— Совсем другой мир. Всего много, и ничего не понять. Как на другой планете. Помню, пацанами мы специально сюда приезжали. Кто-то сказал, что из этой щебенки здорово искры высекать, так мы, бывало, полные карманы наберем и едем с этим мусором домой...

А если ее на рельсы положить перед тепловозом, она взрывается, прямо как петарда.

— Кто?

— Да щебенка же... А еще, помню, мы любили по этим матюгальникам анекдоты рассказывать. Похабные, само собой... Расскажем и ржем, как идиоты...

— Идиоты и есть, — сказал Борис Иванович.

— Не спорю, — ответил Андрей. — Но я же больше этим не занимаюсь.

— Тогда ладно, — смягчился Комбат. — Тогда живи. Родителям, так и быть, сообщать не буду.

— Вот спасибо, дяденька, — обрадовался Андрей. — Век буду Бога молить. Ноги мыть и воду пить...

Он споткнулся о какую-то железяку и с трудом удержался на ногах.

— Кар-рова, — сказал Комбат. — Все, кончай трепаться. Надо подумать, где нам засесть.

— Лучше всего сидится дома, — прыгая на одной ноге и держась за ушибленный носок, с болезненной гримасой ответил Подберезский. — На чистой кухне, с бутылочкой, а еще лучше — с двумя...

— Нога болит? — спросил Борис Иванович.

— Ага. Железо — оно такое твердое...

— Смотри, как бы шея не заболела, — предупредил Комбат.

— Черный армейский юмор, — уныло констатировал Подберезский, вслед за командиром карабкаясь по выступавшим из торцовой стенки вагона скобам на покатую крышу. — Парня в горы тяни, рискни... Здесь вам не равнины, мать их за ногу...

— Что-то ты разговорился, — оглядываясь на него через плечо, задумчиво сказал Комбат. — Никак, штаны замочил?

— Ну вот, — сказал Подберезский, — ничего от вас Не скроешь, гражданин начальник. Кстати, что мы потеряли на крыше?

— Приятный вид на окрестности, — ответил Комбат, скрываясь из виду.

Оказавшись на скользкой от дождя покатой крыше вагона, он огляделся. Неподалеку маячила застекленная вышка дежурного по станции, и он на всякий случай присел на корточки, подумав, что было бы неплохо захватить эту вышку, и сразу же отказавшись от этой мысли. Уговорить дежурного потесниться было бы несложно, но что делать со спецназовцами, которые тоже обожают удобные наблюдательные пункты?

Борис Иванович поежился, чувствуя себя таким же беззащитным, как застуканный посреди обеденного стола таракан, и вдруг увидел за три вагона от себя открытый вагон-бункер, до верху наполненный белым формовочным песком. , — Слезай, — сказал он Подберезскому, чья голова как раз появилась над краем крыши.

— Это что, учебная тревога? — недовольно проворчал тот и послушно полез обратно.

Взобравшись на облюбованный вагон и перевалившись через край бункера, Борис Иванович обнаружил, что им повезло: овальная тарелка укрепленного на столбе семафора полностью скрывала их от глаз тех, кто мог наблюдать за ними с вышки.

— Оч хор, — оценил он выбранную позицию. — Окапываемся.

— Екалэмэнэ, — расстроился Подберезский. — Оно же сырое!

— А вот влепят по тебе из автомата, — пообещал Комбат, — сразу будет мокрое.

Кряхтя и тихо матерясь, Подберезский стал закапываться в песок.

— О, — негромко сказал у него над ухом Борис Иванович, — гости начинают съезжаться. Не пропали даром наши звонки.

Выставив над краем бункера любопытные головы, они с интересом понаблюдали за сложным и почти незаметным для непосвященного процессом замены одних людей, одетых в замасленные оранжевые жилеты, другими, одетыми точно так же, но гораздо более рослыми и плечистыми. Вновь прибывшие начали с самым деловым видом по одному и целыми группами расходиться во все стороны. Некоторые волокли под мышкой какие-то завернутые в мешковину продолговатые свертки.

— Инструменты, — с умным видом сказал Подберезский, кивая на эти свертки. — Бережливый нынче пошел дорожный рабочий. Ты посмотри, как они свои кувалды от дождя прячут.

— Двадцать первый век на пороге, — ответил Комбат. — Пора уже.

Они замолчали и поспешно спрятали головы, потому что прямо под ними неторопливо прошла пара «дорожных рабочих», направляясь к вышке.

— Обалдеть можно, — сказал Андрей, когда они скрылись. — Как будто и не в Москве вовсе, а гораздо юго-восточнее, и не сегодня, а лет этак пятнадцать назад... ;

— И не говори, — подковырнул его Комбат. — Другая планета.

— Тьфу, — сказал Подберезский.

На свободный путь с грохотом и лязгом подали грузовой состав. Комбат посмотрел на часы. Без пятнадцати четыре.

— Он? — спросил Андрей.

Комбат пожал плечами и жестом предложил смотреть. Подберезский вдруг толкнул локтем и одними глазами указал куда-то влево. Вглядевшись, Борис Иванович увидел остановившийся поодаль знакомый автомобиль, и у него сразу заныли икры ног: эта машина ассоциировалась с бесконечной беготней по темным дворам и подворотням в кромешной темноте.

— Эх, — сказал он и в сердцах ударил кулаком по песку, — неудачно-то как! Взять бы этого кренделя, разобрались бы безо всяких чекистов,.. Может, рискнуть?

Впрочем, рисковать было уже поздно: к остановившемуся составу подкатил неизвестно откуда взявшийся крытый трейлер, из которого посыпались угрюмо-сосредоточенные бородатые люди. Один из них сразу же занял место за рулем уныло мокнувшего поодаль автопогрузчика, а другие уже вовсю трудились, сбивая пломбы с двух товарных вагонов, расположенных в центре состава. Хорошенько поискав глазами, Комбат обнаружил еще три фуры, затаившихся поодаль и ожидавших своей очереди.

— Мать твою, — сказал Подберезский, — ну и наглецы!

Комбат ухмыльнулся в усы. Погрузчик вынимал из вагона стопки сине-белых, с желтыми пятнами ящиков. и отвозил к трейлеру.

— Гляди, Андрюха, — сказал Борис Иванович, — бананы. И чего мы, спрашивается, сюда приперлись?

— Ну, наглецы, — повторил Подберезский.

