; при ходьбе поручик заметно прихрамывал и опирался на толстую полированную трость с рукояткой в виде собачьей головы. Рукоятка трости блестела щедрой позолотой, а может быть, и вовсе была золотой; надменно оттопыренная нижняя губа, а также верхняя, на коей, вопреки всеобщей кавалерийской моде, не усматривалось даже намека на усы, ясно говорили о пренебрежении, которое сей рубака испытывал к мнениям света.

В мозгу бывалого карточного шулера промелькнула осторожная мысль: а может быть, не стоит рисковать? Если выпить с этим фатом вина, подружиться, а потом попросить в долг, то он, верно, даст. Обыграть его будет нетрудно; ну а вдруг да заметит плутовство? Тогда, пожалуй, без дуэли не обойдется, и даже фальшивые раны не помогут...

Впрочем, мысль эта, хоть и вполне здравая, была настолько чужда натуре пана Кшиштофа, что он почти не обратил на нее внимания. Просить и кланяться было ниже его шляхетского достоинства — так, во всяком случае, ему казалось в данный момент. Поэтому, когда ахтырец, громогласно потребовав для себя комнату, оглядел залу в поисках свободного места, пан Кшиштоф привстал и приветственно помахал рукой.

Изобразив на лице приятное удивление, поручик приблизился к столу пана Кшиштофа и сел, громыхая саблей. Он был смугл и черноволос — видно, не обошлось без восточных кровей. При виде собрата по оружию надменность сразу же сбежала с его лица. Спросив вина, поручик слегка наклонил голову в сторону Огинского.

— Ахтырского гусарского полка поручик Юсупов, — отрывисто представился он, сверкая черными, как спелые вишни, слегка раскосыми глазами. — Дьявольски рад встретить в этой дыре своего брата-гусара. Эк нас с вами занесло, вы не находите? Впрочем, пардон, я, кажется, недостаточно учтив.

— Оставьте церемонии, поручик, — благожелательно произнес пан Кшиштоф, ненавязчиво выставляя на свет майорские нашивки и тихонько позванивая орденами. — У меня секретов нет. Проигрался, видите ли, в пух и прах, вот и пришлось сменить квартиру. Лейб-гвардии Его Императорского Величества Гусарского полка майор Студзинский, к вашим услугам. Нахожусь, как видите, в отпуску по ранению. Да и вы, судя по вашей трости, приехали отнюдь не по служебной надобности.

— Шальная пуля, — небрежно сказал поручик и нетерпеливо огляделся в ожидании заказанного вина.

Пан Кшиштоф щедро плеснул ему из своей бутылки.

— А я, не поверите, угодил под картечь, — сообщил он. — Так глупо! Но позвольте, — воскликнул он, меняя тему разговора, дабы не вдаваться в излишние подробности, — вы сказали — Юсупов? Уж не из князей ли Юсуповых?... Простите мне мою нескромность...

— Пустое, — усмехнулся поручик с княжеской фамилией. — Именно из князей, да только, гм... Словом, я бастард, так что ни титула, ни состояния у меня, как вы сами понимаете, нет. Князь, мой отец, весьма ласков со мною и редко отказывает мне в деньгах, но в остальном я, можно сказать, никто.

— Так уж и никто! — воскликнул пан Кшиштоф самым дружеским тоном, на какой был способен. — Вы герой, проливший кровь за Отечество! Это ли не самый высокий из титулов?

Поручик криво усмехнулся бритым ртом и залпом осушил бокал.

— Ужасающая дрянь, — поделился он с «майором Студзинским» только что сделанным наблюдением. — А что до титула, пролитой крови и всего прочего... Вы, конечно, кругом правы, да только титул, вами упомянутый, немногого стоит в глазах Отечества и государя. Возьмите хоть мужиков, без горячего участия коих никогда бы нам не выиграть этой войны. Что они получили за свое беззаветное служение России? «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду от Бога», — нараспев процитировал он указ государя, опубликованный по окончании зимней кампании 1812 года, и вдруг положил на стол рядом с бутылкой руку, мастерски свернутую в кукиш. — Иными словами, вот что они получили! То же и со мной, господин майор, только я не жалуюсь, потому что — офицер и, как ни крути, дворянин.

Пан Кшиштоф испуганно махнул в его сторону здоровой рукой — то есть той, которая не висела на перевязи, — внимательно вглядываясь в лицо собеседника. Похоже, тот был изрядно навеселе и намеревался сегодня надраться вдрызг, до полного беспамятства. «Что ж, приятель, — подумал пан Кшиштоф, внутренне потешаясь, — придя в себя наутро, ты будешь изрядно удивлен... Не будь я Огинский!»

— Тише, сударь, тише, — сказал он, наклонясь к поручику через стол. — Вы, я вижу, смутьян и вольнодумец!

— Пустое, — произнес поручик, который, похоже, очень любил это словечко и характеризовал им едва ли не каждое явление в жизни. — Я вижу, майор, — продолжал он, когда половой удалился за новой бутылкой, — вы — мой единомышленник, хоть и боитесь пока в этом признаться. Пустое, не возражайте! Давайте-ка лучше выпьем, а после составим политический заговор и р-р-раз-несем вдребезги эту гнусную... нет, не бледнейте, не империю... эту гнусную харчевню!

И он расхохотался, весьма довольный своею шуткой, которая даже не отличавшемуся верноподданническими чувствами пану Кшиштофу показалась более чем рискованной. Впрочем, для Огинского это был отличный повод перейти непосредственно к интересующему его делу.

— Полно, поручик, — сказал он и похлопал Юсупова по руке, сжимавшей бокал. — Полно вам, право! Заговор мы с вами составим после. А пока что не составить ли нам партию в карты? Давайте поднимемся в мой номер, там нам никто не помешает.

Поручик принял это предложение с энтузиазмом, встал, опрокинув стул, и, прихватив со стола бутылку, неверными шагами двинулся навстречу своей погибели.

Очутившись в номере пана Кшиштофа, он, казалось, немного протрезвел и даже высказал удивление по поводу предложения Огинского.

— Ведь вы же сами сказали, что продулись в пух и прах, — заметил он, небрежно вертя в руках свежую, еще не распечатанную колоду. — Или мы, как недоросли в детской, станем играть на три желания?

— Не извольте беспокоиться, — ответил пан Кшиштоф, бросая на стол мятую растрепанную пачку казначейских билетов. — Продулся, это верно, но не до конца. Мой партнер, настоящий шпак из местных худородных дворянчиков, испугался и прервал игру самым постыдным образом, сославшись при этом на какой-то вздор. У нас в гвардии такого не заведено, но что возьмешь со штатского, который и пистолета-то в руках не держал, не говоря уже о сабле! Впрочем, мне грех жаловаться. Фортуна в тот вечер стояла ко мне спиной, так что я имел верные шансы остаться без гроша в кармане.

— А сегодня? — с треском распечатывая колоду, поинтересовался Юсупов. — Как вы думаете, каким местом она повернется к вам сегодня?

Он ловко, почти не глядя, тасовал карты. Руки у него так и мелькали, карты мелькали тоже, и пан Кшиштоф наблюдал за этим мельканием со все возрастающей тревогой.

— Лицом, — ответил он с уверенностью, которой не испытывал, и заставил себя отвести взгляд от порхающих в ловких пальцах карт. — Сегодня, поручик, я намерен как следует, рассмотреть ее очаровательную улыбку, а также грудь и все прочее, что у нее расположено спереди. Вам же я предоставлю отличную возможность полюбоваться ею с тыла. Говорю вам как опытный человек, зад у нее просто восхитительный!

— О, эти дивные очертания мне знакомы не хуже вашего, — заверил его поручик Юсупов и стал сдавать. — Что ж, на то и игра. Не так ли, господин майор?

— Давайте без чинов, — предложил пан Кшиштоф и взял карты.

Поначалу он осторожно прощупывал партнера, то немного выигрывая, то уступая выигрыш Юсупову, дабы подогреть его азарт. Вино лилось рекою, и поручик то и дело жадно припадал к этой реке, словно был верховой лошадью, на которой проскакали сорок верст без единой остановки. Пан Кшиштоф пил мало — больше делал вид, что пьет. Юсупов пьянел на глазах, азартно вскрикивал, когда к нему шла карта, и горестно стонал, когда она к нему не шла. В процессе игры они как-то незаметно перешли на «ты»; но еще скорее, чем это произошло, пан Кшиштоф с удивлением и радостью обнаружил, что мастерство его визави ограничивается единственно умением ловко тасовать колоду и картинно сдавать карты. В остальном же Юсупов был еще худшим игроком, чем князь Аполлон Игнатьевич Зеленской, коего пан Кшиштоф в свое время недурно пощипал за карточным столом.

