Манохин сильно изменился за последние десять лет. В этом не было ничего удивительного: десять лет – срок немалый, но качество перемен было совсем не то, которого можно было бы ожидать, зная биографию Василия Манохина. Мелкий уголовник по кличке Прыщ за эти десять лет мог бы спиться, превратившись в грязного бомжа, или заработать по-настоящему большой срок, но ничего подобного с ним не произошло. Перед Уманцевым сидел молодой, спортивного вида, преуспевающий бизнесмен.

Его не слишком интеллектуальное лицо было облагорожено аккуратно подстриженной русой бородкой и усами. На переносице сидели модерновые дымчатые очки в стальной оправе, а начавшие понемногу редеть волосы старательно зачесаны назад, отчего узковатый лоб Прыща казался гораздо выше, чем был на самом деле. Идеально отутюженные брюки, белоснежная рубашка, неброский дорогой галстук. Несмотря на жару, Манохин был при пиджаке. Сейчас, находясь вдали от посторонних глаз, он держал пиджак на руке, так что Уманцеву открывалась знакомая картина: пересекавшие белую ткань рубашки широкие кожаные ремни наплечной кобуры и сама кобура с торчавшей из нее рукоятью убойного «стечкина». Насколько было известно Уманцеву, Манохин очень давно не пускал пистолет в дело, но упрямо продолжал повсюду таскать его на себе. «Комплексы, – подумал Уманцев, с трудом сдерживая насмешливую улыбку. – Ведь деловой мужик, крупная фигура – одна из крупнейших в городе, а значит, и в республике, – все его боятся, все перед ним заискивают, мэр ручку жмет и спинку трет, а он, бедолага, как был в душе сявкой, так и остался, вот и таскает с собой эту мортиру для поднятия авторитета.»

– Слушай, Василий Андреевич, – сказал он, – зачем тебе эта твоя гаубица? Ведь жарко же, да и тяжело, наверное… А? В кого стрелять-то собрался?

– Да пока что не в кого, – развалясь в кресле и небрежно, с выработанным изяществом закуривая, ответил Манохин. Он улыбнулся, и Уманцев подумал, что даже улыбка у него изменилась; лет пять назад Прыщ, уступив его настояниям, заменил свою выставку металлопроката нормальной человеческой металлокерамикой. – Пушка, Петр ты мой Николаевич, нужна мне для поднятия авторитета – как-никак начальник службы безопасности солидной фирмы… И потом, я к ней привык. Да и пригодиться может в любой момент. Помнишь девяносто седьмой?

– Да уж, – криво улыбнувшись, согласился Уманцев, – такое не забудешь… Как ты их, чертей… До сих пор, как вспомню, всего перекашивает.

– Перекашивает его, – проворчал Манохин. – У меня, например, поджилки трясутся. По краю ведь прошли! Возьми тот козел немного левее… А ты говоришь, зачем пушка! Я без нее как без штанов.

– Ну ладно, – прерывая вечер воспоминаний, сказал Уманцев и сел ровнее. Прыщ тоже слегка подобрался в кресле и положил ногу на ногу. – Как дела, Андреич? Что слышно у Черемиса?

Манохин немного помедлил с ответом, и эта заминка не понравилась Уманцеву, который знал своего партнера как облупленного.

– У Черемиса? – для разгона переспросил Прыщ и почесал бровь. – Да как тебе сказать… В общем, все нормально.., уже.

– Василий, – строго сказал Уманцев и постучал пальцем по краю стола. – Мы с тобой не первый год вместе. Так что давай-ка не темнить. Что случилось?

– Да говорю же – ничего страшного, – немного раздраженно ответил Манохин. – Все уже в порядке, и не о чем волноваться… Ну, сбежали от него две бабы…

– Так, – упавшим голосом сказал Уманцев.

– Да ерунда это все! Ну, охмурили охранника, заманили в угол… Бабы молодые, симпатичные, вот у него ретивое и взыграло… В общем, только он начал расстегиваться, как они его бутылкой по черепу отоварили и – за ворота. Одну снайпер сразу свалил, а вторая.., как бишь ее?..

Игнатьева, кажется… Да, Игнатьева. Так вот, эта самая Игнатьева добежала почти до самого Куяра.

– О черт! – воскликнул Уманцев.

– Почти, – повторил Прыщ. – Почти добежала…

Никто ее не видел, никто не слышал, и никто не узнает, где могилка ее… Так что беспокоиться не о чем.

– О черт, – повторил Уманцев.

Он живо представил себе, как это было: тяжелое дыхание, запах пота, душная лесная жара, мелькающие справа и слева стволы толстенных, в три обхвата, корабельных сосен, скользкий ковер хвои под ногами, собачий лай и топот преследователей за спиной. «Не удивлюсь, если она умерла не от пули или ножа, а во время зверского группового изнасилования, – подумал Петр Николаевич. – Совсем не удивлюсь. Эти отморозки способны и не на такое…»

– Как это могло произойти? – спросил он не своим голосом.

– Моя вина, – развел руками Манохин. – Охранник, который их упустил, – какой-то родственник Черемиса. Черемис за него очень просил: помоги, мол, Андреич, пропадает парень. Ни денег, ни работы, ни мозгов… Одни бабы да водка на уме. Сядет, говорит, дурак, ни за что ни про что. Ну, я и купился.

– Зря, – сухо сказал Уманцев, – Этого придурка надо строго наказать.

Манохин вдруг ухмыльнулся, на мгновение превратившись в прежнего Прыща.

– Уже, – сказал он. – Уже наказал. Так строго, что строже просто некуда.

Он словно невзначай коснулся кончиками пальцев рукоятки пистолета, и Уманцев тяжело вздохнул.

– Очень умно, – констатировал он. – И что ты теперь скажешь Черемису?

– Черемис в курсе, – ответил Манохин. – Он сказал: «Туда дураку и дорога».

– Обалдеть можно! – искренне изумился Уманцев. – Ну ладно… Я, собственно, затеял этот разговор вот к чему: есть новости от Валика.

Манохин подался вперед с несколько преувеличенным интересом, довольный тем, что скользкая тема тройного убийства на подпольном водочном заводе наконец-то была оставлена.

– Ну и как там наш Макар? – заинтересовался он.

– Полагаю, что Макар в порядке, – ответил Уманцев. – Он вышел на нас по обычному каналу и сообщил, что первая партия продукции прошла в Москве на «ура». Более того, он получил заказ на четыре тысячи бутылок.

– Солидно, – сказал Манохин. – Значит, цепляемся за столицу…

В его голосе, однако, прозвучало сомнение, и Уманцев, уловив настроение партнера, удивленно поднял брови.

– А чем ты, собственно, недоволен? – спросил он. – Что-то не так?

– Москва, – с кислым видом сказал Манохин. – Москва… Знаешь, есть такая поговорка: Москва любого нагнет. Здесь мы короли, в любой кабинет дверь ногой открываем, а там… Если тамошняя братва на нас глаз положит, можем запросто остаться не только без штанов, но и без задниц. И потом этот Валик… Он ведь может и ошибиться, предложить товар не тому, кому следует.