Работа продвигалась быстро, и, когда на станции появились новые участники праздника, трейлер был загружен почти до верху. Они возникли словно бы ниоткуда, и Комбат уважительно приподнял брови, наблюдая сверху за слаженными, будто бы тщательно отрепетированными, действиями. Половина бородачей умерла сразу, не успев издать ни звука, под точными ударами ножей и монтировок, но эти дети гор тоже были мастерами партизанской войны, и через десять секунд после начала нападения над станцией Москва-Сортировочная прокатился звук первого выстрела.

Человек в линялых джинсах и кожаной куртке, угрожавший пистолетом водителю трейлера, прогнулся, словно собираясь сделать «ласточку», и мешком упал с подножки.

— Началось, — глядеть. сказал Комбат. — Любо-дорого но главное, самому ничего не надо делать, прямо как в кино. Бородатые сыны Кавказа оборонялись стойко, но нападавшие сильно превосходили их числом, и угрюмые бородачи один за другим падали на черную от мазута щебенку. Их противник тоже нес потери, но исход дела, казалось, был ясен: со своего места Комбат отчетливо видел, что порожние трейлеры уже перешли в руки нападающих, а возле вагонов все должно было закончиться в считанные минуты. Наблюдая за ходом перестрелки, Борис Иванович недоумевал: почему медлит ночной знакомый?

Наконец Багор решил, что пора вмешаться, и вышел из машины. Немедленно, как из-под земли, рядом с ним возникло не меньше десятка вооруженных людей. Они неторопливо двинулись к месту перестрелки, и Подберезский, пребывая в состоянии неуместного щенячьего восторга, показал Комбату большой палец: он искренне считал, что чем больше всевозможной сволочи останется здесь, на этой грязной щебенке и испещренных масляными пятнами бетонных шпалах, тем лучше будет климат в родном городе.

Судя по всему, тот, кто управляет людскими судьбами, был в данном случае согласен с бывшим десантником Подберезским: из-за пакгаузов вдруг вылетели четыре иномарки, из которых горохом посыпались автоматчики в штатском. Не теряя понапрасну драгоценного времени, боевики Аркаши внесли свой весомый вклад в начавшую уже было выдыхаться перестрелку, ожесточенно паля во все стороны и совершенно не жалея патронов. Над Москвой-Сортировочной повисла настоящая канонада.

— Это что за дивное явление? — озадаченно спросил Комбат, никак не ожидавший подобного оборота событий.

— Все смешалось в доме Облонских, — доложил ему начитанный Подберезский.

— Тогда пошли, — сказал Комбат, выбираясь из укрытия и нащупывая ногой скобы лестницы, Внизу наперерез ему бросился человек в замасленном оранжевом жилете. В одной руке у «железнодорожника» был пистолет «Макарова», а в другой — резиновая дубинка. Комбат нырнул под безобидно свистнувшую у него над головой дубинку и свалил спецназовца ударом в челюсть. Немедленно на его спину обрушился тяжелый удар. Борис Иванович сказал короткое неприличное слово и обернулся, но второй спецназовец уже лежал на щебенке, а деловитый Подберезский выворачивал из его пальцев пистолет.

— У меня был знакомый, — сказал он Комбату, — так он очень любил ходить на всякие митинги и демонстрации. Ну и, натурально, как-то раз схлопотал «демократизатором» по хребту. Я его потом спрашивал, как ему это понравилось, а он мне и говорит: ничего, мол, терпеть можно, вот только очень хочется бежать. Похоже?

— В общих чертах, — тоже завладевая пистолетом, сказал Комбат. — Побежали, умник.

Оранжевые жилеты стягивались вокруг места перестрелки плотным кольцом, и среди них тут и там уже начали мелькать камуфляжные комбинезоны и каски с прозрачными лицевыми щитками. На столбах ожили громкоговорители, предлагая всем без исключения сдаться и не валять дурака. Умный Багор, раньше других заметивший опасность, ухитрился отстать от своих людей и нырнуть под вагон, затаившись между рельсов. Убедившись, что все пропало, он ужом пополз под вагонами туда, где осталась его машина. Он знал, что уйдет, как бы ни складывались обстоятельства, — таково было его кредо, и до сих пор майору Багрянцеву всегда воздавалось по вере его. Он был слишком умен и ловок, чтобы попасться, как мелкий уголовник, в заброшенный ментами частый бредень, и ему, как всегда, удалось уйти. Правда, в тот самый момент, когда он уже собирался покинуть свое убежище и напрямую броситься к машине, до которой оставалось не более двадцати метров, в поле его зрения вдруг возникли ноги, одетые в камуфляжные брюки и высокие армейские ботинки, а в следующее мгновение рядом с ногами появилось побагровевшее от прилива крови широкое, немолодое уже лицо и плечо с выглядывавшим из-под края бронежилета подполковничьим погоном.

Выцветшие, с розоватыми белками глаза начальственно взглянули на него сквозь прозрачное забрало, выпяченные губы шевельнулись, но слово не успело родиться, потому что Багор всадил пулю прямо в середину прозрачного лицевого щитка. Забрало треснуло, и на нем появилось оплывающее красное пятно, как будто подполковник обильно срыгнул свекольным соком. Хлопок выстрела бесследно растворился в постепенно затухающей трескотне идущей на убыль перестрелки, а подполковник ничком разлегся на щебенке, повернув к Багру потерявшую прозрачность лицевую пластину шлема.

— Гондон штопаный, — хрипло сказал ему Багор и выскользнул из-под вагона.

Его все-таки заметили, и, когда он боком упал за руль своей машины, тонированный триплекс лобовика вдруг сделался непрозрачным и словно взорвался, окатив салон дождем мелких стеклянных призм. Лежа на боку, Багор врубил заднюю передачу и с места дал полный газ, с треском вломившись задним бампером в какой-то гнилой дощатый забор. Забор медленно, со странным достоинством завалился, Багор тормознул и, вынырнув из-под приборного щитка, выстрелил навскидку. Настырный автоматчик, со всех ног бежавший к машине в расчете на легкую добычу, остановился как вкопанный, уронил автомат и упал на спину, В следующее мгновение автомобиль Багра, дважды тяжело подпрыгнув, перевалил через тело, круто развернулся и устремился прочь от места перестрелки.

— Поднажми, — сказал позади Багра полузнакомый голос. — Видишь, оружие увозят.

Багор вздрогнул и попытался обернуться, но холодный ствол пистолета уперся ему в щеку и вернул его голову в исходное положение.

— На дорогу смотри, — посоветовали сзади. — Не хватало еще, чтобы ты нас перевернул, недотыкомка.

Багор бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и увидел две физиономии, знакомые ему еще с позапрошлой ночи.

— На дорогу, морда, — повторил молодой и опять ткнул его пистолетом.