Табачный дым плотным серым облаком висел под потолком, за окном стрекотали одуревшие от тепла ночные насекомые, пахло трубочным табаком, вином и сальными свечами. Звеня, прыгало по голой столешнице золото, шуршали передвигаемые с одного конца стола на другой ассигнации. Поручик играл из рук вон плохо; он был настолько глуп и наивен, что почти не отрывал взгляда от своих карт, тем самым предоставляя пану Кшиштофу возможность творить, что ему заблагорассудится.

И Огинский творил. Окончательно уверившись, что Юсупов скорее даст себя убить, чем по собственной воле прервет игру, пан Кшиштоф начал понемногу прибегать к помощи запасной колоды, без затей укрытой в перевязи, на которой висела его якобы раненая рука. Юсупов ничего не замечал, и лжемайор принялся бесстыдно и методично раздевать его до нитки. Никогда до сего дня пан Кшиштоф не работал в таких удобных, располагающих к успеху условиях. Партнер его был полный, законченный дурак, и при этом вокруг не усматривалось никого, кто мог бы заметить примитивные махинации Огинского и учинить скандал. Пан Кшиштоф почувствовал настоящее вдохновение. Он мог бы выиграть у этого человека миллионы, и тут...

Тут его неожиданно постигло ужасное разочарование. Проиграв каких-нибудь двести рублей, франтоватый поручик вдруг потребовал перо и бумагу для составления долговой записки. Огинский ошалело заморгал на него глазами, не в силах поверить, что вечер, начавшийся столь удачно, завершился с таким мизерным результатом. Двести рублей! Тоже деньги, конечно, но их можно было выиграть между делом, даже не поднимаясь в номер. Двести рублей... Тьфу!

— Как же так, брат Юсупов? — растерянно спросил он, чувствуя, что дурно владеет своим лицом, и радуясь тому обстоятельству, что поручику сейчас не до физиогномических наблюдений. — Ты, я вижу, уже спекся?

— Я же не отказываюсь играть, — на мгновение обретая прежнюю надменность, ответил Юсупов. — Я, брат Студзинский, долги свои привык отдавать до копейки. Да я, может, еще отыграюсь. Фортуна — девка переменчивая.

— Да какая там девка, — фыркнул пан Кшиштоф единственно с целью поддержать разговор. — Сколько веков она мужикам головы-то кружит? Разве можно при таких условиях девицею остаться?

— Так я же не сказал — девица, — бойким почерком строча записку на листе скверной гостиничной бумаги, резонно возразил Юсупов. — Я так и сказал — девка. Кокотка непотребная... Ну, сдавай, что ли? Не бойся, Студзинский, за мной не заржавеет! Ежели не отыграюсь, напишу отцу. Месяца не пройдет, как деньги будут у тебя в кармане.

«Да меня-то через месяц тут уже не будет», — кисло подумал пан Кшиштоф, но промолчал. Менее всего ему сейчас хотелось вступать в какие-то сложные переговоры, обмениваться несуществующими почтовыми адресами и выслушивать заверения в том, что деньги будут ему непременно высланы в самое ближайшее время. Может, Юсупов и не врал, утверждая, что готов вернуть долг, да только кому он его вернет? Куда вышлет — в ставку Мюрата? Ох, Езус-Мария, и надо же было так вляпаться!...

Нехотя сдал пан Кшиштоф карты и стал играть — лениво, без прежнего огня, без вдохновения и даже без интереса. Какой прок от выигрыша, который ты не можешь получить? То-то и оно, что никакого... Эта игра не представляла для пана Кшиштофа даже спортивного интереса. Юсупов был таким скверным игроком, что оттачивать на нем свое мастерство казалось пустой тратой времени.

По перечисленным выше причинам пан Кшиштоф играл в четверть силы, заботясь только о том, чтобы ненароком не проиграть живых денег. Но фортуна, как видно, и впрямь решила сегодня повернуться к нему лицом; впрочем, могло оказаться, что она просто обиделась на Юсупова, вслух обозвавшего ее непотребной девкой. Так или иначе, но даже без помощи махинаций, столь привычных пану Кшиштофу, козыри валом валили к нему в руки. Юсупов все строчил и строчил бесполезные записки; после двух часов ночи он перестал пить и начал понемногу покрываться нездоровой бледностью, однако упорно продолжал играть, проигрывая раз за разом и все время с тупым упорством помешанного увеличивая ставки, — видно, надеялся отыграться одним махом.

Пан Кшиштоф автоматически подсчитывал в уме свой выигрыш и, когда тот достиг двадцати пяти тысяч, едва не разразился горьким смехом: вот уж, действительно, повезло! Выиграть целое состояние и не иметь возможности получить что бы то ни было сверх жалких двухсот рублей — это ли не везение?! Везение, да еще какое! Как раз в стиле пана Кшиштофа Огинского — рыцаря, лишенного наследства... Если так пойдет и дальше, решил он, то можно будет никуда не уезжать. Получить с этого дурака тысяч пятьдесят, прикупить пару деревенек, жениться на какой-нибудь уродине наподобие княжны Зеленской и жить себе тихонько, понемногу забывая маршала Мюрата, но все время помня о Черном озере...

Мысль о женитьбе на какой-нибудь местной толстухе была исполнена горькой иронии, но она вдруг показалась пану Кшиштофу любопытной. «Почему же непременно на толстухе?» — подумал он, принимая от Юсупова карту и замечая при этом, как дрожит сжимающая колоду рука. — Почему обязательно на уродине? Ведь есть же весьма привлекательные девицы, да притом богатые и с титулом. Взять, к примеру, эту чертовку, княжну Вязмитинову...\"

Где-то в глубине сознания забрезжил смутный проблеск спасительной идеи, и по мере того, как идея эта обретала все более ясные очертания, угасший было интерес пана Кшиштофа к игре начал разгораться с новой силой.

Выиграв сто тысяч, Огинский сбился и перестал считать. Игра продолжалась, и, когда за окнами затеплился серенький рассвет, пан Кшиштоф предложил прервать игру и подсчитать итог. Он чувствовал, что с Юсупова довольно: если бы не дрожь в руках и лихорадочный блеск глубоко запавших, обведенных темными кругами глаз, его можно было бы принять за покойника. Еще немного, и бедняга может умереть по-настоящему, не выдержав горечи столь сокрушительного разорения. Может, старый князь Юсупов и богат, но вряд ли он согласится выложить такие огромные деньги, дабы покрыть карточный долг своего побочного сына. А если бы он и согласился, сам бастард вряд ли отважится обратиться к нему с такой чудовищной просьбой.

Ворохом лежавшие на столе долговые записки аккуратно разложили и сочли, получив в итоге ровно двести пятьдесят тысяч. Юсупов потянулся дрожащей рукой к вороту доломана, который и без того уже был расстегнут донизу, открывая взгляду пана Кшиштофа несвежее шелковое белье.

— Как же? — спросил Юсупов бесцветным голосом человека, который проснулся в аду, но отказывается в это верить. — Неужто двести пятьдесят?

— Сам сочти, — предложил пан Кшиштоф.

— Да нет, что же... — Юсупов отрицательно мотнул головой. — Так... — голос его сорвался на какой-то неприличный писк, и он гулко откашлялся в кулак. — Что ж, двести пятьдесят так двести пятьдесят. Сумма хорошая. Круглая...

Он вновь попытался найти ворот, царапнув себя ногтями по горлу.

— Да, брат, — непринужденно, будто речь шла о двухстах пятидесяти рублях, сказал Огинский, — проигрался ты нынче знатно. Говорил я тебе, что фортуна сегодня за меня. Зря ты ее потаскухой обозвал. Вот она с тобой и поквиталась...

Юсупов покивал головой, но как-то так, что было неясно, услышал ли он слова пана Кшиштофа, а если услышал, то понял ли, о чем шла речь.

— Вот что, Студзинский, — медленно проговорил он. — Вот что, нет ли у тебя с собою пистолета? Будь добр, одолжи мне его на время, коли есть. Я верну... То есть тебе непременно вернут.

Это были примерно те слова, которых ждал пан Кшиштоф, но он все равно грозно нахмурил брови и шевельнул накладными усами, изобразив на лице изумление и недовольство.

— Ты это о чем? — спросил он. — Зачем тебе понадобился пистолет? Уж не хочешь ли ты сказать, милейший Юсупов, что отказываешься от долга?

Юсупов встал. В нем более не осталось ничего от лихого забияки и франта, который вечером вошел в обеденную залу трактира и предлагал Огинскому забавы ради разнести этот гнусный вертеп в щепки. Он как будто даже стал меньше ростом, и пан Кшиштоф с огромным удовлетворением заметил в его глазах самые настоящие слезы. Перед ним стоял человек чести, только что ухитрившийся своими руками отдать эту хваленую честь на поругание.