Официально он действует от нашего имени, хоть и не знает ничего… В общем, черт его знает. Не нравится мне эта твоя экспансия на запад, Петр Николаевич. Не нравится, и все тут.

– Брось, Василий, – возразил Уманцев. – Ну что ты, в самом деле? Это уже паранойя какая-то… Регион мы освоили, дело надо расширять, мы же с тобой это сто раз обсуждали. Ну не во Владивосток же нам товар возить! А что до братвы, так казанская ничуть не лучше московской, а может, даже и покруче будет. Что мы Москве? У них там холдинги, банки, нефть, газ…

– Ну-ну, – перебил его Манохин. – Не тебе объяснять, что наш промысел доходнее любого банка.

Я где-то слышал, что производство поддельной водки по доходности уступает только торговле нефтью. Так что прибедняешься ты напрасно.

– Ну и что? – пожал плечами Уманцев. – Почему я должен беспокоиться? У меня, в конце концов, есть служба безопасности и ее начальник, которому я полностью доверяю. И проблема эта – твоя, а не моя. И ты способен ее решить. Ну допустим, москвичи решат на нас наехать. Ну пришлют пару джипов с бойцами.., допустим, даже три джипа. Или четыре.

Неужели не справитесь? Да я уверен, что они до города не доедут, полягут все до единого! А если это не так, то опять возникает вопрос: зачем ты на себе таскаешь этот свой миномет? Положи в кобуру искусственный член и каждый день тренируйся в туалете, разрабатывай…

– Гм, – негромко сказал Манохин, и Уманцев замолчал, поняв, что зашел слишком далеко. Бородка бородкой, очки – очками, но перед ним сидел вовсе не бухгалтер и не какой-нибудь владелец коммерческой палатки, а самый настоящий бандит, убийца, насильник и главарь целой армии точно таких же насильников и убийц, уголовный авторитет по кличке Прыщ.

У каждой профессии своя этика и свои понятия о чести, и трогать задний проход Прыща, пожалуй, действительно не стоило, и нехорошо сузившиеся глаза Прыща говорили об этом яснее всяких слов.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Уманцев. – Хватит щуриться, все равно не боюсь… Я ведь к чему веду? Я это все к тому, что мы за твоими ребятами как за каменной стеной, и плевать я хотел на эту самую Москву. Хотя осторожность, конечно, не помешает.

– Ясно, – сказал Прыщ и снова закурил. – Будем считать этот вопрос закрытым. Я передам Черемису, что есть заказ на две тонны его бодяги. Это ведь точно?

– Точнее не бывает, – усмехнулся Уманцев. – Я так понял, что реализация идет через какой-то кабак…

Представляешь, сколько они наваривают? При наших-то ценах… Я вот тут подумал: а не поднять ли нам цену на эту московскую партию? Как ты полагаешь?

– Тебе виднее, – сказал Манохин, с беспечным видом пуская дым в потолок. – Хотя я бы на твоем месте конечно поднял… Нечего делать им такие подарки! В конце концов, и продукция, и весь риск наши, а этим держимордам остается только снимать сливки.

Кстати, как там наши окорочка?

– О! – оживился Уманцев. – Полный аншлаг!

И окорочка, и селедку метут так, как будто город три года просидел в блокаде. Это была гениальная идея: наладить доставку на дом. Лохам удобно, и нам живые деньги не мешают. Прибыль идет, налоги платятся…

– Кстати, о налогах, – перебил его Манохин. – Я забыл тебе сказать… Приходил этот хмырь из налоговой, два часа рылся в отчетности, все вынюхивал чего-то…

– Ну и как?

– Остался доволен.

– Еще бы ему не быть довольным, – проворчал Уманцев. – Если бы мне каждый месяц ни за что отстегивали такие суммы, я бы тоже был доволен.

– Да, – сказал Манохин. – Но ты все-таки свяжись с начальником налоговой, скажи, чтобы попридержал своих псов. Работать же мешают. Я понимаю, что им бабки нужны, но надо же и меру знать!

– Сделаем, – кивнул Петр Николаевич. – А ты, Василий, займись, пожалуйста, московским заказом.

Проконтролируй, а то что-то твои орлы в последнее время разболтались.

– Угу, – промычал Манохин, глубоко затягиваясь сигаретой. Выпустив две толстые струи дыма, он раздавил окурок в пепельнице и легко поднялся на ноги, забросив пиджак за плечо. – Так я пойду?

– Вася, – глядя ему в глаза, сказал Уманцев, – я тебя очень прошу: не надо больше ошибок.

Манохин молча кивнул, повернулся спиной и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Михаил Бакланов проснулся, покрытый липким горячим потом, и сразу же обнаружил, что проспал до полудня. Бешеное июльское солнце уже успело перевалить через крышу дома и теперь засвечивало прямо в незашторенное окно, как авиационный прожектор, раскаляя комнату до температуры муфельной печи.

Именно его горячие лучи разбудили Бакланова, который лег спать в пятом часу утра, когда на улице начинало светать.

Он встал с кровати, нетвердым шагом подошел к окну, распахнул левую створку и задернул занавеску.

В комнату потянуло ветерком, дышать сразу стало легче. Бакланов рассеянно подтянул сползающие трусы, почесал заросшую трехдневной щетиной щеку, и тут мозг его окончательно проснулся. Вся тягостная муть последних недель навалилась на Бакланова, как содержимое опрокинутого кузова мусоровоза. Михаил негромко застонал сквозь зубы, проклиная солнце, которое заставило его проснуться. Под ложечкой немедленно возникло ощущение сосущей пустоты, как будто там поселилась громадная холодная пиявка, которая высасывала из него не кровь, а жизнь, и Бакланов с размаха уселся на кровать, нашаривая сигареты.

Он нащупал сплющенную пачку, вынул из нее предпоследнюю сигарету и прикурил от голубой одноразовой зажигалки. Сигарета была плоская, кривая и морщинистая, потому что весь предыдущий день и почти всю ночь Бакланов протаскал пачку в заднем кармане джинсов. Дым ударил по легким, и Бакланов невольно закашлялся. \"Курить – здоровью вредить, – подумал он. – Особенно на голодный желудок. Интересно только, кому оно нужно, мое здоровье? Лично мне не нужно. Ни черта мне сейчас не нужно. Разобраться бы как-нибудь с этим делом, а там хоть и помереть. Все, что я мог сделать для прогрессивного человечества, я сделал, и, что характерно, впоследствии выяснилось, что все это было не нужно ни мне самому, ни тем более прогрессивному человечеству.