— Козлы, — упавшим голосом произнес Багор и стал смотреть на дорогу. Он увидел, что метрах в пятидесяти впереди него, тяжело мотаясь на ухабах, с бешеной скоростью мчится так и не догруженный до конца трейлер. Незакрепленный брезент хлопал на ветру, и всякий раз, когда он задирался кверху, в глубине кузова можно было рассмотреть скачущие вверх-вниз сине-белые ящики из-под бананов.

— Наддай, родимый, — сказал Подберезский. — Плачу три счетчика! Видишь, уходит.

— А мне-то что? — кривя рот, спросил Вагор. — Пусть за ним менты гоняются,.

— Послушай, приятель... — начал Подберезский, но Комбат жестом велел ему помолчать и, кряхтя, с трудом перебрался на переднее сиденье. Багор бросил на него косой взгляд, но Комбат не стал ничего говорить: он просто поставил свою ногу поверх стоявшей на педали газа ноги Багра и сильно надавил, прижимая педаль к полу. Мощный двигатель взревел, и расстояние между ними и трейлером стало быстро сокращаться.

— Вот таким примерно образом, — спокойно сказал Борис Иванович. — А будешь дергаться, выброшу из машины. Незаменимых людей, сам знаешь, не бывает.

Багор промолчал, бешено вертя баранку и пряча лицо от встречного ветра пополам с дождем.

— Черт, — сказал сзади Подберезский. — Не успеваем, Иваныч. Выскочим на проспект — таких дров наломаем...

Комбат оглянулся. Милицейские сирены азартно улюлюкали далеко позади, а впереди, совсем недалеко, уже мигал светофор, за которым шумел оживленный проспект. Неразборчиво ругнувшись в усы, Борис Иванович поднял пистолет и открыл прицельный огонь по задним скатам улепетывавшего трейлера. Обе машины немилосердно трясло и мотало, и попасть ему удалось только с пятого раза. Пробитое колесо лопнуло со звуком, похожим на выстрел, и бешено захлопало по корявому мокрому асфальту отставшим клоком резины. Трейлер круто повело влево, потом вправо, он заметно осел на левый борт и резко снизил скорость. Машина Багра поравнялась сначала с его задним бортом, а потом и с кабиной.

— Я пошел, — сказал Комбат и открыл дверцу.

Улучив момент, он прыгнул на подножку грузовика, уцепившись за ручку дверцы и сразу же без предисловий рванув на себя. Грузовик качнуло, Комбат потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватился за края дверного проема руками, выпустив при этом пистолет. Сидевший за рулем грузовика Мурашов, борясь с непослушной машиной, покосился на него диким, налитым кровью глазом и попытался лягнуть непрошеного попутчика ногой. Комбат увернулся, снова едва не сорвавшись под бешено вращающиеся колеса.

— Ах, мать твою! — в сердцах выкрикнул Подберезский.

Багор покосился на него в зеркальце и, поняв, что лучшего момента уже не будет, коротким ударом по тормозам сбросил скорость. Легковушка сразу отстала, поравнявшись с задними колесами полуприцепа, и тогда Багор, направив машину прямо под эти колеса, толчком распахнул дверцу и выпрыгнул на дорогу.

Он прокатился несколько метров, царапая лицо и руки и разрывая в клочья одежду, но сразу же вскочил и прихрамывая бросился наутек, все еще слыша, как позади него тяжелый грузовик с ужасным хрустом и скрежетом, плюща и сминая, тащит по асфальту бренные останки его дорогой иномарки. Потом глухо фыркнул, загораясь, бензин, сзади послышался кашляющий звук, и Багра настигла тугая волна раскаленного воздуха.

Над его головой, медленно вращаясь, пролетел исковерканный кусок железа и с дребезжанием упал впереди на дорогу, все еще продолжая дымиться.

Тогда Багор оглянулся. Грузовик стоял завалившись на левый борт, косо перегородив проезжую часть, и возле его задних колес чадно полыхал огромный костер. На глазах у Багра дымно и весело загорелся тент, и через несколько секунд глухо ахнул, взорвавшись, топливный бак трейлера. Багор прикрыл лицо исцарапанной рукой, заслоняясь от нестерпимого жара, криво усмехнулся и, сильно хромая, пошел прочь.

— Козлы вонючие, — сказал он, уходя проходными дворами. — Жареные козлы.

* * *

Когда позади раздался глухой удар, хруст и скрежет сминаемого металла, грузовик косо развернуло почти поперек дороги, и он, ударившись правой задней колесной парой о фонарный столб, остановился. Пальцы Комбата сорвались с гладкого металла, и он навзничь упал на дорогу, больно ударившись затылком, Удар мог бы получиться гораздо более сильным, а может быть, и смертельным, но Борис Иванович успел сгруппироваться и потому отделался ушибами.

Мурашова швырнуло на руль, но он тут же выпрямился и, схватив лежавший на соседнем сиденье пистолет, выскочил из кабины. Его противник лежал на спине и едва успел открыть глаза. Быстрый Стас мимоходом подумал, что ему предоставлена великолепная возможность свести счеты с человеком, спутавшим все его планы, и коротким уверенным движением передернул ствол пистолета.

Скользящий металлический щелчок словно что-то включил в теле Комбата. Он увидел глядящий прямо ему в лоб зрачок пистолетного ствола и стал действовать не размышляя, как хорошо запрограммированный автомат. Четким, раз и навсегда отточенным движением он ударил Мурашова ногой, целясь повыше колена, другой ногой одновременно зацепив лодыжку противника. Быстрый Стас качнулся, теряя равновесие, и спустил курок, но пуля ушла в затянутое плотными серыми тучами низкое небо, а сам он, нелепо взмахнув руками в поисках опоры, упал на спину.

В ответ на выстрел дождь вдруг усилился, словно пуля пробила в тучах дыру, заставив небо заплакать от боли. Этот поэтический образ молнией промелькнул в мозгу Быстрого Стаса, в юности грешившего стихами.

Не вовремя, как обычно, на задворках сознания зашевелились слова, складываясь в строки, но Мурашов отключился от всего лишнего, потому что противник уже был на ногах, да и сам он, как оказалось, уже стоял на колене, очень неудачно опираясь о землю рукой, в которой был зажат пистолет. Он быстро исправил ошибку, вскинув руку с пистолетом, но широкоплечий усач в просторной кожанке предвидел, оказывается, это его движение и дважды коротко ударил Мурашова ногой: сначала по запястью, так что пистолет, кувыркаясь, улетел куда-то в пространство, а потом в грудь, снова опрокинув Быстрого Стаса на спину.