— Я не могу отказаться от долга, — тихо промолвил он. — Но и оплатить его мне нечем, кроме собственной жизни. Потому я и прошу у тебя пистолет.

— Погоди, — сказал Огинский, — а как же папенька твой?

— Папенька мой имеет пятьдесят душ крепостных и двести рублей дохода в год, — признался Юсупов. — Князь Юсупов мне не родственник, а однофамилец. Да и вряд ли сыщется отец, готовый выложить такие деньги за сыновние долги. Словом, не мучь меня, дай пистолет, свой я ненароком повредил. Не в петлю же мне лезть, в самом-то деле! Ах, господи, какое бесчестье! И ведь знаю, что играть не умею, а удержаться все равно не могу. Но такое со мной впервые, клянусь! Какой позор! Бедная маменька, она этого не переживет!

— Погоди рыдать, офицер, — умело придав голосу презрительный оттенок, перебил его Огинский. — Что ты заладил — маменька, папенька... Поверь, мне тебя искренне жаль, но честь — это честь. Не умеешь играть — не садись за стол, а коли сел, так уж не плачь. Проигравши, надобно платить, а со смерти твоей много ли мне проку? Ты, брат, хоть и дурак изрядный, однако, по всему видать, человек благородный, честный. Так ли? Вижу, что так. Вот погляди: мне от твоей смерти никакой выгоды, кроме огорчения, маменьке с папенькой тем более, да и об Отечестве, коему ты служишь, забывать не следует. Я ведь нынче же денег не требую, когда сможешь, тогда и отдашь. Скажем, через месяц или даже через два.

— Да говорю же, взять неоткуда! — с отчаянием в голосе воскликнул Юсупов. — Честно говорю, как брату, дурака перед тобой не ломаю, время тянуть, бегать от тебя не собираюсь. Нет денег! Не мучь ты меня, Христа ради, дай пистолет!

— А я тебе подскажу, где денег взять, — самым дружеским тоном сказал пан Кшиштоф.

Юсупов дернулся, как от пощечины, и непроизвольно схватился за саблю.

— Хватит с меня и того бесчестья, что уже есть, — стеклянным голосом проговорил он. — Я не вор, я офицер и дворянин!

— А кто про воровство говорит? — оглядываясь, будто и впрямь пытаясь отыскать кого-то третьего, удивился Огинский. — Ни воровства, ни убийства я тебе предлагать не стану, потому как и сам, знаешь ли, не из холопов. Присядь-ка, поговорим. Где-то тут еще вино оставалось... Ага, вот оно! На, брат, выпей, успокойся и послушай, что я тебе скажу...

Получасом позднее поручик Ахтырского гусарского полка Юсупов, хромая сильнее прежнего и тяжело налегая на свою трость, вышел из трактира, где квартировал лейб-гусар с польской фамилией Студзинский. Поручик был бледен и вид имел растрепанный и дикий. Даже сабля его волочилась за ним, как некий ненужный, мешающий ему предмет, привязанный потехи ради каким-то жестоким шутником.

Однако стоило ему свернуть за угол, где его уже не мог видеть стоявший у окна в своем прокуренном номере лейб-гусар, как поручик преобразился самым волшебным образом. Хромота его вдруг исчезла, на щеки вернулся здоровый румянец, а на губах появилась презрительная и вместе с тем веселая улыбка. Юсупов сунул под мышку трость, оглянулся на угол трактира и в веселом изумлении покачал головой.

— Майор, — сказал он таким тоном, будто кто-то только что рассказал ему очевидную небылицу. — Ну и майор! Ну, деляга! Ну, ловкач! Двести пятьдесят тысяч!

Воспоминание о только что проигранных деньгах почему-то развеселило его окончательно, и поручик двинулся сквозь светлеющие предрассветные сумерки, посмеиваясь, помахивая тростью и время от времени принимаясь изумленно качать головой.

* * *

Настроение у княгини Аграфены Антоновны Зеленской было прескверное. Утро, как и следовало ожидать, началось со скандала. Собственно, в доме Зеленских с некоторых пор подобным образом начиналось едва ли не каждое утро: княгиня и ее дочери, и в лучшие времена не отличавшиеся покладистостью натуры, теперь, оказавшись по воле рока в весьма стесненных обстоятельствах и вынужденные поэтому денно и нощно мелькать друг у друга перед глазами, громко ссорились по каждому, даже самому ничтожному поводу.

Ссоры эти сделались для княгини и ее домочадцев делом обыденным. Привыкнув постоянно кого-нибудь шпынять и изводить и не имея под рукой многочисленной дворни, Аграфена Антоновна, а также ее дочери Елизавета, Людмила и Ольга срывали злость друг на друге, а более всего на князе Аполлоне Игнатьевиче, которого справедливо полагали виновником всех своих несчастий и который ныне не имел даже возможности отсидеться у себя в кабинете, ибо никакого кабинета у него теперь не было.

Однако разразившийся нынче утром в доме Зеленских скандал имел совершенно особенное свойство и был вызван причинами более вескими, нежели вздорные характеры княгини и ее дочерей. Сегодня княгине нужно было во что бы то ни стало настоять на своем, и оттого обыденная утренняя свара переросла в нечто, по накалу страстей превосходившее самые грандиозные в истории человечества сражения.

Скандал разразился из-за младшей княжны, Ольги Аполлоновны. Весною, в апреле, когда небо приобрело радостный ярко-голубой оттенок, а с крыш и карнизов закапала талая водица, от Ольги Аполлоновны сбежал ее ненаглядный супруг, черноусый поручик Кшиштоф Огинский. Замуж за него Ольга Аполлоновна вышла, пока он лежал в беспамятстве, подстреленный французским шпионом, и замужество ее продлилось ровно столько, сколько понадобилось Огинскому, чтобы немного окрепнуть и не падать от слабости на каждом шагу. После этого он бесследно исчез, не оставив даже записки. Нельзя сказать, чтобы нанесенный вероломным паном Кшиштофом удар очень уж глубоко проник в прикрытое носорожьей шкурой сердце княжны Ольги. Но где-то она не то слышала, не то читала — словом, знала, что результатом подобных действий должна быть глубокая, незаживающая сердечная рана, и изо всех сил старалась соответствовать образу покинутой и тяжко страдающей жены. Кроме всего прочего, это был недурной способ хотя бы отчасти избежать многочисленных шпилек, коими старшие сестры без устали пытались ее уязвить. Выскочив замуж, Ольга Аполлоновна торжествовала, не считая нужным скрывать свое торжество от менее удачливых сестер; теперь пробил час расплаты, и Елизавета Аполлоновна, старшая сестра, заслышав доносившиеся из комнаты младшей замогильные рыдания, довольно переглядывалась с Людмилой Аполлоновной, средней сестрою. Обе при этом отпускали в адрес несчастной страдалицы самые ядовитые замечания. Порою они не отказывали себе в удовольствии, став под дверью Ольги Аполлоновны, дуэтом затянуть венчальную песню, в их исполнении более всего напоминавшую шум, производимый возвращающимися с попойки гуляками. Тогда дверь с пушечным грохотом распахивалась, и из комнаты, как разъяренная медведица из берлоги, выскакивала обессиленная горем «страдалица». Подымался ужасный крик, к коему вскорости присоединялась прибежавшая на шум Аграфена Антоновна. Заслышав эти знакомые звуки, князь Аполлон Игнатьевич торопился найти укрытие, не дожидаясь, пока гнев четырех тяжеловесных фурий обернется против него.

Но сегодня все было иначе. Загвоздка заключалась в том, что страдающая Ольга Аполлоновна наотрез отказывалась выходить из дому, даже и с необходимыми светскими визитами. Аграфена Антоновна до поры до времени смотрела на это сквозь пальцы, полагая, что когда-нибудь дочери самой надоест сидеть взаперти. Однако нынче утром княгиня была непреклонна: визит к княжне Вязмитиновой должен был состояться, и присутствовать на нем должны были все члены семейства Зеленских без исключения.

В позиции, которую заняла княгиня, был несомненный резон: существуют определенные правила, коих следует придерживаться, если желаешь сохранить положение в высшем обществе. Правила эти зовутся этикетом, и никому не дано нарушать их без самых неприятных последствий для своей репутации. Одно из них, между прочим, гласит: коли ты перебрался на новое место, будь любезен навестить соседей и сделать знакомство, как это принято меж благородными людьми. Ну а коли ближайший сосед тебе хорошо знаком, будет верхом неприличия не нанести ему визит.