Прогрессивное человечество сочло то, что мы тогда делали, обыкновенной агрессией, и, между прочим, не без оснований.\"

– Вот так-то, Иваныч, – сказал он, обращаясь к стоявшей на книжной полке фотографии без рамки, с которой на него смотрело знакомое усатое лицо с характерно прищуренными глазами и решительно поджатыми губами. Фотография была сильно увеличена, так что в кадре осталось только лицо да еще занесенный, словно для удара по столу, кулак, стиснутый так, что побелели костяшки пальцев. – Вот такие хреновые дела, – добавил Бакланов и снова почесал заросшую щеку. Ему вдруг стало неловко, как будто изображенный на фотографии человек мог его увидеть: небритого, с помятой физиономией, сидящего в двенадцатом часу дня в одних трусах на развороченной постели. «Пожалуй, за такие дела можно было бы и по уху схлопотать, – подумал он. – За Иванычем бы не задержалось…»

Его поиски зашли в тупик, точно так же как и его личная жизнь, и единственное, что до сих пор заставляло его вставать по утрам с постели и выходить из дома, было четкое осознание того, что, кроме него, Зойке надеяться не на кого. А фотография… Что ж, фотография – это просто клочок бумаги. Это ведь даже не икона, и молиться на нее, советоваться с ней – это, знаете ли, просто смешно…

Докурив сигарету до фильтра, он раздавил окурок в переполненной пепельнице и потянулся за джинсами. В этот момент телефон, стоявший на полочке в прихожей, разразился пронзительной трелью.

Звонки были длинными, а это означало, что кто-то пытался дозвониться по межгороду. «Тетка Алена, – подумал Бакланов, испытывая трусливое желание спрятать голову под подушку и не брать трубку. – И что, спрашивается, я должен ей сказать? А не брать трубку – свинство. Подлость это, вот что. Она и так на одном валидоле живет, не хватало ей еще из-за меня волноваться…»

Скрипнув зубами и в последний раз оглянувшись на фотографию, Бакланов прошлепал босыми ногами по теплому замусоренному полу, вышел в прихожую и снял телефонную трубку, поднеся ее к уху так осторожно, словно та была разъяренной змеей, готовой вцепиться в него ядовитыми зубами.

– Да? – осторожно сказал он в микрофон, подавляя тяжелый вздох. Кроме тетки Алены, звонить было некому, и он понятия не имел, что скажет матери своей двоюродной сестры, исчезнувшей две недели назад где-то между Козьмодемьянском и Йошкар-Олой.

Раздавшийся в трубке голос был мужским, и Бакланов успел предположить самое худшее, решив, что тетка Алена все-таки не пережила треволнений, но тут до него дошло, что голос говорит что-то несуразное.

– Баклан, Баклан, я Береза, – повторил голос, показавшийся Михаилу смутно знакомым. – Как слышишь меня? Прием!

Ответ выскочил из Бакланова прежде, чем он успел сообразить, с кем имеет дело.

– Береза, я Баклан, – автоматически проговорил он. – Слышу тебя нормально… Андрюха, это ты, что ли? Ты откуда?

– От верблюда, – довольным голосом ответил Андрей Подберезский, с которым Бакланов в свое время съел не один пуд соли. – Ты что, спишь там или с бабами развлекаешься?

– Всего понемножку, – с улыбкой сказал Бакланов и полез в карман за сигаретами. Кармана на месте не оказалось, и он вспомнил, что до сих пор не успел одеться. – Ты соскучился или по делу?

– Соскучился, – сказал Подберезский и немедленно добавил:

– И по делу тоже. Я тут собрался ненадолго в ваши края, вот и решил узнать, как у тебя с ночлегом.

– Коз-з-зел, – с чувством сказал Бакланов. – Приедешь – холку намну. С каких это пор ты начал узнавать, как у меня с ночлегом? Может, тебе официальное приглашение послать? Совсем озверели в своей Москве, с режимом своим паспортным…

– Ну ладно, ладно, – смутился Подберезский. – Ну, не ори. Виноват, исправлюсь… Только нам ведь давно не по двадцать лет. Несолидно как-то без предупреждения вламываться к женатому человеку. Что жена-то скажет?

– Какая жена? – очень спокойным, как ему показалось, голосом спросил Бакланов. – Нет никакой жены, так что можешь не волноваться: площадка свободна.

– Ага, – после продолжительной паузы сказал Подберезский. – Понятненько… Ну а вообще как?

– А вообще по-разному, – ответил Бакланов. – Бывает так, а бывает этак. По-разному бывает. Сам-то ты что поделываешь?

– Бизнесменим помаленьку, – как-то смущенно ответил Подберезский, как будто признаваясь в мелком грехе наподобие кражи конфет из буфета, – Вот расширяться затеял в вашу сторону. Ты не в курсе, что это за фирма у вас такая: «УМ и Компания»?

– «Ум»? – удивленно переспросил Бакланов.

– Да не «ум», – хохотнув, поправил его Подберезский, – а «У-Эм». Сокращение такое.

– А, – сказал Бакланов и задумался. Ему казалось, что он встречал где-то в городе вывеску с похожим названием, но что это за фирма и чем занимается, припомнить не мог. – Вроде есть такая. Но ничего определенного я тебе сказать не могу. Я, знаешь, по другой части.

– Это по какой же?

– Да так… Арендовал гараж и чиню машины таким, как ты.., бизнесменам.

Говоря это, Михаил сдержал невольный вздох. Его гараж стоял запертым уже вторую неделю. Начиная думать об этом, он понимал, как тает его клиентура, уходя к конкурентам. Поиски требовали времени и денег, а деньги тоже таяли, не принося никакой отдачи.

– М-да, – сказал Подберезский. – Знаешь, это все-таки получше, чем вкалывать на дядю.

– Не спорю, – коротко ответил Бакланов, не желая вдаваться в подробности. Он был рад звонку Подберезского и его предстоящему визиту, но уже начинал ломать голову над тем, как не втянуть бывшего сослуживца в водоворот событий, связанных с исчезновением Зойки.

Если Подберезский узнает о его проблемах, он непременно начнет предлагать помощь, отказаться от которой будет очень тяжело, а не отказаться – непорядочно. В конце концов, – подумал Бакланов, – у каждого из нас собственные трудности, и нечего взваливать свой груз на чужие плечи. Надо перевести разговор на другую тему, понял он, и с наигранным оживлением спросил:

– Ну а с Иванычем ты видишься?

Подберезский немного помедлил с ответом, уловив, видимо, в его оживлении что-то неестественное.

– Видимся, – ответил он наконец. – Чуть ли не каждый день… Вчера, например, вместе в кутузку загремели.

– В кутузку?! – изумился Бакланов, на какое-то время забыв о своих неприятностях.

– Ага. – По голосу Подберезского чувствовалось, что он снова пребывает в отличном настроении. – Представляешь, зашли мы в одно уютное местечко.

Есть тут такое, где кормят хорошо и недорого, мы туда часто заглядываем, когда пожрать охота, а готовить лень… Ну, как водится, покатили пару графинчиков… сидим, понимаешь, культурно отдыхаем, музычку слушаем, на девушек поглядываем… И тут подплывает к нашему столику одно видение среднего рода – губки бантиком, помада, пудра, тени, кружева, брючки атласные в обтяжечку, а под брючками, брат ты мой, такой агрегат, что мне, не поверишь, завидно стало…

Вот оно нам и говорит: вы, говорит, все вдвоем да вдвоем, а мне, видите ли, так одиноко, так не примете ли в свою теплую компанию? Нежности, говорит, хочется… Я вижу, что у Иваныча усы дыбом встают, и говорю этому явлению: извини, дружок, тут какая-то ошибка… Как же, говорит, ошибка, когда сам хозяин заведения мне определенно сказал, что вы.., ну, того, в общем. Тут встает Иваныч, явление это катится под соседний столик, и идет наш батяня прямиком к хозяину. А по дороге: официанты – раз, вышибала – два, добровольцы из публики – три… О мебели и швейцаре я уже не говорю. Потом менты подъехали, и пошло у нас такое веселье…

– Вот уроды! – с нежностью сказал Бакланов. – Стены-то хоть целы?