Рыча от боли и ярости, Мурашов снова вскочил — для того лишь, чтобы нарваться на прямой и страшный удар в лицо. Он отлетел назад, ударился спиной о ребро распахнутой дверцы и боком упал на асфальт возле переднего колеса. Бывший капитан ФСБ завозился, подбирая под себя ноги.

— Не стоит, — сказал ему Комбат. — Побереги здоровье.

В этот момент взорвался бензобак легковушки.

Оглушенный, брошенный на землю взрывной волной, опаленный нестерпимым на таком расстоянии жаром Борис Иванович непонимающим взглядом смотрел на столб пламени, поднимавшийся над исковерканными останками машины, — той самой машины, в которой остался Подберезский.

— Мразь, — прохрипел Комбат, медленно переводя взгляд на Мурашова, — ах ты, мразь!

Не тратя времени даже на то, чтобы подняться на ноги, он на коленях метнулся к Мурашову. Тот попытался лягнуть ногой в лицо, но Борис Иванович уже вцепился одной рукой за горло, занеся для удара сжатый кулак. Комбат знал, чувствовал, что этот удар убьет Мурашова наверняка, как если бы в руке у него была зажата рукоятка пудовой кувалды, и испытывал от этого горькое удовольствие: ему хотелось не просто сломать этому мерзавцу нос или раскроить череп, — нет, этого было бы мало. Рублев просто мечтал пробить это ненавистное, искаженное страхом смерти лицо насквозь, так, чтобы кулак вышел наружу, проломив затылок и расплескав по асфальту зловонные, прокисшие, отравленные мозги, и Мурашов это понял. Он не раз смотрел в лицо смерти, но сами эти слова — «смотреть смерти в лицо» — до сегодняшнего дня были для него пустым звуком, более или менее красивым оборотом речи. «Какой дурак придумал, что лицо смерти — это череп? — бессвязно подумал он, ощущая на своих щеках жар близкого пламени и ледяные капли дождя. — У смерти злое усатое лицо с оскаленными зубами и сощуренными от ярости и жара глазами, — вот это самое лицо и есть лицо смерти, и даже не оно, а зависший в сером небе огромный костистый кулак... Убьет, — подумал Мурашов, глядя на этот кулак и чувствуя, что не может отвести от него глаз. — Развалит черепушку надвое, как старый глобус, и даже руку не отшибет... Прибьет, как шелудивого пса, и сделать уже ничего нельзя — ровным счетом ничего...»

И еще одно понял Быстрый Стас в эти последние мгновения: что он хочет жить. Просто жить, без затей И великих планов, нищим, больным, искалеченным, без глаз, без ушей, кастрированным, безногим, в тюрьме, в зоне, в Антарктиде, в Сахаре, на дне морском или в жерле вулкана, — просто жить. Вдруг открылось, какая это, оказывается, величайшая на свете ценность — человеческая жизнь, и он был до глубины души поражен этим открытием. «Да хрен с ней, с человеческой, — закрывая глаза, подумал он, — моя жизнь — вот все, что имеет хоть какое-то значение для меня. Как это мой дед говорил? Хорошая мысля приходит опосля? Прав был старикан, ох как прав!» Мурашов приготовился умереть, но на всякий случай вознес к небу молчаливую и короткую, продолжительностью в сотую долю секунды, молитву, прося о пощаде, и небо, к его великому удивлению, решило внять.

.

— Кто тебя послал, сучонок? — прорычал Комбат, не опуская занесенной для удара руки. — Две секунды на размышление, время пошло!

Мурашову хватило и одной. В течение отрезка времени, за который только и можно что неторопливо сказать: «и-раз!», Быстрый Стас успел все обдумать и взвесить: и то, что возвращение домой без груза невозможно, и то, что спасения ждать неоткуда, и даже то, что со своими профессиональными навыками и быстрой реакцией он будет чувствовать себя в зоне далеко не худшим образом — наверняка лучше, чем на том свете. Он успел даже немного позлорадствовать, представив себе, как будет удивлен пославший его сюда без пяти минут великий человек, когда к нему домой явятся деловитые люди в штатском и предъявят ордер на арест и обыск...

— Я все скажу, — настолько твердо, насколько это было возможно, произнес он. Вместо слов из пережатой пальцами Комбата гортани вырвалось только хриплое мычание, но Борис Иванович понял: бросив быстрый взгляд на лизавшие топливный бак грузовика языки пламени, он схватил Мурашова за грудки, отшвырнул от машины и прыгнул следом, накрыв пленника своим телом за долю секунды до того, как трейлер превратился в огненный шар.

— Андрюха, — хрипел он, распластавшись поверх Мурашова, вжимая того в неподатливый мокрый асфальт и чувствуя, как трещат, курчавясь и распространяя тошнотворную вонь паленой шерсти, волосы на голове, — Андрюха, прости! Не уберег, старый мерин...

Когда пламя опало, превратившись из всепожирающей стихии в обыкновенный, хотя и очень большой, костер, он встал, качаясь на нетвердых ногах, сгреб пленника за воротник куртки и рывком придал ему вертикальное положение. Развернув кругом и глядя в перепачканное, исцарапанное и окровавленное лицо, в котором сейчас не было ничего, кроме скотского отупения и не менее скотской радости от вновь обретенной жизни, Комбат проскрежетал, сам удивившись тому, что творилось с голосом:

— В долг живешь, говнюк. В долг, ты понял?! И попробуй только этот долг не отработать. Скажешь все, что знаешь, до последнего слова, а вздумаешь юлить, задницу свою беречь, имей в виду: из-под земли достану и обратно в землю вобью.., башкой вобью, понял?

Мурашов кивал в такт его словам, по-прежнему не в силах отвести взгляд от усатого лица, тоже перепачканного и исцарапанного, а вдобавок еще и обожженного. Быстрому Стасу на протяжении его бурной жизни приходилось слышать множество угроз в свой адрес, причем сплошь и рядом его враги пытались привести свои угрозы в исполнение, но впервые в жизни он понимал, что выхода действительно нет и все попытки сопротивления бессмысленны. Он понимал это не умом, который все еще привычно барахтался, выискивая и даже находя пути к спасению, а сердцем, печенью, селезенкой — глубинной, истинной сущностью организма, впервые по-настоящему ощутившего страх смерти и согласного на все, чтобы больше никогда не испытывать этого тошнотворного чувства.