Да и кто, скажите на милость, отдаст опекунство над громадным состоянием княжны Вязмитиновой людям, которые у нее даже не появляются?!

Но Ольга Аполлоновна, чересчур глубоко войдя в роль страдалицы, не сумела вовремя различить в голосе матери знакомые стальные нотки и уперлась: не поеду и все! Говоря по совести, страдания эти смертельно надоели даже ей самой, но она пока не придумала, каким образом прервать затянувшийся спектакль.

Увы, Ольга Аполлоновна кое-что позабыла, в частности то, что у матушки ее, Аграфены Антоновны, весьма тяжелая рука. После непродолжительной словесной перепалки, показавшей тщетность мирных переговоров, княгиня перешла к решительным действиям по подавлению бунта. Раздался пистолетный треск увесистой затрещины, послышался короткий придушенный крик невинной жертвы, и в мгновение ока все было кончено. Князь Аполлон Игнатьевич испуганно перекрестился, а Елизавета Аполлоновна переглянулась с Людмилой Аполлоновной, и обе захихикали.

Посему теперь настроение княгини Зеленской оставляло желать много лучшего. По обе стороны пыльного тракта расстилались бескрайние вязмитиновские поля. Они, правда, не столько зеленели, сколько желтели, ибо росла на них спелая, ядреная пшеница, но небо над ними, как и ожидалось, пронзительно голубело, птицы щебетали, воздух был свеж и благоухал, и даже поднятая колесами пыль клубилась позади кареты не просто так, а с каким-то, как казалось княгине, неуместным весельем. В этих веселых клубах пыли скрывалась открытая коляска, в которой, как обычно, ехал пребывающий в немилости у собственной супруги князь Аполлон Игнатьевич. Брать это ничтожное существо с собою княгине не хотелось, не брать же было неприлично. Князь был взят, но теперь Аграфену Антоновну мучили дурные предчувствия: а ну как князюшка сдуру ляпнет в гостях что-нибудь не то?

Вообще, решительно все в это столь неудачно начавшееся утро вызывало у княгини сильнейшее раздражение. Лица сидевших с нею княжон казались глупыми и некрасивыми гораздо более обычного; на распухшую и зареванную, густо покрытую пудрой физиономию Ольги Аполлоновны глядеть и вовсе не хотелось. Бескрайность расстилавшихся за пыльными окошками кареты полей, принадлежавших ненавистной княжне Вязмитиновой, наводила на горькие мысли о несправедливости судьбы, наделяющей неисчислимыми жизненными благами совсем не тех, кого надо бы. Более же всего Аграфену Антоновну угнетал предстоявший визит: ей была противна самая мысль о том, что придется — непременно придется! — любезничать с этой полоумной гордячкой, истинной внучкой своего не менее полоумного деда.

Тревожил княгиню и Савелий, отправленный ею на разведку в Смоленск и с тех пор не подававший никаких известий. Впрочем, как раз в отношении Савелия княгиня толком не знала, хочет она получить от него известие или нет. Уж очень он ее напугал во время последнего разговора, ясно дав понять, что вовсе не является тем, за кого его принимали, то есть беглым крепостным мужиком, пустившимся во все тяжкие. Да, мужиком он точно не был; но кем же в таком случае он был? Этого княгиня знать не могла и потому старалась поменьше думать о Савелии, что оказалось довольно трудно сделать.

Вскоре впереди показался пологий холм, на вершине которого чернели кроны старых деревьев вязмитиновского парка. Дрянные крестьянские лошаденки с заметным трудом втащили непривычный для них груз на холм; карета миновала открытые настежь узорчатые чугунные ворота на кирпичных столбах и, хрустя гравием, покатилась по тенистой липовой аллее. По сторонам аллеи из густого кустарника то и дело выглядывали покрытые пятнами разноцветного мха мраморные статуи, иные из которых были повреждены. Амуры с отбитыми руками и безносые Венеры глядели на карету слепыми каменными глазами, и в их взорах Аграфене Антоновне чудилось презрительное недоумение: это еще что за диво? кто это к нам пожаловал в карете с княжеским гербом, запряженной двумя деревенскими клячами?

Они проехали статую Аполлона, у которого была отбита кисть прикрывавшей срамное место руки — к слову сказать, отбита вместе с тем, что она некогда прикрывала. «Вот бы и моего Аполлона так же», — в сердцах подумала княгиня. Карета прокатилась по кругу почета и стала перед мраморным крыльцом с широкими полукруглыми ступенями.

Княжна Вязмитинова приняла их в просторной гостиной, высокие окна которой открывались в парк. Обитая парчой мебель красного дерева отражалась в натертом до блеска паркете, врывавшийся в открытые окна ветерок слегка колыхал дорогие драпировки. В убранстве гостиной чувствовался безупречный и строгий, чуждый модной вычурности вкус. Аграфена Антоновна была не в состоянии оценить гармонию убранства, однако с первого взгляда оценила его стоимость. На одну эту гостиную были потрачены огромные деньги — те самые деньги, коими она так давно и безуспешно пыталась завладеть.

Княжна Мария стояла у рояля в простом белом платье, прямая и тонкая, как венчальная свеча. Поза ее была свободной и одновременно собранной, как будто княжна намеревалась принять приглашение на танец или вызов на дуэль.

Да-да, именно на дуэль, с этой зазнайки станется, она и не на такое способна. Уложенные по-домашнему волосы темной волной ниспадали на плечи, точеный подбородок был независимо приподнят, а лучистые карие глаза смотрели на Аграфену Антоновну без видимой неприязни, выражая лишь светскую любезность и спокойное ожидание.

Прочтя все это в глазах княжны, Аграфена Антоновна озлилась окончательно, и вовсе не потому, что ждала чего-то другого. Просто ей невольно пришло на ум сравнить княжну Вязмитинову с собственными дочерьми, глаза которых даже во время самых громких ссор оставались столь же выразительны, как костяные пуговицы на подштанниках князя Аполлона Игнатьевича. Сравнение было явно не в пользу княжон Елизаветы, Людмилы и Ольги. Осознав это, Аграфена Антоновна вновь почувствовала некоторую неуверенность в успехе своего начинания, и именно эта неуверенность обозлила ее окончательно.

Стараясь ничем не выдать владевших ею чувств, княгиня затеяла обыкновенную в подобных случаях пустую светскую болтовню, в коей приняли посильное участие все члены ее семейства. Даже князю Аполлону было милостиво дозволено вставить несколько слов; княжны Елизавета, Людмила и Ольга трещали без умолку, то и дело сбиваясь на довольно бестактные глупости; но главный разговор, натурально, происходил между Аграфеной Антоновной и княжной Марией.

Разговор этот был продуман Аграфеной Антоновной до мелочей и в течение некоторого времени умело направлялся ею в заранее проложенное извилистое русло. Несмотря на бьющее в глаза богатство княжны и ее кажущуюся независимость, Аграфена Антоновна чувствовала себя полновластной хозяйкой положения. На ее стороне были богатый опыт, точное сознание поставленной задачи и, наконец, возраст, который княжна Мария, как девица воспитанная, просто не могла не уважать. Соперница же была молода, одинока, растеряна и понесла столь много тяжких утрат, что представляла собою сплошное больное место. Куда ни кинь, о чем ни заговори — повсюду у нее были болевые точки, и княгиня Зеленская раз за разом расчетливо била по этим точкам, не забывая сладко улыбаться и ласково кивать. Она без видимой нужды, еще раз выразила горячее сочувствие по поводу кончины старого князя, поохала над ужасами войны и обругала последними словами французов, не забыв помянуть и Лакассаня, шпиона Мюрата, который чуть ли не всю зиму жил с Марией Андреевной под одною крышей, выдавая себя за ее управляющего.

Не был обойден ее вниманием также и флигель-адъютант его императорского величества, полковник конной гвардии граф Алексей Иванович Стеблов, приезжавший зимою в N-ск с целью допросить, а если понадобится, то и арестовать княжну Вязмитинову, подозревавшуюся в сговоре с упомянутым уже Лакассанем и в государственной измене. Аграфена Антоновна была о графе Стеблове самого дурного мнения. «Как можно, — сказала она, — подозревать в столь тяжких злодеяниях столь невинную, чистую и несправедливо обиженную судьбой барышню! Мария Андреевна выше подобных подозрений, хотя некоторые основания для них, признаться, все-таки имелись. Основания вздорные, незначительные и даже не стоящие упоминания в приличном обществе, но все же...»