– Стены целы, а вот Иваныча из ментовки долго отпускать не хотели. Он, знаешь ли, отобрал у одного сержанта дубинку…

– Эх, – сказал Бакланов, – живут же люди!

Культурно отдыхают, не то что мы, провинциалы. Он что же, до сих пор не угомонился?

– Кто, Комбат? Скажи спасибо, что он тебя сейчас не слышит… Так о чем это я?

– Ты собирался в гости, – напомнил Бакланов.

– Точно! Жди. Или мне все-таки заказать гостиницу?

– Убью, – пообещал Михаил. – Когда тебя встречать?

– Встречать меня не надо, доберусь сам. Не хочу я на поезде трястись. Поеду на машине.

– На машине? – с сомнением переспросил Михаил. – Гм…

– Не хмыкай, – сказал Подберезский. – Машина у меня хорошая, полноприводная.

– Вот-вот, – поддакнул Бакланов, – про это я и толкую. Ну ладно… Адрес-то помнишь?

– У меня тут записано, – жизнерадостно ответил Подберезский. – На днях буду. Побрейся, причешись, галстук, понимаешь, надень…

– Шнурки погладь, – подхватил Бакланов в том же шутливом тоне, в то время как его рука невольно поднялась, чтобы пощупать заросший жесткой щетиной подбородок. – Иванычу привет передавай.

– Не-пре-мен-но, – по слогам отчеканил Подберезский. – Ну, будь, Баклан. Не кисни там. Что-то голос у тебя…

– Зубы болят, – соврал Бакланов.

– А ты не пробовал принимать «эффералган упса»? – немедленно откликнулся Подберезский, цитируя бородатый анекдот.

– Что вы, доктор, – женским голосом возмутился Бакланов. – Я у мужа не принимаю, а вы говорите – у пса!

Подберезский рассмеялся и повесил трубку. Михаил еще немного послушал короткие гудки, аккуратно положил трубку на рычаг и не спеша вернулся в комнату. Он взял с полки последнюю сигарету, закурил, рассеянно скомкал пачку в кулаке и небрежно бросил на подоконник. Стоя в одних трусах посреди пустоватой, уже начавшей понемногу приобретать холостяцкий вид комнаты, он курил скупыми, экономными затяжками, избегая смотреть на свое отражение в треснувшем зеркале старенького колченогого трюмо.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, он стал думать о Комбате и Подберезском и очень скоро пришел к выводу, что, не считая краткого периода семейного счастья, время, проведенное им в пыльных афганских горах рука об руку с майором Рублевым, было самым светлым пятном в его воспоминаниях. Тогда, конечно, оно совсем не казалось светлым, но по прошествии многих лет кровь, грязь и страх тех месяцев слились воедино, образовав темный фон, на котором все, что было между ними хорошего, сверкало, как алмазы на черном бархате.

Он вспомнил, как у Бориса Ивановича однажды при всем честном народе лопнули брюки – с треском, по центральному заднему шву, – и поймал себя на том, что улыбается. Брюки лопнули, когда Комбат слишком резко присел, чтобы взвалить на плечи салагу по кличке Баклан, которому прострелили левую икру и который, помнится, уже решил, что настал его смертный час, а потому был не в состоянии не только двигаться, но и соображать. Он пролежал в канаве рядом с догорающим бронетранспортером минут сорок, уверенный, что останется здесь навсегда, а потом откуда-то появились взмыленные, закопченные и злые ребята, и Подберезский сразу же принялся палить куда-то в гущу «зеленки» короткими очередями с колена, а Комбат, изрыгая страшные ругательства, присел на корточки, чтобы взвалить Баклана к себе на спину, и вот тут-то с ним и приключилась неприятность, над которой потом неделю хохотал весь батальон.

Бакланов перестал улыбаться. Да, подумал он, Иваныч – это Иваныч. Вроде бы человек как человек – плоть, кровь, усы, и выпить любит, и поесть, да так, чтобы до отвала, но временами кажется, что внутри у него стальной каркас и четкая, как у промышленного робота, программа, которая заставляет его в определенных обстоятельствах действовать определенным образом. И один из пунктов этой программы, между прочим, гласит: «Если человек пропал, его надо искать, невзирая на сроки и возможные потери». Пока не найден труп, человек жив, и значит, он надеется на тебя – на то, что ты его не бросишь и будешь искать до конца. И ты должен искать, потому что иначе ты не можешь быть уверен в том, что когда-то кто-то другой станет до конца искать тебя. Сорок минут или сорок лет – какая разница, если человек жив?

Его взгляд снова остановился на старой фотографии с заломавшимися уголками. Комбат смотрел на него со знакомым прищуром, и Михаил как будто наяву услышал хриплый голос: «Левый фланг! Опять под хвостами выкусываете? Плотнее огонь!».

– Легко сказать, – пробормотал он, поднося к губам сигарету.

Взгляд прищуренных глаз сверлил его неотступно.

Михаил повернулся к фотографии спиной, но легче ему от этого не стало: он ощущал этот тяжелый, требовательный взгляд. Разговор с Подберезским растревожил память.

«Черт возьми, – думал Михаил, нетвердым шагом направляясь в ванную, – разве это то, о чем мы мечтали? Разве это жизнь?»

Он принял обжигающий душ и старательно выскоблил щеки и подбородок. Соскребая щетину с верхней губы, он думал о Зойке и пытался решить, как быть дальше.

Зойка была его двоюродной сестрой и жила в небольшой деревушке, расположенной в пятнадцати километрах от Козьмодемьянска. Ей было двадцать два года, и она уже давно поговаривала о том, что было бы неплохо перебраться в город. Бакланов отлично понимал ее: она была молода и хотела жить, а существование в загнивающей деревне, со всех сторон окруженной лесом, в двух шагах от газопровода Уренгой – Помары – Ужгород мало напоминало ту жизнь, которую Зойка наблюдала на экране телевизора. Работы она не боялась, была неглупа и при этом весьма недурна собой, так что насчет ее будущего Бакланов особенно не беспокоился, тем более что разговоры оставались только разговорами на протяжении целых двух лет.

Полторы недели назад ему позвонила тетка Алена и возмущенно поинтересовалась, почему Зойка не дает знать о себе. В голосе тетки звучала неподдельная обида, и Бакланову стоило немалых трудов разобраться, в чем, собственно, дело и почему он должен знать о Зойке больше, чем ее родная мать. После долгих недоумевающих вопросов и восклицаний с обеих сторон выяснилось, что Зойка уже неделю назад собрала вещи, купила билет и погрузилась в автобус до Йошкар-Олы. Бакланова она, естественно, предупреждать не стала, решив сделать ему сюрприз. С трудом переварив эту информацию, Михаил понял, что сюрприз удался на славу – даже лучше, чем планировала Зойка. Тетке Алене он ничего говорить не стал, кое-как успокоил ее, сказав, что во всем разберется, и поспешно повесил трубку, пока тетка не успела до конца осознать, что дело – дрянь.