Ни один из них не услышал потустороннего завывания сирены и визга тормозов. Комбат понял, что помощь наконец прибыла, только когда резиновая дубинка заплясала по спине, голове и плечам, а чьи-то грубые руки оторвали от Мурашова и бросили саднящим лицом на мокрый теплый капот милицейского «форда». Он молчал и не оказывал сопротивления, понимая, что омоновцам; спецназовцам, или кем они там были, сейчас не до нюансов, и только когда его с заломленными за спину руками проводили мимо Мурашова, он крепко уперся в асфальт ногами и, подняв голову, хрипло сказал:

— Ты запомнил?

Заминка стоила ему еще двух ударов по почкам и одного по лицу, но он успел увидеть, как Быстрый Стас утвердительно кивнул в ответ.

* * *

На исходе третьих суток того, что в разговорах с сокамерниками Борис Иванович именовал «оздоровительным отдыхом», дверь камеры с лязгом и скрежетом открылась, и тумбообразный прапорщик, на лице которого навеки застыло выражение профессиональной угрюмости, стоя на пороге, выкрикнул:

— Рублев, на выход с вещами!

Комбат сгреб лежавшую в изголовье кровати (или «шконки», как именовали ее образованные соседи Бориса Ивановича) куртку и, перебросив через плечо, двинулся к выходу.

— Счастливо, Иваныч! — донеслось из разных концов огромной, до отказа набитой людьми камеры. — Ни пуха ни пера!

Вертухай удивленно повел бровями, отчего его жирное лицо приобрело глуповатое выражение: молчаливого новичка было приказано подсадить к уголовникам, чтобы стал поразговорчивей, и вот извольте-ка полюбоваться — провожают как пахана... Он посторонился, давая этому странному молчуну дорогу, и, скомандовав: «К стене!», с грохотом и лязгом запер дверь камеры.

— Вперед! — выкрикнул прапорщик, и Борис Иванович, повернувшись, зашагал по коридору следственного изолятора к видневшейся впереди решетке, возле которой маялся еще один вертухай — этот, насколько мог разобрать с такого расстояния Рублев, ходил в чине старшины.

— Вот скажи мне, прапорщик, — не выдержав, поинтересовался он, — зачем это вас, вертухаев, одевают как военных? Тебя бы ко мне в батальон, ты бы через час на нары запросился...

— Ррр-азговорчики! — прикрикнул на заключенного прапорщик.

Борис Иванович поморщился.

— И голос у тебя как у проститутки, которую клиент обобрал, — дружелюбно заметил он, на ходу пытаясь сообразить, куда его ведут: если на допрос, то почему с вещами, а если в суд — не рановато ли?.. В другую камеру, что ли? — Когда сложный, напоминающий какой-то ритуальный танец процесс прохождения через многочисленные решетчатые двери завершился, Борис Иванович с удивлением увидел стоявшего возле столика дежурного знакомого толстяка в огромных квадратных очках с сильными линзами.

— О, — сказал он, — и вас повязали?

Антон Антонович весело развел пухленькие короткие ручки в стороны, давая понять, что пути господни неисповедимы и что все мы там будем.

— Забирайте вашего клиента, — неодобрительно проворчал дежурный. — На допросах молчит как рыба об лед, зато тут соловьем разливается.

— Это я просто стараюсь себя хорошо вести, — с охотой пояснил для присутствующих Рублев. — Обычно, когда меня тычут дубиной в спину, я отбираю дубину и втыкаю ее тыкальщику в.., ну, сами понимаете. Но это же против здешних правил, насколько я понимаю. Или я был не прав?

Дежурный скривился, словно отведал недозрелый лимон.

— Кончайте трепаться, Борис Иванович, — сказал адвокат Подберезского. — Нас ждут, у нас еще масса дел.

Комбат получил у дежурного свои документы и личные вещи, расписался в какой-то бумажке и вслед за Антоном Антоновичем покинул гостеприимные стены СИЗО.

— А вы Знаете, Антон Антонович, — со вздохом сказал он, шагая через двор, — Андрюху они, сволочи, убили. Это я виноват. Черт меня дернул лезть в эту кашу...

— Рад, что вы это понимаете, — ядовито откликнулся толстяк. — Дикий Запад, мальчишество... Какого черта вы ушли из армии, если жить без стрельбы не можете?

Комбат удивленно покосился на него: это были совсем не те слева, которых он ожидал от добродушного толстяка в ответ на сообщение о смерти Подберезского.

Впрочем, решил он, у каждого свои способы держать себя в руках. Сколько людей, столько и способов...

— Похоронили уже? — спросил он.

— Кого? — рассеянно отозвался адвокат, сосредоточенно копаясь во внутреннем кармане пиджака.

«Вот сволочь», — подумал Комбат.

— Подберезского, — сдерживаясь, ответил он.

— Подберезского? А, Андрея... Нет еще, вас ждут.

На выходе Антон Антонович раздраженно ткнул в нос охраннику какую-то бумажку, которую выудил наконец из недр своего необъятного пиджака, и, колобком выкатившись на улицу, глубоко вздохнул полной грудью.

— Сигарету? — спросил он.

Борис Иванович с сомнением посмотрел на протянутую пачку. Какого черта, подумал он. Кому оно нужно, мое здоровье? Кому и что я все время пытаюсь доказать? Ведь ясно же, что ни черта я в этой жизни не смыслю и гроша ломаного не стою. Провести парня через весь Афган, целым и невредимым отправить его домой, к маме, а потом взять и погубить — через пятнадцать лет, в центре Москвы, погубить из-за каких-то двух вагонов вонючего железа... Вот сам бы и лез под пули, если невтерпеж...

Ему вдруг показалось, что увеличенные мощными линзами глаза толстяка таят усмешку, и не усмешку даже, а насмешку, и он почувствовал, что начинает понемногу свирепеть.

— Послушайте, вы, — сдавленно заговорил он, отталкивая руку с открытой пачкой «Мальборо», — законник, мать вашу...

Кто-то, незаметно подойдя сзади, положил ему на плечо тяжелую ладонь. Борис Иванович не глядя стряхнул ее, но ладонь немедленно вернулась на место, назойливая, как осенняя муха.

— Руки оборву, — пообещал он, оборачиваясь.

— Так уж и оборвешь? — усомнился Подберезский. — Уж больно ты грозен, начальник, как я погляжу.

— Так, — после долгой паузы сказал Комбат, справившись с эмоциями. — Не сгорел, значит...

— Дрова горят, — ответил Подберезский, — а меня в десантуре учили в огне не гореть и в воде не тонуть.

Между прочим, ты и учил, если уж на то пошло. Неужели поверил, что я так вот запросто дам себя спалить, как какое-нибудь полено?