Далее княгиня похвалила сделанный в доме ремонт и несколько преувеличенно ужаснулась неимоверным трудам и материальным затратам, коих потребовало от «бедной сиротки» восстановление в прежнем виде разоренного войною родового гнезда. Вслед за тем вполне естественным образом речь зашла о графе Бухвостове, который до самого последнего времени столь мудро и бескорыстно руководил княжной и без которого та, несомненно, не смогла бы столь достойно справиться с выпавшими на ее долю бедами и лишениями. О Федоре Дементьевиче княгиней Зеленской были сказаны самые теплые слова; Аграфена Антоновна даже обронила слезу, рассказывая, как была потрясена известием о безвременной и ужасной кончине графа.

Словом, ничто не было забыто в этом продолжительном монологе, изредка прерывавшемся лишь короткими репликами княжны Марии, выражавшими ее полное согласие со всем, что говорила Аграфена Антоновна. Спокойствие княжны обескураживало Аграфену Антоновну: все более кипятясь, она искала и не находила брешь в обороне юной гордячки. Княжна казалась неуязвимой и неприступной, как горная вершина, и это было воистину достойно удивления. Аграфена Антоновна, готовясь к этому штурму, рассчитывала довести девчонку до слез, дабы потом самой же и осушить их своим надушенным платочком, проявив тем самым материнскую заботу, в которой столь нуждалась «бедная сиротка». «Бедная сиротка», однако ж, и не думала плакать. Она была спокойна, приветлива, в меру улыбчива и мила, как будто речь шла о вещах вполне обыкновенных, наподобие выпавшего на прошлой неделе дождя или видов на урожай. Некоторую надежду Аграфене Антоновне внушала лишь заливавшая щеки княжны бледность, которая то появлялась, то пропадала, в зависимости от темы, которой касалась беседа.

Бледность эта была единственным видимым признаком одолевавшего Марию Андреевну холодного бешенства, но никак не слабости, как ошибочно решила Аграфена Антоновна. Цель этого визита, произносимых княгиней Зеленской сочувственных речей и даже самого переезда в соседнее имение была видна княжне так ясно, как если бы Аграфена Антоновна изложила ее простыми словами. Княжна стойко выдерживала скверно замаскированный напор княгини Зеленской, терпеливо ожидая момента, когда можно будет нанести ответный удар, — того самого момента, ради которого она согласилась принять у себя в доме эту стаю ворон-падалыциц.

И этот долгожданный миг настал.

Исподтишка шаря глазами по лицу княжны в поисках признаков подступающих слез, княгиня Зеленская наконец заметила украшение, надетое Марией Андреевной специально для нее, — то самое украшение, ради которого она ездила в город к ювелиру. Поверх строгого белого платья княжны виднелась одна-единственная тонкая серебряная цепочка, и глаза Аграфены Антоновны удивленно распахнулись, когда она увидела то, что висело на цепочке.

— Что это у вас, душа моя? — спросила она, указывая на маленький и невзрачный кусочек тусклого серого металла, имевший весьма странную форму, а вернее сказать, бесформенный.

— Пуля, — не дрогнув ни единым мускулом лица, ответила княжна. — Полагаю, ружейная, хотя я могу ошибаться.

— Пуля?! — едва ли не в один голос воскликнули все три княжны Зеленские, и самая старшая из них, Елизавета, подступила поближе с выражением боязливого интереса на толстом некрасивом лице. — Право, шер Мари, — продолжала она с глупой улыбкой, — мы достаточно наслышаны о ваших милых чудачествах вроде пальбы по мишеням, но носить пулю на груди — это, согласитесь, довольно странно. Но почему она такой необычной формы? Я думала, что пуля должна быть круглой.

Княжна Вязмитинова спокойно пропустила слова о своих странностях мимо ушей.

— Она и была круглой, — сообщила Мария Андреевна с улыбкой, от которой сердце Аграфены Антоновны почему-то испуганно сжалось, — пока ею не прострелили голову одному человеку.

— Человеку?! — опять вскричали все три княжны подобно греческому хору, сопровождающему своими возгласами каждую реплику героев античной комедии.

Княжна Елизавета, которая стояла ближе всех и, наклонившись, почти упираясь носом в корсаж Марии Андреевны, разглядывала странный медальон, распрямилась так резко, как будто ее ткнули шилом в обширный, далеко отставленный зад.

— Ах! — воскликнула она, томно закатывая глаза, — мне дурно!

Она недвусмысленно вознамерилась грянуться в обморок, но, поскольку вблизи не обнаружилось никого, кто выразил бы готовность ее подхватить, Елизавета Аполлоновна передумала, боком добрела до софы и плюхнулась на нее всем своим немалым весом.

— Полно, душа моя, — растерянно произнесла Аграфена Антоновна, — можно ли так шутить? Вы нас до смерти напугали! Поневоле поверишь, что...

— Я и не думала шутить, — неучтиво перебила ее Мария Андреевна. Не обращая внимания ни на Елизавету Аполлоновну, которая, раскинувшись на софе, изображала глубокий обморок, ни на остальных присутствующих, она пытливо вглядывалась в лицо княгини Зеленской. Аграфене Антоновне сделалось от этого взгляда не по себе: казалось, что княжна выбирает, куда вцепиться зубами. — Поверьте, сударыня, — продолжала княжна, — мне совсем не до шуток. Этой пулей был предательски убит Федор Дементьевич Бухвостов, мой опекун. Пулю передал мне известный вам Петр Львович Шелепов, который, как и я, не верит в то, что это был несчастный случай. Я велела подвесить пулю на цепочке и теперь ношу ее на груди, чтобы она ежеминутно напоминала мне о моем долге.

Аграфена Антоновна почувствовала, что бледнеет. Губы у нее предательски затряслись, глаза трусливо завиляли из стороны в сторону. Все это было чересчур неожиданно, чересчур опасно. Тяжелый взгляд княжны завораживал, как взгляд готовой к прыжку кобры. Чувствуя, что лицо ее выдает, княгиня Зеленская попыталась взять себя в руки и, приложив к сердцу пухлую дряблую ладонь, отдуваясь, проговорила:

— Какие ужасные вещи вы рассказываете, дитя мое. Право же, одиночество дурно на вас влияет, вам повсюду мерещатся какие-то нелепые кошмары. Предательство... убийство... Меня прямо в пот бросило!

— Неудивительно, — заметила княжна, продолжая в упор разглядывать Аграфену Антоновну.

Княгиня почла за благо не расслышать этого странного замечания. Шурша юбками, она поднялась, и все ее семейство поднялось следом, как по команде.

— Ваши странные речи наводят на мысль, что вы сильно переутомились, — заявила княгиня. — Вам надобно отдохнуть. Одиночество и великие труды пошатнули ваше здоровье. Хороши у вас соседи! Нет того, чтобы помочь несчастной сироте! Но будьте покойны, я этого так не оставлю.

— О, разумеется, — сказала княжна, тоже вставая. — Каждый из нас обязан выполнять свой долг так, как он его понимает.

— Не знаю, как у вас, а у меня долгов нет, — величаво отрубила Аграфена Антоновна.

— Долги есть у всех, — игнорируя явное желание гостьи поскорее удалиться, возразила княжна.

— Не знаю, — повторила Аграфена Антоновна. — И в чем же, как вам кажется, заключается ваш долг?

— Найти и покарать убийцу Федора Дементьевича, — ответила княжна, сжимая в ладони расплющенную пулю.

Это прозвучало так решительно, с такой спокойной уверенностью, что Аграфене Антоновне почудилось, будто пол у нее под ногами шевельнулся.

— Вздор, дитя мое, — сказала она. — Даже если убийца и существует, в чем я сильно сомневаюсь, то найти и покарать его — вовсе не ваш долг, а тех, кому это положено по службе. И потом, задача эта для вас явно непосильна. Где, скажите, собираетесь вы искать этого своего убийцу?

Как вы намерены его покарать? Нет, это решительно невозможно!

— Отчего же? — сказала княжна. — Поверьте, это много проще, чем вам представляется. Существовала лишь одна причина желать Федору Дементьевичу смерти: опекунство над моим состоянием, коего вы, как мне вспоминается, однажды пытались добиться. Следовательно, кто первый выразит желание завладеть правом опеки, тот и убил. Чего же проще? Что же до кары, то она должна соответствовать преступлению. Вы знаете, я очень недурно стреляю. Очень недурно, — повторила она, глядя прямо в глаза Аграфене Антоновне.

Выразиться яснее было попросту невозможно.

— Вздор! — фыркнула княгиня и, не заботясь более о приличиях, вылетела из гостиной вязмитиновского дома, как комета, волоча за собою шлейф растерянных, ничего не понимающих домочадцев. Уже в карете, оставив далеко позади ворота усадьбы, она наконец заново обрела утраченный дар речи.