После этого он сразу кинулся в милицию, понимая, что время упущено. После долгих мытарств его наконец принял какой-то молодой хлыщ в штатском, представившийся старшим оперуполномоченным Чудаковым, и с ходу поинтересовался, с какого возраста исчезнувшая гражданка Игнатьева употребляла наркотики и вела беспорядочную половую жизнь. Бакланов молча встал, намереваясь съездить старшему оперуполномоченному по шее для прочистки мозгов, но в последний момент сдержался, поняв, что этим он Зойке не поможет.

Было совершенно очевидно, что Чудакову меньше всего хочется принимать заявление и вешать на себя очередное дело, для раскрытия которого у него не хватало ни времени, ни возможностей, ни умения.

Потом последовал довольно длинный разговор, со стороны напоминавший партию в теннис: Чудаков задавал вопросы, направленные на то, чтобы дело об исчезновении Зои Игнатьевой не было возбуждено вовсе или, по крайней мере, досталось не ему, а Бакланов срезал его подачи угрюмыми ответами и обещаниями дойти до министра внутренних дел. В конце концов заявление было написано и принято, но Бакланов ушел с ощущением, что старший оперуполномоченный Чудаков вовсе не намерен расшибаться в лепешку, разыскивая Зойку.

Теперь, когда с того дня миновало уже полторы недели, Бакланов окончательно уверился в том, что больше не увидит Зойку живой. Две с половиной недели – долгий срок. Разумеется, в жизни бывает всякое, и Зойка могла податься вовсе не в Йошкар-Олу, а, например, в Москву или Питер, но такое продолжительное молчание было не в ее правилах. Она очень берегла тетку Алену и наверняка дала бы о себе знать, если бы могла это сделать, В общем-то, думать тут особенно не о чем, сказал он себе, во второй раз намыливая щеки. Надо искать, но, господи, до чего же я устал! Устал, изверился, да и поистратился, между прочим. Вопрос, не подкрепленный деньгами, – это вовсе не вопрос, а пустое сотрясение воздуха. Чудакову, что ли, денег предложить? Так где их взять, такие деньги… И где ее искать? Я полторы недели слоняюсь по городу – не такому уж большому, между прочим, – и пристаю ко всем с расспросами.

Кассиры на вокзале знают меня как облупленного, а бомжи и постовые милиционеры стараются потихонечку свалить куда-нибудь подальше, стоит мне показаться на горизонте… Легко сказать – искать! Попробуй найди. Искать не получается, но и не искать тоже.

Эх, Зойка, Зойка! Устроила же ты сюрприз!

Он побрызгался одеколоном, заклеил порез на щеке и вышел из ванной, на ходу натягивая чистую майку. Сунулся в комнату за сигаретами, вспомнил, что они кончились, пересчитал в бумажнике наличность, вздохнул и стал обуваться. Затянув шнурки на поношенных кроссовках, он затолкал бумажник в задний карман, спохватился, вернулся в комнату и закрыл окно. Фотография на книжной полке слегка шевельнулась от сквозняка.

Бакланов уловил это движение краем глаза, повернул голову и несколько секунд всматривался в черно-белый снимок, словно ожидая подсказки.

– Есть плотнее огонь, товарищ майор, – негромко отчеканил он и вышел из квартиры, заперев за собой дверь двумя оборотами ключа.

Глава 3

Борис Иванович выбрался из машины и, разминая ноги, прошелся по жесткой, как проволока, высокой траве, в которой оглушительно стрекотали одуревшие от дневной жары кузнечики. Небольшая ящерица стремительным серым зигзагом выскользнула у него из-под ног и, коротко прошуршав в траве, скрылась из вида. На западе садилось и все никак не могло сесть солнце, лучи которого придавали пейзажу благородный оттенок старой красной меди. Над ухом несмело прожужжал первый комар, выбравшийся на вечернюю охоту. Борис Иванович рассеянно отмахнулся от него, оглядываясь по сторонам.

Слева от него, приблизительно в полукилометре, белели похожие на скелет динозавра стропила незаконченной кровли. Рядом со стропилами неподвижно торчала стрела автокрана, на конце которой Комбат разглядел какое-то черное пятно – похоже, это была присевшая отдохнуть ворона. Справа, почти на самой границе видимости, громоздилась трехэтажная кирпичная коробка еще одной недостроенной дачи. Оттуда все еще доносился прерывистый рокот какого-то гусеничного механизма и пронзительные взвизгивания циркулярной пилы – похоже, работяги вкалывали сверхурочно, торопясь закончить строительство к назначенному хозяином сроку.

Прямо по курсу Борис Иванович увидел небольшую, совсем прозрачную березовую рощицу, стоявшую над невысоким песчаным обрывом, под которым тихо протекала невидимая отсюда река. Солнце садилось как раз там, в заречных лугах, проплавляя себе путь сквозь черневший на горизонте перелесок, В воздухе пахло разогретой зеленью и цветочным медом, в кустах под обрывом несколько раз щелкнул, пробуя голос, соловей.

Позади хлопнула дверца. Борис Иванович обернулся и одобрительно посмотрел на Подберезского, который выгружал из багажного отсека темно-синей «тойоты» привезенные с собой припасы. Рядом с \"тойотойд громоздился поставленный на четыре фундаментных блока автомобильный кунг, снятый с какого-нибудь «МАЗа» или «Урала». Кунг был грубо размалеван камуфляжными полосами и разводами, что указывало на его военное прошлое.

– Кучеряво, – сказал Борис Иванович. – Оччень даже ничего.

– Ну да, – скромно согласился Подберезский. – Я ведь старался.

– Только это, наверное, ненадолго, – продолжал Комбат, задумчиво жуя травинку. – Через год понастроят тут кирпичных курятников, понароют грядок, понасажают картошки пополам с георгинами… Бань, понимаешь, понаставят, гамаки поразвесят, врубят свои магнитофоны, и будет такое же дерьмо, как и везде. Куда ни глянь, повсюду толстые бабищи кормой в небо, как торпедированные линкоры, ей-богу…

Детишки с велосипедами, навозные кучи, заборы, колючая проволока, крыжовник с малиной… А потом начнут в тебя тыкать пальцами: почему, дескать, у вас, сосед, на участке один пырей да одуванчики? От вас, мол, эта зараза к нам переползает. Надо бы, сосед, земельку обработать, а то ведь можно и жалобу на вас подать…

Подберезский выглянул из-за задней дверцы джипа, держа в руках большую кастрюлю с мясом для шашлыков.

– Да ты поэт, Иваныч, – сказал он с уважением. – Так все расписал, что я будто наяву все увидел.

Только не будет этого, даже не мечтай.

– Почему же это не будет? – срывая новую травинку, поинтересовался Комбат.