— Черт, — сказал Борис Иванович, — погоди. Как же это? Как же тебя вместе со мной не замели?

— А я, когда из машины выпрыгнул, так башкой гвозданулся, что до сих пор перед глазами птички порхают. Ну и отключился... Глаза открыл, вижу: тебя менты заламывают. Ну какой, думаю, от меня в тюряге толк? В общем, как тот зайчик: за кусток, под мосток — ив лесок. Только меня и видели.

Комбат вспомнил полыхающий грузовик, в кузове которого длинными очередями рвались патроны, красно-синие огни проблесковых маячков, ощеренные, потные от злой работы лица за прозрачными забралами, автоматные стволы и резиновые дубинки, представил, чего на самом деле стоило Подберезскому это легкомысленное «за кусток, под мосток», и ошарашенно покрутил головой.

— Ну, солдат, — сказал он, — ну, удивил.

Оба вдруг расхохотались и обнялись.

— Комбат, — молотя Бориса Ивановича по спине, приговаривал Подберезский, — батяня...

Антон Антонович немного постоял со скучающим видом, несколько раз взглянул на золотые часы и наконец сказал, теребя оправу очков:

— Господа десантники... Господа! Вы не могли бы на время подобрать слюни и вспомнить о том, что нас ждут?

— А? — отрываясь от полузадушенного Подберезского, сказал Комбат. — Где это нас ждут?

— В куче мест, — ответил Антон Антонович и, загибая коротенькие пальцы, принялся перечислять: ВЧК, НКВД, ГПУ, КГБ, МГБ, ФСБ.., все, кажется.

— Тьфу на вас, — сказал Комбат.

— Вот она, благодарность современной молодежи, — с горьким сарказмом провозгласил Антон Антонович. — Бьешься как рыба об лед, вытаскивая его из тюрьмы, ты рискуешь жизнью и, более того, репутацией, разыскивая человека, готового выслушать этого хупитана, ждешь заслуженных тобою слов благодарности, и что ты слышишь? «Тьфу на вас!»

— А что вы хотите? — вступился за Комбата Подберезский. — Вы бы еще дантиста упомянули, — Или СД, — подхватил Борис Иванович. — Так вы серьезно?

— Молодой человек, — напыжился толстяк, — знаете, сколько стоит час моего рабочего времени? Вы думаете, я убил на вас трое суток только для того, чтобы так бездарно пошутить?

— Все, — сказал Борис Иванович, — устыдили.

Поехали.

Садясь в машину, он оглянулся и окинул долгим прощальным взглядом высокий кирпичный забор, густо оплетенный поверху колючей проволокой.

— К черту, ребята, — запоздало ответил он сокамерникам. — Даст Бог, еще увидимся

Глава 17

Человек в штатском, представившийся Комбату Иваном Андреевичем, был примерно одного с ним возраста, но на этом сходство заканчивалось: сидя друг против друга за широким, как танковый полигон, девственно чистым столом, они составляли разительный контраст.

В противоположность Рублеву, Иван Андреевич не носил усов и не отличался атлетическим телосложением, хотя его худоба, как показалось Борису Ивановичу, была сродни скорее спортивной жилистости легкоатлета, чем дистрофичной изнеженности кабинетного пожирателя пророщенного овса. Аккуратная, уложенная волосок к волоску прическа была совершенно белой, а вот брови седина почти не затронула, и они странно контрастировали с шапкой белоснежных волос.

До блеска выбритую длинноватую верхнюю губу Ивана Андреевича пересекал короткий, тоже какой-то очень аккуратный шрам. Щеки у Ивана Андреевича были впалые и даже, казалось, лоснились от бритвы, подбородок внушал невольное уважение твердыми и правильными очертаниями, темные глаза смотрели прямо и проницательно, и вообще Иван Андреевич был очень похож на знаменитого артиста Василия Ланового в роли Ивана Андреевича, сотрудника ФСБ, переодетого в штатское.

«Полковник, никак не меньше», — на глаз оценив начальственные складки на лице собеседника, решил Борис Иванович. Он ошибся, хотя и совсем немного:

Иван Андреевич вот уже год как ходил в генерал-майорах.

Выключив телевизор, Иван Андреевич некоторое время сидел молча, задумчиво глядя в потухший экран, потом медленно вынул из кармана потертый старомодный кожаный портсигар со съемной крышкой, вынул длинную сигарету с золотым ободком и закурил, выпустив дым из ноздрей.

«Вот те раз, — подумал Борис Иванович. — Полковник, а сигареты как у шлюхи».

Словно перехватив отголосок этой мысли, Иван Андреевич встрепенулся и через стол протянул портсигар Комбату.

— Благодарю вас, — вежливо отказался Борис Иванович. В этом просторном кабинете с мягко лоснящимся дубовым паркетом и тяжелыми портьерами на высоких окнах почему-то хотелось разговаривать негромко и вежливо, чистым литературным языком, без междометий и жаргонных словечек, и, уж конечно — боже сохрани! — без каких бы то ни было намеков, двусмысленностей и туманных сравнений. — Не употребляю, бросил.

— А я вот, представьте, не могу, — посетовал Иван Андреевич. Посетовал без горечи или иных ненужных эмоций — просто констатировал факт. — Что ж, — продолжал он, вставая, и Комбат поразился тому, какой он, оказывается, высоченный, тонкий и гибкий, как кавалерийская пика, — давайте подведем черту.

Он прошелся по кабинету, ступая бесшумно и мягко, как крупный хищник, и Борис Иванович порадовался тому, что с этим человеком ему драться не придется, Борис Иванович не боялся хищников — ни крупных, ни мелких, но этот лощеный Иван Андреевич наверняка был бы серьезным соперником. Рублев сразу же проникся к нему неосознанной симпатией: сильные люди Комбату импонировали.

Иван Андреевич в два шага вернулся к столу и точным экономным движением сбил наросший на сигарете столбик пепла в массивную черную пепельницу. Борису Ивановичу показалось, что пепельница выточена из куска черного мрамора, но в минералогии он разбирался слабо и решил считать пепельницу просто каменной — так, на всякий случай.

— Вы даже не представляете себе, что вы сделали, — неожиданно горячо сказал Иван Андреевич.

— Почему же не представляю? — удивился Комбат. — Очень даже хорошо представляю. Два вагона оружия — это два эшелона костей. Арифметика простая.

— Да, вы правы, — сказал Иван Андреевич, снова принимаясь мерить шагами кабинет. — Но в политическом смысле...