— Проклятая гордячка! — в ярости воскликнула она. — Полоумная! Совсем с ума сошла! Слыхали ль вы когда-нибудь подобные речи?! Ведь она застрелить меня грозилась!

— Почему же вас, маменька? — подала голос княжна Людмила. — Ведь она говорила про того, кто Федора Дементьевича убил! Разве нет?

Княгиня уперлась в ее лицо свирепым взглядом, от которого Людмила Аполлоновна съежилась и забилась в угол кареты. Но в следующее мгновение мрачный огонь в глазах княгини потух, и они словно бы подернулись серым непрозрачным пеплом.

— Да, действительно, — медленно, словно пробуждаясь после тяжелого сна, проговорила Аграфена Антоновна. — Что это я, в самом деле? Видно, почудилось что-то...

Глава 7

Так завершился сей неудачный с любой точки зрения визит, но сюрпризы на этом, увы, не кончились.

Вернувшись домой, в свою Курносовку, которая, кстати, опостылела ей с первого же взгляда, княгиня Аграфена Антоновна прямо прошла в свою спальню и заперлась там на ключ, дабы в тишине и покое собраться с мыслями и привести в порядок растрепанные нервы.

Да, княжна Вязмитинова оказалась неожиданно сильным противником — настолько сильным, что не побоялась выступить против Аграфены Антоновны с открытым забралом. Ведь девчонка прямо бросила ей в лицо обвинение в убийстве этого старого греховодника, графа Бухвостова! Она так верно описала побудительные мотивы и ближайшие планы Аграфены Антоновны, как будто видела все своими глазами. И что с того, что в руках у девчонки нет ни реальной силы, ни власти? В случае чего она молчать не станет. Глядишь, кто-нибудь да прислушается к словам безумной княжны — не все же кругом дураки! Прислушается и решит, что в словах этих есть резон. А потом... О том, что может случиться потом, думать было страшно.

Да, девчонка не безумна, она умна, но по молодости лет еще не научилась скрывать свой ум. Она высказывала верные, но кажущиеся дикими для высокородной девицы ее возраста суждения, читала неподобающие книги, не считалась с общественным мнением, возмутительно одевалась и манкировала светскими обязанностями — словом, делала все, чтобы ее сочли безумной. В отличие от большинства знакомых княжны, Аграфена Антоновна отлично понимала все странности в ее поведении. Более того, причуды эти вовсе не казались ей такими уж странными. Княжна палит на заднем дворе из ружья? Правильно делает! На ее месте княгиня Зеленская тоже выучилась бы метко стрелять и, будьте покойны, уж нашла бы, на ком испытать свое умение!

Что там еще? Экономов аглицких перед сном почитывает? Правильно! Кругом одни воры, никому довериться нельзя, а она совсем одна среди этого ворья. Уж лучше, право, сушить мозги за книгами, чем управлять своим имуществом так, как это делал некогда князь Аполлон Игнатьевич!

Света чурается? Тоже правильно. Ежели бы Аграфена Антоновна могла выбирать, она бы тоже носа на приемы не казала... Чего там делать-то? Сплетни слушать, на рожи постылые глядеть? Тьфу! Тоже мне, высший свет...

Даже последняя выходка княжны с подвешенной на цепочке пулей, на первый взгляд совершенно дикая, ни с чем не сообразная, в глазах Аграфены Антоновны выглядела целиком оправданной и весьма остроумной. За этой выходкой скрывалась целая история, которую надобно было знать во всех подробностях, чтобы оценить поступок княжны по достоинству. Подробности эти были известны одной лишь Аграфене Антоновне, оттого-то выдумка княжны шокировала всех, кроме нее. А выдумка была хороша! Проклятый кусок свинца вторично угодил в цель, что, вообще-то, с пулями случается крайне редко. Дикость? Пускай дикость, но ведь с помощью этой дикости княжна добилась своего! Ей удалось ошеломить Аграфену Антоновну, сбить с толку, заставить растеряться и в конечном итоге признаться перед дочерьми в своем преступлении. Слава богу, что эти дуры, кажется, так ничего и не поняли...

Но что же делать? Ведь княжна ясно дала понять: будешь и дальше набиваться в опекунши — пристрелю, как собаку. И неважно, что доказательств связи Аграфены Антоновны с убийством графа Бухвостова не существует. Княжне не нужны доказательства, она и без доказательств уверена во всем. Будь этой сумасбродке хотя бы лет двадцать — двадцать пять, княгине не о чем было бы беспокоиться. Возраст заставляет людей трижды подумать, прежде чем отважиться на рискованный шаг, а юность — совсем другое дело. Юность не любит рассуждать, она живет сердцем, и ум, каким бы острым он ни был, в семнадцать лет всегда подчиняется сердцу, а не наоборот. Сердце велит стрелять, и ум послушно придумает, как это сделать, чтоб не поймали.

Княгине сделалось очень неуютно, и она вдруг с полной ясностью осознала, что дело с опекунством над княжной Вязмитиновой и ее состоянием окончено. Княжна неожиданно навязала ей открытый бой, к которому Аграфена Антоновна была совершенно не готова, и одержала в этом бою решительную победу. Уж она-то подготовилась к сражению на славу! А все Шелепов, ни дна ему ни покрышки... Теперь, даже если бы Аграфене Антоновне предлагали опекунство, она сочла бы за благо от него отказаться. Деньги деньгами, но жизнь дороже. Пусть, кто хочет, рискует головой, опекая эту сумасшедшую...

Княгиня по-всякому повертела в уме заманчивое слово «сумасшествие», но так и не придумала ничего дельного. Вердикт о недееспособности выносит опекунский совет, заседающий в Петербурге, и руководствуется он при этом отнюдь не досужими сплетнями. Прежде чем принять окончательное решение, с княжной непременно встретятся, поговорят, и, наверное, не раз. И сразу станет ясно, что никаким сумасшествием тут даже и не пахнет... Потом всплывет прошлогоднее дело, когда Аграфена Антоновна пыталась всеми правдами и неправдами заполучить право опеки над княжной, тут же вспомнится, что помешал ей в этом граф Бухвостов, и закрутится колесо, и выбросит оно Аграфену Антоновну в самом лучшем случае в ссылку, в Сибирь, а то и вовсе в каторжный рудник... Но это лишь при том условии, что княжна не успеет раньше всадить в нее пулю из своего ружья.

Но ведь и оставить все как есть тоже нельзя! Девчонка поклялась, что разыщет убийц Бухвостова, и, судя по тому, что она сказала, искать ей осталось недолго. Батюшки! Вот так увязла — ни вперед, ни назад!

Княгине сделалось по-настоящему страшно только теперь, когда она осознала, что у нее не осталось выбора. Всегда был, а теперь вот не осталось! Как сказал ей однажды ее зять, этот аферист Огинский, «или грудь в крестах, или голова в кустах». Где-то его теперь носит, кого он нынче пытается обвести вокруг пальца? Негодяй он, конечно, но в такой ситуации ни одна блоха не плоха.

Да, при сложившихся обстоятельствах Аграфене Антоновне сильно недоставало бесследно растворившегося в весенней капели пана Кшиштофа. Она не знала, какую именно роль могла бы отвести этому проходимцу в своей игре, но смутно чувствовала, что ей не хватает именно его — блестящего, высокого, черноусого, с отлично подвешенным языком и решительно лишенного каких бы то ни было принципов, кроме одного: хватай побольше, беги подальше.

И в эту самую минуту, когда княгиня уже была близка к отчаянию, провидение наконец сжалилось над нею. Благосклонность фортуны выразилась в негромком стуке, которым отозвалась на чье-то прикосновение обшарпанная дверная филенка.

— Вон! — угрюмо крикнула погруженная в невеселые раздумья княгиня.

Стук повторился.

— Вон, я сказала! Поди вон!!! Немедля!

Зычный крик княгини отдался в пустоватой, еще как следует не обжитой спальне звонким отголоском, на оконном стекле испуганно забилась ошалелая муха.

— Я-то пойду, — послышался из-за двери приглушенный мужской голос, — но после вам придется самой меня разыскивать. А это, ваше сиятельство, не так просто, как может показаться на первый взгляд. И не кричите вы так, Христа ради, услышат ведь!

Аграфена Антоновна невольно вздрогнула и схватилась за сердце, надежно похороненное под толстым слоем дряблого жира, затянутого в тугой корсет. За дверью, вне всякого сомнения, стоял наконец-то вернувшийся Савелий. Появление его было запоздалым и, может быть, уже ненужным, но княгиня сейчас готова была схватиться за любую соломинку.

Быстро встав, она открыла дверь и впустила нового лакея.

Савелий ужом проскользнул в комнату и, скинув мужицкую шапку, скромно остановился у двери, с деланным смирением глядя в пол.