– Там, – Подберезский мотнул головой в сторону дороги, до которой было метров сто, – колхозный сенокос. Там никаких дач не будет. Впереди, как видишь, река, а по бокам… Видишь те дома? Ну те, что еще не достроены? Так вот, это мои ближайшие соседи. Вся эта земля моя, Иваныч.

– Ни хрена себе! – присвистнул Комбат. – Так ты у нас, выходит, помещик! Кровопиец, значит. Крепостных-то прикупил или денег не хватило?

Подберезский сделал странное движение руками.

Борису Ивановичу на мгновение почудилось, будто Андрей собирается швырнуть кастрюлю с мясом на землю, а может быть, и ему в голову, но Подберезский взял себя в руки и аккуратно поставил свою ношу на траву.

– Знаешь, Иваныч, – суховато сказал он, – ты бы все-таки выбирал выражения. Я, между прочим, ни у кого ничего не ворую. Вкалываю, как негр на плантации, кручусь целыми днями… Знаешь, с какими рылами приходится дело иметь, в каком дерьме бултыхаться? Утром проснешься и думаешь: елки-моталки, опять все сначала! Видеть никого не могу, честное слово… Вот и купил кусок берега, чтобы на полкилометра в любую сторону – ни одной поганой рожи… А ты сразу – помещик, крепостник… Спроси еще, сколько мне этот участок стоил.

– А сколько? – ничуть не смутившись, спросил Борис Иванович.

– Сколько надо, – огрызнулся Подберезский.

– Вот это уже разговор, – сказал Борис Иванович. – А то я думал, ты сейчас заплачешь. Ты мне лучше скажи, латифундист, мы жрать сегодня будем?

Подберезский застыл, моргая глазами.

– Однако, – сказал он. – Расширяем кругозор, Иваныч? Где это ты таких ругательств нахватался?

Латифундист… В уставе строевой службы таких слов, насколько я помню, нету.

Комбат ухмыльнулся в усы и подошел к машине, чтобы помочь Подберезскому с разгрузкой.

– Гипнопедия, – щегольнул он еще одним иностранным словом и на всякий случай перевел:

– Обучение во сне.

Андрей сделал удивленное лицо: имея дело с Борисом Ивановичем, порой трудно было понять, шутит тот или говорит серьезно.

– Это как же понимать? – осторожно поинтересовался он.

– Очень просто, – ответил Комбат, поднимая с земли кастрюлю и оттопыривая локоть, чтобы Андрей засунул ему под мышку бренчащую связку шампуров. – Как включу вечером телевизор, так, считай, сразу и засыпаю. Я сплю, а он бормочет, бормочет…

Подберезский фыркнул и вынул из багажника охапку дров.

Дрова были какие-то странные: темные, лакированные, местами красиво изогнутые, но все без исключения треснувшие и расщепленные, словно Подберезский, не найдя другого топлива, ломал об колено мебель. «Ох, странные дрова… Знакомые какие-то», – подумал Борис Иванович.

– Откуда дровишки? – бодрым голосом спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ.

– А ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Андрей, поудобнее пристраивая расползающуюся охапку под мышкой. – За мебель все равно пришлось платить. Вот я и подумал: зачем добру пропадать? Да и хозяину проще: все-таки меньше мусора выбрасывать…

Борис Иванович смущенно пошевелил усами, старательно любуясь закатом, и спросил:

– И что хозяин? Обрадовался?

– А черт его разберет, – честно признался Андрей. – У него сейчас такая морда, что не поймешь, плачет он или смеется. Не морда, а подушка в цветастой наволочке.

– Н-да, – сказал Борис Иванович.

Они подошли к месту, где в траве чернело пятно кострища, и избавились от своей ноши, Подберезский сбегал к кунгу и принес несколько закопченных кирпичей, которые должны были играть роль мангала.

Это заняло у него не больше минуты, но, когда он вернулся, костер уже горел, с аппетитом пожирая сухое, пропитанное лаком дерево. Андрей снова вернулся к кунгу и выволок из-под него несколько припасенных заранее толстых сучьев.

– Да, – сказал Борис Иванович, когда он вернулся, волоча сучья за собой, – все здесь хорошо, но вот с дровами проблема.

– Да разве это проблема? – весело ответил Подберезский, сваливая свою ношу на землю и хватая топор. – Если что, сходим еще разок в ресторан, и все проблемы решатся.

– Да ладно тебе, – проворчал Борис Иванович. – Хватит уже! Как вспомню – тошно становится. Вроде и выпили всего ничего, а ты посмотри, что натворили…

– Это тебе теперь кажется, что выпили мало, – откликнулся Андрей. Он рубил сучья на куски, и речь его из-за этого стала отрывистой. – На самом деле, как известно, после первого стакана ориентироваться сложно, особенно если обстановка располагает. А в том кабаке такая обстановка, что лучше не придумаешь.

И водка, между прочим, дешевле, чем везде.

– Так может, она паленая? – предположил Борис Иванович, подбрасывая в огонь ножку от стула. – Может, я из-за этого и озверел? Повод-то был пустяковый. Ну подумаешь, голубым обозвали. Он ведь не со зла. – Он смешно хмыкнул в усы. – Нежности человеку захотелось, а я его – по шее… Точно, все дело в водке!

Подберезский закончил рубить дрова, подсел к костру и, открыв кастрюлю с мясом, принялся неторопливо нанизывать его на шампуры.

– Конечно в водке, – согласился он. – Только не в качестве водки, а в ее количестве. С качеством все нормально, я проверял.

– Как это ты проверял, позволь тебя спросить? – насторожился Борис Иванович.

– Сейчас объясню. Только ты давай насаживай мясо на эти штуки.

Борис Иванович придвинул к себе кастрюлю и взялся за дело, а Подберезский, вытерев руки о траву, расстегнул свою сумку и вынул из нее бутылку водки.

– Не удержался, – объяснил он. – Дешевая она у них до безобразия. Грех было не прихватить пару-тройку бутылочек. Так вот, Иваныч, смотри и учись, в жизни пригодится. – Он напустил на себя важный вид и продемонстрировал Комбату бутылку, держа ее, как в рекламном ролике: указательным пальцем левой руки за пробку, а указательным пальцем правой – под донышко. – Итак, мы имеем бутылку водки. Как определить, настоящая в ней водка или «левая»? Существует несколько простых тестов… Ты записывай, Иваныч, записывай. Бумажку тебе дать?

– Да пошел ты, – буркнул Борис Иванович.

– Ладно, – переставая кривляться, сказал Подберезский. – В общем, смотри. Левак, как правило, разливают вручную, а на заводе, сам понимаешь, автоматика: конвейер и все такое прочее. А ленту конвейера смазывают…

– Зачем?

– А хрен ее знает, – признался в своем невежестве Андрей. – Главное, что смазывают, и смазка эта остается на донышке бутылки. Вот, гляди.

Он взял бутылку за горлышко, припечатал ее донышком к ладони и с усилием провернул вокруг продольной оси. На ладони остался смазанный черный отпечаток в форме кольца.

Андрей продемонстрировал ладонь Комбату с видом юного математика, только что доказавшего теорему Ферма.

– Точно, – сказал Борис Иванович. – Наука!