«Конечно, — устало подумал Борис Иванович, — в политическом. В каком же, черт подери, еще? Кости — они и есть кости, только на удобрение и годятся. Ну еще, может быть, на клей да на собачий корм. А вот в политическом смысле.., это, конечно, да. В политическом смысле я, можно сказать, освободил для кого-то теплое местечко и способствовал некоторым ведомственным перемещениям. А ведомственные перемещения на уровне генерал-полковников — это уже, товарищи, политика. В таком вот смысле... В таком, значит, ракурсе.»

— ..трудно переоценить, — продолжал между тем Иван Андреевич, расхаживая по кабинету. — Честно говоря, на такое способен далеко не каждый, и даже, признаюсь вам по секрету, далеко не каждый из наших сотрудников...

— Кстати, о ваших сотрудниках, — вклинившись в паузу, вежливо перебил его Рублев. — Я ведь уже почти неделю дома не был.., да что там «почти» — как раз неделю!

— А, вы о том инциденте, — слегка поморщился Иван Андреевич. — Наши люди сами виноваты. Мы стараемся отбирать лучших из лучших, но сами понимаете... В общем, выговоры с понижением в звании им гарантированы.., если, конечно, вы не захотите подать в суд.

— Я что, похож на психа? — забыв о вежливости и правильности речи, спросил Комбат. — Судиться с вашей конторой? Увольте, полковник.

— Генерал, — мимоходом поправил его Иван Андреевич.

— Тем более, — сказал Комбат.

Иван Андреевич некоторое время озадаченно смотрел на Рублева, пытаясь, видимо, понять, что должна была означать последняя фраза, не понял и продолжал, плавным жестом стряхивая пепел в мраморную пепельницу:

— Напрасно вы так отзываетесь о нашей.., э.., организации. Мы не меньше всех прочих заинтересованы в построении правового общества. Россия устала от беспредела, а каждый из нас в отдельности — это часть России. Каждый в отдельности и все вместе — только так можно что-то изменить, Борис Иванович. Я, конечно, далек от того, чтобы давать вам советы, тем более идущие вразрез с интересами моего ведомства, но на вашем месте я бы именно так и поступил.

— Как?

— Подал бы в суд.

Комбат озадаченно почесал бровь, пытаясь сообразить, говорит генерал всерьез или просто валяет дурака с умным видом, тоже ничего не понял и сказал:

— Бросьте, полковник.., то есть, виноват, генерал.

Вы же прекрасно видите, что ни в какой суд я обращаться не стану, потому и советуете. И потом, зачем это мне? В больницу-то попали они, а не я, так что, на мой взгляд, все в полном порядке.

— Вот, — по-прежнему вежливо, но с оттенком сожаления сказал Иван Андреевич. — Вот с этого и начинается беспредел, вы не находите?

— Беспредел начинается, когда наглец, вор, грабитель или убийца не встречает сопротивления и чувствует себя безнаказанным, — ответил Борис Иванович. — Особенно когда он облечен властью, — добавил он, помолчав.

— Да, в этом есть доля правды, — вздохнул генерал и задавил окурок в пепельнице. — Но, согласитесь, если каждый начнет подменять собой органы правосудия, то через месяц у нас не останется никакого правосудия вообще.

— Лучше уж никакого, чем... — Борис Иванович понял, что купился и сболтнул лишнего, и замолчал.

— Чем такое, как наше? — закончил за него генерал и рассмеялся. — Право же, Борис Иванович, вы заблуждаетесь. Это революция, а мировой и, в частности, наш, российский опыт показывает, что революции ни к чему хорошему не приводят.

— И то верно, — сказал Комбат. — В следующий раз, когда ко мне пристанут хулиганы или я опять споткнусь о два вагона оружия, я подниму руки и буду кричать: «Караул!» до тех пор, пока в России не будет построено правовое общество.

Генерал хмыкнул.

— А вы, однако, мастер ставить все с ног на голову, — заметил он.

— Всю жизнь в армии, — скромно ответил Комбат.

— А армия — модель общества, — опять договорил за него генерал и задумчиво покачал головой. — Интересный у нас с вами получился разговор, — сказал он, — содержательный.

— А вы сходите разок в общественную баню, — посоветовал Комбат. — Париться любите? Вот прямо в парилку и ступайте, там каждый день с утра до вечера политклуб не закрывается. Вас там подкуют по всем вопросам — и по политическим, и по экономическим, и по правовым тоже.

— Н-да? — со странной интонацией переспросил генерал. Он как-то сразу подсох, сделавшись, казалось, еще выше: похоже, упоминание об общественной бане ему почему-то не понравилось. — Непременно воспользуюсь вашим советом. Но мы с вами как-то отвлеклись от основной темы разговора...

— Да, — сказал Борис Иванович. — Так что будет с нашим генералом?

— Не волнуйтесь, — заверил его Иван Андреевич, — теперь это дело в надежных руках, Я возьму его под свой личный контроль и прослежу за тем, чтобы расследование было объективным и полным. Если виноват — никуда не денется.

— Что значит — «если»? — удивился Рублев. — По-моему, все ясно.

— Это по-вашему, — ответил генерал. — У нас, знаете ли, своя специфика, в которой масса незаметных для постороннего взгляда тонкостей и нюансов.

То есть вы, конечно, правы, случай довольно ясный, но его еще нужно как следует разработать, отследить все связи, чтобы разом накрыть все это гнездо, выжечь его, чтобы не смердело...

— Жалко, — вздохнул Борис Иванович. — Кремля жалко, — ответил он на удивленный взгляд генерала. — Красивая постройка, памятник архитектуры.

— Гм, — сказал генерал. — Вы бы как-то.., поаккуратнее, что ли. Здесь все-таки не общественная баня.

— Виноват, — вставая, сказал Борис Иванович. — Действительно, да что это я? Простите, товарищ генерал...

— Иван Андреевич, — мягко напомнил генерал-майор.

— Да, Иван Андреевич... Что ж, Иван Андреевич, если я вам больше не нужен, то я, пожалуй, пойду.

Спать хочется просто до умопомрачения. У нас в СИЗО, знаете ли, шконок не хватает, народ в очередь кемарит.

Два часа покемарил — слезай, дай другому полежать.

А кругом, знаете ли, шум, гвалт: кто-то в карты режется, кому-то морду бьют, а кого и вовсе.., как это?., опускают. Какой уж тут сон...

— Гм, — снова повторил генерал. — Н-да... До правового государства нам еще, конечно, далековато... Вы свободны, Борис Иванович. Спокойно идите домой, спокойно живите и постарайтесь больше не ломать носы офицерам госбезопасности — это подрывает их авторитет и снижает общий моральный уровень. Разрешите еще раз поблагодарить — от лица, так сказать, службы и от себя лично.