— Где тебя носило столько времени? — заперев дверь и вернувшись в кресло, грозно спросила княгиня. — По кабакам шлялся, деньги мои пропивал?

— Грешен, ваше сиятельство, — с неожиданной откровенностью ответил лакей. — Было такое дело, врать не стану. Однако осмелюсь доложить, и польза кое-какая от этого получилась.

— Да какая там польза! — презрительно молвила княгиня. — Какая от тебя, проходимца, может быть польза?

С некоторых пор она боялась Савелия до судорог, но обращалась с ним так, как умный человек обращается со злобным цепным псом, то есть изо всех сил старалась ничем не показать своего страха.

— Польза от меня, ваше сиятельство, может быть разная, большая и маленькая, — в своем обычном тоне, наполовину почтительном, наполовину издевательском, отвечал Савелий. — Проходимец, говорите? Правда ваша, как есть проходимец. Только знаете, как в народе говорят? Рыбак рыбака видит издалека.

— Ты мне еще сказку расскажи, — проворчала княгиня, — или песню спой плясовую. И хоровод, хоровод не забудь. Дело говори!

— Так я же и говорю. Вы мне поручили узнать, не вьется ли кто вокруг княжны. Так вот-с, ваше сиятельство, я непременно должен сделать комплимент вашей великой проницательности и предусмотрительности. Именно что вьется!

— Комплименты свои при себе оставь, — буркнула княгиня. — Ты кто таков, чтобы мне комплименты делать? Сказывай, что узнал. Кто там вокруг нее увивается? То-то я гляжу, что она больно храбрая! Никак, заступника себе нашла?

— Я в этом сомневаюсь, — сказал Савелий. — Дозвольте присесть, ваше сиятельство? Премного благодарен!

Не дожидаясь разрешения, он уселся в свободное кресло и самым возмутительным образом развалился в нем раньше, чем княгиня успела возразить. Скрестив на груди руки и задумчиво поглаживая пальцами бритый подбородок, Савелий продолжал:

— Очень сомнительно, ваше сиятельство, чтобы человек сей был княжне Вязмитиновой заступником. Сомневаюсь даже, что ей известно о его существовании. В любом случае о свадьбе, коей вы так сильно опасаетесь, речь не ведется.

— Так к чему тогда ты мне о нем рассказываешь? — удивилась княгиня. — Чего ж ему тогда надобно?

— Полагаю, ваше сиятельство, того же, чего и вам, — денег. Их у княжны много, и взять их кажется легко, вот и нет отбоя от... гм... как бишь вы меня назвали?

Брови Аграфены Антоновны грозно шевельнулись, но она почла за лучшее пропустить оскорбительный намек мимо ушей.

— А что за человек? — спросила она, встревоженная появлением на горизонте конкурента. — Кто таков?

Савелий вынул из кармана глиняную трубку, повертел ее в руках, бросил быстрый взгляд на княгиню и с видимой неохотой убрал трубку обратно в карман.

— Человек весьма любопытный, — сообщил он, снова принимаясь поглаживать подбородок. Делал он это легко и изящно — словом, совсем не так, как это делают мужики. Да и кто, скажите на милость, видел хоть раз мужика, который, скрестивши на груди руки, гладил бы себя по подбородку?! Затылок почесать, в бороде пятерней покопаться — это да, это сколько угодно. — Очень любопытный человек, ваше сиятельство! Выдает себя за лейб-гусара, прибывшего в отпуск по ранению. Разодет, как павлин, орденами так и бренчит, рука на перевязи, на левом глазу повязка — одним словом, герой. Но поселился сей герой почему-то в трактире у самой заставы, да таком худом, что в нем не всякий приказчик остановится. В дворянское собрание носа не кажет, а ходит все больше по кабакам, собирает сплетни про княжну Вязмитинову. Иногда тайно уезжает из города, переодевшись в статское платье. Конь у него хороший, кровный рысак, но я за ним проследил и выведал, куда он ездит. А ездит он, ваше сиятельство, на берег Черного озера, что верстах в пяти от вязмитиновской усадьбы, в лесу. Ума не приложу, чего ему там надобно.

— Может, встречается с кем? — предположила княгиня, слегка заинтригованная этой таинственной историей. — Может, он как раз таки е княжной амуры разводит, а у озера свидания ей назначает?

Савелий отрицательно покачал головой.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. Ни с княжной, ни с кем бы то ни было другим наш гусар не встречается. Мне показалось, что он вообще избегает встреч с людьми, стремясь сохранить свои поездки в глубочайшей тайне. Давеча, ваше сиятельство, сей блистательный герой, случайно наткнувшись в лесу на егеря княжны, изволил зарубить его саблей, даже не потрудившись вступить с ним в переговоры.

Княгиня испуганно перекрестилась. Впрочем, испуг ее был в большой степени притворным, о чем свидетельствовали глаза Аграфены Антоновны, в которых светился живейший интерес.

— Страсти какие, — сказала она, вынимая из ящика туалетного столика серебряную табакерку и беря оттуда щепотку нюхательного табаку. При этом мизинец ее был жеманно оттопырен. — Этот гвардеец и впрямь занимательный персонаж. Любопытно, что же это он, вырядившись этаким петухом, от людей-то прячется?

— Полагаю, ваше сиятельство, что это неспроста, — сказал Савелий. — Он явно не хочет, чтобы о нем узнала княжна, но главная загвоздка не в этом. Мне показалось, что некое событие нарушило его планы. Думаю, изначально он предполагал вращаться в обществе, оттого и обвешался блестками, как рождественская елка. Он такой же лейб-гусар, как я — индийский магараджа, и раны его, говоря начистоту, кажутся мне столь же фальшивыми, сколь и его роскошные усы.

Княгиня начинила табаком обе ноздри, сморщилась и чихнула. Произведенный ею звук напоминал выстрел осадной пушки; за ним последовал еще один чих, не менее громкий и энергичный, а затем еще один, и еще, и еще...

— Интересно, — больным голосом произнесла она, закончив чихать и промокая надушенным платочком заслезившиеся глаза. — Что же это за событие, которое помешало ему воспользоваться своим маскарадом?

— Полагаю, в городе или его окрестностях внезапно появился некто, с кем наш герой боится случайно столкнуться, — сказал Савелий. — Некто, с кем он близко знаком и кто мог бы опознать его, невзирая на накладные усы и фальшивые локоны.

Княгиня поморщилась, явно не зная, чихнуть ей прямо сейчас или потерпеть еще немного.

— Сие есть домыслы, — пробормотала она, держа наготове платок, — от коих не видно ни малейшего толку. Узнать, кто этот человек, было бы любопытно, но как это сделать? Кто он, этот «некто», о котором ты говоришь?

— Полагаю, догадаться нетрудно, — сказал Савелий, который теперь напоминал мужика разве что одеждой. — Особенно при вашей проницательности, ваше сиятельство. Подумайте сами, кто из людей вашего крута перебрался в здешние края в течение последней недели?

Княгиня громоподобно чихнула и поверх прижатого к лицу платка посмотрела на развалившегося в кресле лакея, моргая слезящимися глазами.

— Ты на что намекаешь? — спросила она. — Я сюда приехала. Я! И что с того?

— Совершенно правильно, — согласился лакей. — Вы, ваше сиятельство. А также ваше семейство, в числе коего не следует забывать о княжне Ольге Аполлоновне.

— Ты на что намекаешь?! — грозно повторила княгиня. Ее дряблое лицо начало стремительно темнеть, наливаясь венозной кровью. — Ты что себе позволяешь?!

— Вот видите, — ничуть не испугавшись, заявил Савелий и самым наглым манером забросил ногу на ногу. — Вы уже и догадались. Только кричать на меня не надобно, ваше сиятельство. Лишний шум нам с вами ни к чему, да я ведь и не виноват, что порядок вещей таков, каков он есть. Теперь подумать надобно, как нам из этого порядка вещей пользу извлечь. Сами посудите, ваше сиятельство, вся наша жизнь такова: крутишься, стараешься, ночей не спишь, а все для того лишь, чтобы на кусок хлеба заработать. Так стоит ли мне за это пенять?

Болтовня эта, по сути своей бессмысленная, достигла тем не менее цели: княгиня успокоилась, перестала грозно таращить глаза, и лицо ее вновь приобрело нормальный цвет.

— Тебе откуда про княжну Ольгу ведомо? — спросила она, глядя мимо Савелия.

— Помилуйте, ваше сиятельство! — воскликнул лакей. — Прожить в вашем доме хотя бы три дня и не знать подробностей этой печальной истории? Сие решительно невозможно, и ежели вы, ваше сиятельство, хотите, чтобы было иначе, так велите своим дочерям ссориться хоть немного потише.