– Теперь дальше, – продолжал Андрей, разворачивая бутылку так, чтобы Комбату была видна обратная сторона этикетки. – Видишь, как наклеена этикетка? Клей лежит тонкими параллельными полосками. Ни одному кустарю так не сделать, это может только машина. Ну, акцизную марку присобачить может любой дурак, но вот тут, на самой марке, должна быть компьютерная надпечатка… Вот она, видишь?

– Да отстань ты от меня! – не выдержал Борис Иванович. – Что ты ее мне в нос тычешь, садист? Закрытую! Понял я уже все, верю, что настоящая. Самое время попробовать.

– А купаться? – обиженно спросил Подберезский.

– Искупаемся еще, – пообещал Борис Иванович, не подозревая, при каких обстоятельствах ему придется сдержать свое обещание.

Дрова сгорели. Подберезский аккуратно пристроил шампуры над раскаленными углями и привычным жестом сорвал с бутылки алюминиевый колпачок. Борис Иванович хищно зашевелил усами, вдыхая аппетитный аромат жарящегося мяса и следя за тем, как прозрачная влага, негромко булькая, льется в пластмассовые стаканчики. Солнце уже спряталось за березовой рощей, и березы чернели на фоне красной полосы заката четкими, словно вырезанными из картона, силуэтами. Где-то протяжно прокричала ночная птица, и вскоре над костром бесшумно промелькнул подсвеченный снизу отблесками тлеющих углей косой крест широко распахнутых мягких крыльев.

– Хорошо у тебя здесь, – негромко сказал Борис Иванович.

– Угу, – согласился Подберезский, протягивая ему полный стаканчик и озабоченно поворачивая шампуры, с которых, шипя, срывались капли жира.

– Только все равно все здесь какое-то ненастоящее, – продолжал Борис Иванович. – Не знаю, как тебе, а мне приходится напрягаться, чтобы забыть, что до Москвы отсюда рукой подать, а до соседней деревни еще ближе.

– Ну конечно, – проворчал Андрей, снимая мясо с шампура в жестяную тарелку, – тебе для полного счастья просто необходимо, чтобы до ближайшего жилья было полторы тысячи километров. И чтобы со всех сторон стреляли, сверху бомбили, и сидеть при этом непременно на минном поле. Вот тогда полный кайф!

Борис Иванович невесело усмехнулся.

– Может, и так, – ответил он. – А может, и по-другому. Давай-ка выпьем за наших ребят.

Они выпили и закусили мясом и зеленью. Андрей снял с огня последний шампур и подбросил дров в костер. К темному небу поднялся столб белого дыма, потом блеснул огонь, осторожно лизнул поленья, словно пробуя их на вкус, и пошел расти, с негромким треском пожирая сухое дерево. Подберезский покосился на Комбата. В пляшущих отсветах огня лицо Бориса Ивановича показалось ему усталым и постаревшим.

Подберезский торопливо наполнил стаканы и с воодушевлением сказал:

– А знаешь, Иваныч, я вчера звонил Баклану. Помнишь Мишку Бакланова?

Лицо Бориса Ивановича мгновенно ожило, осветившись привычной хитроватой улыбкой. «Почудилось, – с облегчением подумал Андрей. – Придет же такое в голову! Нет, ребята, пока Иваныч постареет, мы все успеем в могилу сойти…»

– Еще бы не помнить, – сказал Комбат. – Из-за него, поганца, мне месяц прохода не давали. Даже боевой листок выпустили: «Майор Рублев, спасая подчиненного, успешно применил против „духов“ химическое оружие ограниченного радиуса действия…». И карикатура: я в штанах с прорехой на всю корму.

– Точно! – подхватил Подберезский. – Начальника политотдела тогда чуть кондрашка не хватил.

Очень он, бедняга, за наше моральное состояние переживал.

– М-да, – неопределенно произнес Борис Иванович. – Ну и как там наш Баклан?

– В общем, ничего. Не очень кучеряво, но, как я понял, более или менее в норме. Только вот голос у него был какой-то… Не такой.

– Может, у него зубы болели, – предположил Борис Иванович.

– Он так и сказал.

– Значит, соврал, – заметил Комбат. – Что первое в голову пришло, то и ляпнул. А может, и правда…

Да мало ли из-за какой ерунды у человека может испортиться настроение! Может быть, он с женой поругался, а тут ты со своим звонком, с юмором своим жеребячьим… Женат он?

– Был, – буркнул Подберезский, обиженный тем, что его чувство юмора обозвали жеребячьим.

– Ну вот видишь! – сказал Комбат. – Переживает человек. Ох уж эти бабы! Так о чем вы говорили-то?

– Да так, – уклончиво ответил Подберезский, – о том о сем… Я тебе не говорил, что собираюсь на пару дней в Йошкар-Олу? Вот спросил у Баклана, не прогонит ли, если заеду.

Борис Иванович заметно оживился.

– О, – сказал он, – Йошкар-Олу я знаю. Служил там одно время…

Подберезский скривился и поспешно протянул ему полный стакан.

– Иваныч, – попросил он, – родной, не надо. Про тамошние болота и про комаров, которые уносят в зубах оловянные бачки с пайкой на десять человек, я слышал уже раз пять, а может быть, и десять. Если хочешь знать, впервые я услышал об этом еще в Афгане.

– От кого? – с невинным видом поинтересовался Борис Иванович.

– Гм, – только и ответил Подберезский.

Комбат торопливо выпил водки, чтобы скрыть смущение, начинил рот жареным мясом, затолкал сверху пучок петрушки и принялся с хрустом жевать, глядя в огонь и шевеля бровями.

– А что ты там потерял, – спросил он, закончив жевать, – в этой Йошкар-Оле? Места там, конечно, красивые, но все-таки не курорт…

– А я по делам, – сказал Подберезский. – Думаю завязать деловые связи, а со временем и расшириться. В Москве, да и вообще в центре, все давно поделили, а провинция – это, Иваныч, непочатый край возможностей для развития.

– А почему именно Йошкар-Ола? – спросил Борис Иванович. – Почему не Чебоксары или, скажем, Саранск?

– А меня туда пригласили, – ответил Андрей. – То есть не то чтобы пригласили, но… В общем, приехал ко мне недавно представитель одной тамошней фирмы. Не ко мне персонально, конечно. Я так понял, что его начальство в Москву послало для прощупывания почвы и установления деловых контактов. Ну он и вышел на меня…

– Ну и отлично, – сказал Борис Иванович. – Чего же тебе еще? Вот и устанавливай контакты, расширяйся… Но зачем же самому за тысячу верст ехать?

– А затем, что не понравился мне этот толкач, – честно ответил Андрей. – Казалось бы, предлагает дельные вещи, но почему-то таким тоном, будто втирает мне порнографические открытки. И вид у него при этом такой, словно мы с ним одного поля ягоды и я его должен понимать без слов, по одному выражению лица. Это все, конечно, материи тонкие и ненадежные – выражение лица, тон, манера держаться… Может быть, он от рождения такой, кто его знает? Но покупать кота в мешке мне не хочется, а отказываться от выгодного предложения жалко. Вот я и решил прокатиться, осмотреться на месте. Тем более что там Баклан. Он меня введет в курс дела, поможет, если что. А представляешь, Иваныч, как было бы здорово организовать там свой филиал, а директором поставить Баклана!

– Да, – сказал Комбат. – Этот тебя ножом в спину не ударит. Хотя я слышал, что в бизнесе друзей не бывает.

– Чепуха, – уверенно возразил Андрей. – Эту поговорку придумали козлы, которые за копейку удавиться готовы. Да и потом, друзья бывают разные. Некоторые пару раз на рыбалку вместе сходят, в бане попарятся, бутылку выпьют и считают, что это дружба. Конечно, в бизнесе такая дружба – не аргумент.

За деньги таких друзей можно вагон купить… Да что я тебе объясняю, ты сам это лучше меня знаешь!

Борис Иванович молча кивнул и так же молча осушил вновь наполненный Андреем стакан. Он пил с таким видом, словно в стакане была вода, и Подберезский украдкой взглянул на него исподлобья: сегодня с Комбатом творилось что-то неладное.

– Слушай, Иваныч, – снова заговорил он, – а почему бы тебе не поехать со мной? Побываешь в знакомых местах, с Бакланом увидишься… На обратном пути в Волге рыбку поудим… А? Как ты?

– Нет, Андрюха, – медленно ответил Борис Иванович, – ни к чему это. Что я там делать буду? Не знаешь? Так я тебе скажу. Болтаться я там буду, как кусок дерьма на овечьем хвосте, и больше ничего. Это, брат, не по мне, а дел у меня там никаких нет и не предвидится. Дерьмово это, Андрюха, когда ничего в волнах не видно. Иногда перестаешь понимать, жив ты или уже помер.

\"Вот это да, – подумал Подберезский. – Вот это номер… А я, дурак, ему на жизнь жаловался – устал, мол, вертеться, от рыл устал, от разговоров… Разнылся, сопли распустил. Как же, мы же все привыкли к тому, что Иваныч у нас железобетонный, как белофинский дог, вот и бежим к нему плакаться, если что-то не так.

А он терпит и молчит, молчит и терпит…\"

– Иваныч, – негромко спросил он, – у тебя все в порядке?

Комбат поднял голову и, прищурившись, посмотрел на него поверх костра долгим внимательным взглядом.

Уголки его губ едва заметно дрогнули, не давая улыбке вырваться на волю. Потом он снова опустил голову и принялся бесцельно шуровать в костре кривой березовой веткой.

Подберезский уже решил, что ответа на его вопрос не будет, но тут Борис Иванович решительно крякнул, бросил ветку в костер и заговорил:

– Какой, к черту, порядок, – сердито сказал он, – когда я уже полчаса сижу с пустым стаканом?!

* * *

Свернув с грунтовой проселочной дороги на бетонку, Манохин дал машине волю. Мощный двигатель черного полноприводного «ниссана» бархатно взревел, прорубленный в густом лесу зеленый коридор дороги стремительно рванулся навстречу, и Манохин почувствовал, как ускорение вдавило его в спинку водительского сиденья.

Встречный ветер упирался в разгоряченную щеку Манохина, как крепкая ладонь, пытаясь сорвать с бицепса натянувшуюся тонкую ткань рукава, а его ровный шум стал похожим на рычание голодного зверя.

Манохин обожал быструю, на пределе собственных возможностей и ресурсов двигателя, самоубийственную езду и здесь, на пустынной, давно заброшенной бетонке всегда выжимал из машины все, что мог. За все пять лет, что он здесь ездил, ему не встретилось ни одной машины, поскольку этой дорогой никто не пользовался.

Бетонка была построена на века, но ее строители не рассчитывали на оживленное движение.

Дорога предназначалась для того, чтобы по ней раз в неделю проезжал тентованный грузовик с дежурной сменой, а вовсе не для автомобильных гонок, так что, попадись навстречу Манохину какой-нибудь заблудившийся грибник на своем дряхлом «запорожце», оба скорее всего даже не успели бы ничего почувствовать, мгновенно превратившись в горелые мясные консервы.

Эта маловероятная возможность придавала его поездкам дополнительную остроту и позволяла разрядить накопившееся внутри раздражение вдали от посторонних глаз.

Поводов для раздражения у Василия Андреевича Манохина, как у всякого делового человека, было предостаточно, так что случаи, когда он ездил по этой бетонке со скоростью меньшей, чем сто пятьдесят километров в час, можно было пересчитать по пальцам, и причиной такой излишне осторожной, по его мнению, езды всегда служили погодные условия – например, сильный гололед или снежные заносы.

Стрелка спидометра уверенно поползла вправо, бесстрастно фиксируя растущую скорость, тугие шлепки покрышек по стыкам бетонных плит слились в непрерывную частую дробь, лес по обе стороны дороги превратился в две пестрые, смазанные бешеной скоростью черно-зеленые ленты. Мелкая мошкара тысячами плющилась о решетку радиатора и выступающие уши боковых зеркал.

Какой-то крупный жук со скоростью пули метнулся Манохину в лицо, с глухим щелчком ударил в покатый лобовик и рикошетом ушел за верхний край стекла, оставив на нем липкую желтоватую кляксу. Манохин резко захохотал и еще немного увеличил и без того убийственную скорость.

Сумасшедшая езда, как обычно, привела его в отличное расположение духа. Встречный ветер высушил пот и, как мощный импортный пылесос, высосал из Манохина все неприятности последних беспокойных дней.

Даже невыносимая влажная жара, из-за которой Манохин ненавидел марийское лето всеми фибрами души, на такой скорости была бессильна досадить ему.

Справа мелькнула упавшая параллельно дороге огромная, вывороченная с корнем сосна, и Манохин с сожалением отпустил педаль газа. Вскоре ему пришлось тормознуть, чтобы не оставить все четыре колеса джипа в огромной, на всю ширину дороги, глубокой выбоине, по краям которой торчали острые обломки бетона. Перебираясь через это безобразие, Манохин вскользь подумал, что выбоина, черт бы ее побрал, все время увеличивается в размерах – видимо, приписанный к хозяйству Черемиса «КамАЗ», совершая частые рейсы в Куяр и обратно, ломает края покрытия, расширяя колдобину. \"Надо бы отремонтировать дорогу, – подумал он. – Только как ее отремонтируешь? Нанимать кого-то со стороны нельзя, потому что немедленно возникнет вопрос: зачем это солидной торгово-посреднической фирме понадобилось заделывать выбоины в покрытии дороги, которая, в сущности, никуда не ведет? Если они такие добрые, пусть отремонтируют хотя бы кусочек главной городской улицы…

Выгонять на ремонт дороги рабочих Черемиса тоже не резон, потому что это, в сущности, не рабочие, а самые настоящие рабы, и, если кто-нибудь из них ухитрится под шумок нырнуть в кусты, ремонт может обойтись чересчур дорого. Охранников, что ли, заставить, подумал он лениво. Пусть подвигаются, растрясут жирок, дармоеды…\"

Зло рыкнув, джип выбрался на твердый бетон, сделал последний стремительный рывок и затормозил перед воротами, за которыми дорога кончалась.