— Они у себя дома, как хотят, так и ссорятся, — автоматически отрезала княгиня, но в глубине души вынуждена была согласиться с Савелием: не только домашняя прислуга, но и любой, кому вздумалось бы остановиться за забором и послушать с минуту, мог без труда узнать все тайны ее дочерей, а также их мнения друг о друге. — Ты язык-то попридержи, — продолжала она ворчливо. — Знаю, что промеж лакеев заведено над господами насмехаться, знаю, что языки ваши ничем не укоротишь.

— Прощения просим, ваше сиятельство, — с плохо скрытой издевкой ответствовал Савелий, даже не переменив позы. — Однако я и не думал насмехаться ни над вами, ни над вашими дочерьми. Мы ведь о другом говорим.

— Да, — с видимым облегчением оставляя в стороне скользкую тему взаимоотношений лакеев и господ, произнесла Аграфена Антоновна. — Как, ты сказал, он себя называет, этот твой лейб-гусар?

— Студзинский, — ответил Савелий. — Майор Студзинский.

— Студзинский, Огинский, — задумчиво пробормотала княгиня, и Савелий заметил вспыхнувший в ее глазах мрачный огонек. — Поляк?

— Он бы и рад, наверное, выдать себя за русского, — сказал лакей, — да акцент в карман не спрячешь. Поляк, ваше сиятельство, чистокровный поляк.

— С лица каков?

— Трудно сказать, ваше сиятельство. Волос светлый, и, как приглядишься, видно, что не свой. На левом глазу повязка, усы и бакенбарды, натурально, накладные, тоже светлые. Глаза карие, почти черные, нос прямой; брови, ваше сиятельство, как смоль. Я и то удивился: и дернул же его черт с такими бровями блондином представляться! Словом, от его настоящего лица в этом портрете одни глаза да брови и остались. Ну, статен, высок, косая сажень в плечах, однако по глазам видно, что трусоват. В карты плутует, и притом не больно-то ловко...

— В карты?! — страшным свистящим шепотом выкрикнула княгиня. — В карты?! Он! Как есть он! Ах, негодяй, ах, мерзавец! Сгною! На куски разорву! Майор... Майором заделался! Повышение ему, значит, вышло! Ну, Савелий, я тебе этого не забуду. Будет тебе от меня награждение, непременно будет.

— Премного благодарны, — откликнулся лакей. — Что вы намерены предпринять? Осмелюсь заметить, ваше сиятельство, что, кем бы ни был этот человек, другом вашим он точно не является, а планы его, мне пока непонятные, явно идут вразрез с вашими. Княжна Вязмитинова, конечно, богата, но я не думаю, что вы захотите делиться ее деньгами с этим человеком.

— Делиться с ним? — княгиня презрительно фыркнула. — Еще чего! Планы у него... Может, и были у него до сего дня какие-то планы, да только теперь все вышли. Убери его с глаз моих, а я в долгу не останусь. Только раньше поклон ему, аспиду, от меня передай, чтоб знал, кого на том свете благодарить.

Савелий низко наклонил голову. Княгиня приняла это движение за поклон, но тут заметила, что лакей попросту внимательно рассматривает собственные ногти.

— Прошу простить, — не поднимая головы, сказал Савелий. — Чувства вашего сиятельства в отношении этого человека мне понятны...

— Не сметь говорить о моих чувствах! — почти взвизгнула княгиня.

— Слушаю-с. Однако, если ваше сиятельство позволит, я просил бы разрешения дать вам небольшой совет.

— Говори, — отдуваясь, разрешила княгиня.

— Убить неугодного вам человека мне легко и просто, — сказал лакей. — Я могу сделать это в любую минуту — вчера, сегодня, через месяц... Надо ли торопиться? Скажу вам, не кривя душой, мне очень любопытно, что он затевает. Возможно, ему известен способ завладеть деньгами княжны — я имею в виду, способ более простой, нежели тот, к которому решили прибегнуть вы. К тому же, ваше сиятельство, он явно неспроста вертится вокруг Черного озера. Ваш беглый зять не произвел на меня впечатления человека, который хоть что-нибудь делает без выгоды для себя. Похоже, он привык играть по-крупному. Так, может быть, стоит проследить за его игрой, чтобы в решающий момент выхватить банк у него из-под носа? Не надо спешить. Пока он не подозревает о том, что узнан, он у вас в руках, и вы можете уничтожить его, когда вам заблагорассудится, даже не прибегая к моей помощи. Достаточно лишь сообщить о нем куда следует, и он погиб.

Княгиня криво усмехнулась.

— Мнится мне, — медленно проговорила она, — что и ты, любезный, погибнешь, коли о тебе сообщить куда следует. Да еще, небось, и награду дадут. Твоя голова, поди-ка, недешево стоит.

Савелий вдруг засмеялся — легко, непринужденно и почти беззвучно.

— Отдаю должное вашей проницательности, — сказал он. — Но станете ли вы, княгиня Зеленская, хлопотать из-за несчастных двух тысяч награды? Вы дама умная, решительная, и держать меня в кулаке, полагаю, кажется вам гораздо более выгодным делом, чем доносить на меня.

— Две тысячи? — изумилась княгиня. — Да ты отъявленный вор! Такого, пожалуй, удержишь в кулаке... Кулак-то, небось, не казенный! А две тысячи — тоже деньги, особливо при моих теперешних достатках. А?... Про это ты не думал?

— Думал, — сказал Савелий. — Да ведь меня, ваше сиятельство, коли и повесят, так не сразу, а сперва допросят. А уж я, матушка, молчать не стану. Мне терять нечего, на мне и без Бухвостова графа много чего числится. Два-то раза не повесят, правда ведь? А уж один-то мне и так обеспечен. Так что, ваше сиятельство, ежели что, я на тот свет, и вы — вслед. Посему ссориться и пугать друг друга нам незачем. Две тысячи... Да разве это деньги! Ведь мы с вами, княгиня, миллионное дело затеяли!

Неожиданно для себя самой княгиня улыбнулась. Ей вдруг очень кстати вспомнились слова пана Кшиштофа, который предрекал ей, помимо всего прочего, будущность королевы преступного мира. О, он много чего предрекал, этот черноусый слизняк! И, увы, многие его предсказания уже сбылись, а другие обещали сбыться в ближайшее время.

«Что ж, — подумала княгиня, — видно, так тому и быть. Видно, на этом свете не миновать быть либо злодеем, либо жертвой. Жертвой она уже побыла. А уж коли приходится злодействовать, так чего мелочиться? Только что, сию минуту, какой-то висельник нанес ей тягчайшее оскорбление, поставив ее, княгиню, на одну доску с собою, а у нее даже внутри ничего не дрогнуло. Они, видите ли, затеяли миллионное дело! Они! Хорош союзничек! Поглядим, — решила княгиня Аграфена Антоновна. — До поры любой союзник хорош, а там — поглядим».

— Ладно, — сказала она, — быть посему. Следи за ним, узнай, чего он хочет, и доложи мне. Ссориться нам с тобою и впрямь не резон. Так вот, на будущее, чтобы не ссориться, запомни: знай свое место! Не перебивать! — прикрикнула она, заметив, что Савелий открыл рот. — Молчать, когда я говорю! Не знаю, кем ты был раньше, но теперь ты — государев преступник, висельник, каторжная морда, и не смей со мной, княгиней Зеленской, равняться!

Подумав секунду, Савелий медленно поднялся из кресла, встал перед княгиней и отвесил ей глубокий, в пояс, почтительный поклон. Лицо его при этом сохраняло серьезное выражение — как раз такое, какое хотела видеть на этом лице Аграфена Антоновна.

— Ступай, — сказала княгиня, весьма довольная собой, и мановением руки указала лакею на дверь.

Савелий, не переставая кланяться, пятясь задом, вышел в коридор и закрыл за собою дверь. Откуда-то доносились голоса и немелодичное бряканье дурно настроенных клавикордов — очевидно, кто-то из княжон пытался музицировать, а остальные две комментировали эти потуги в присущей им язвительной манере. Лакей княгини Зеленской, за голову которого была обещана награда в две тысячи рублей, распахнул окно в коридоре, стал на подоконник и бесшумно выпрыгнул в сад. Здесь он обернулся и, презрительно улыбнувшись, процедил сквозь зубы:

— Слушаю-с, ваше сиятельство... Старая безмозглая индюшка!

Лакей этот, если не обращать внимания на его одежду, был как две капли воды похож на поручика Ахтырского гусарского полка Юсупова — того самого Юсупова, который минувшей ночью столь опрометчиво проиграл пану Кшиштофу Огинскому двести пятьдесят тысяч рублей.