Они обменялись рукопожатием, и Комбат шагнул к выходу.

— Одну секунду, Борис Иванович, — окликнул генерал. — Вы забыли пропуск, без него вас просто не выпустят... И еще... Не пытайтесь довести это дело до конца самостоятельно. Я имею в виду — никаких самосудов! Вам ясно? Если вы вдруг решили сами наказать генерала Шарова, то имейте в виду, что это будет предумышленное убийство со всеми вытекающими из этого печального факта последствиями.

Предоставьте это нам. Так сказать, Богу — богово, а кесарю — кесарево...

— Вот теперь вижу, что вы генерал, — сказал Борис Иванович, забирая пропуск. — В натуральную величину... Не беспокойтесь. Стану я об эту мразь руки пачкать... Вам за это деньги платят, а мне — уголовная ответственность. Хватит, поработал за ваших гавриков, пока они друг за дружкой шпионили.

— Разумное решение, — похвалил генерал, снова усаживаясь за стол и доставая из ящика какую-то папку.

— Всего хорошего, — попрощался Комбат.

— До свидания, — рассеянно ответил Иван Андреевич, углубляясь в чтение.

Когда за посетителем закрылась тяжелая, матово поблескивающая дубовая дверь в такой же матово поблескивающей, обшитой дубовыми панелями стене, генерал выждал еще две минуты, рассеянно бегая невидящим взглядом по строчкам, а потом швырнул папку на стол так, что из нее во все стороны брызнули какие-то густо исписанные на машинке листки, и схватился за трубку телефона. Он набрал номер по памяти, дождался ответа и начальственным тоном приказал:

— Соедините меня с генерал-полковником... Да, срочно! Передайте, что звонит Смелков по интересующему его делу... Послушайте, майор, вы что, соскучились по капитанским погонам? Нет, не я, а ваш шеф, когда узнает, что вы не соединили... Да, черт возьми, прямо! Прямо с совещания, и немедленно... Вот именно: по интересующему его делу. Да, жду...

Ждать ему пришлось совсем недолго.

— Здравствуйте, товарищ генерал, — совершенно другим голосом приветствовал он старшего по званию. — Мне тут принесли кое-какие материалы... Так точно, те самые. Некто Рублев, Борис Иванович. Адрес? Сейчас... Есть, записывайте...

* * *

Инструктаж подходил к концу. В тесной комнатушке было накурено, хоть топор вешай, и до истомы жарко — душный жар волнами разливался от установленного в углу электрического обогревателя.

— Выключите кто-нибудь эту хреновину, — приказал Багор. — И откройте форточку, дышать же нечем...

Один из охранников поспешно выдернул шнур обогревателя из розетки, а другой не менее поспешно кинулся открывать форточку. Лица у них были новые, еще не вполне знакомые и привычные. В комнате вообще было много новых лиц — опасно много, подумалось Багру. Когда охрана набирается в такой спешке — жди беды. Честно говоря, почти все подчиненные Багра, которых он инструктировал в этот день, были новичками. Сколько их осталось, проверенных? Раз, два... Вот именно, с внезапной вспышкой раздражения подумал Багор, раз, два — и обчелся. Надо же было так влипнуть...

А теперь — проблемы. Заказчик недоволен. Поставщик тоже недоволен, но поставщик — дурак, трус и трепло, он обгадился и молчит в тряпочку, а вот эти чернозадые могут попытаться сорвать злость на том, кто поближе. Им-то, нерусским, наплевать, генерал-полковник, майор или вовсе бригадир полеводческой бригады, они слушать ничего не желают. «Игыдэ гыруз? Дэнги наши игыдэ? Дэнги отдай, ара, э?» Тьфу ты, сучье племя! Сколько их перебили на станции, скольких замели сразу же после перестрелки по горячим следам, а их все равно полна Москва, словно и не Москва это вовсе, а какой-нибудь передолбанный Гудермес или где они еще там живут. И у каждого — ствол. У них стволы, а у меня эти сопляки, половине из которых кажется, что они попали в рай, где ни хрена не надо делать, только раскатывать с деловой мордой на переднем сиденье лимузина и огребать баксы совковой лопатой... «И слушай, дарагой, давай и разберемся...» С этими, что ли, на разборку идти?

— И последнее, — слегка сдавленным от духоты и тщательно подавляемого раздражения голосом продолжал он. — Сейчас хозяин на совещании, сразу после которого намерен отправиться в свой загородный особняк. Первая группа должна выехать на место через десять минут и тщательно все проверить. Все проверить, вам ясно? Чтобы не было сюрпризов... Вторая группа отправится непосредственно с хозяином, возглавлять ее буду сам. Напоминаю всем, что обстановка довольно напряженная, возможны инциденты, так что природой полюбуетесь как-нибудь в другой раз.

Он обвел аудиторию тяжелым взглядом, проверяя, до всех ли дошло. Морды были в основном равнодушные, а на паре физиономий майор Багрянцев без труда .различил самый обыкновенный испуг. Беда, подумал он. Хоть беги на все четыре стороны! Как выскочат эти джигиты из леса, как выпрыгнут — пойдут клочки по закоулочкам...

Да, думал он, провожая взглядом выходивших из комнаты людей, присаживаясь на край стола и закуривая. Да... Это, конечно, мой прокол, мой от начала и до конца, и удивительно еще, как это хозяин меня не закопал. Впрочем, что ж тут удивительного? Новый человек когда еще войдет в курс дела, а не ошибается тот, кто ничего не делает. Любимая, между прочим, присказка хозяина. Он весь набит этой так называемой .народной мудростью, она из него сыплется, как из худого мешка. Такое впечатление, что он полжизни зазубривал все это дерьмо наизусть, а теперь демонстрирует глубину своих познаний...

Он без удовольствия курил, сидя на столе и глядя в грязное окно, за которым тоже было серо, грязно и четвертые сутки подряд лил дождь, то ослабевая, то усиливаясь, но никогда не прекращаясь совсем. Думалось обо всем понемногу, но все это были мимолетные, случайные, фоновые мысли, они приходили и уходили, снова оставляя майора наедине с вопросом: что он еще проглядел? Он честно взвешивал возможности и просчитывал варианты, но каждый проведенный в томительном ожидании внезапного удара в спину день все больше убеждал его в том, что все вернулось на круги своя: прорыв был ликвидирован, брешь заделана, а что до кавказцев, так ведь не впервой же!

И каждый раз, помнится, он вот так же сомневался в способности своих подчиненных отличить приклад от дула, и каждый раз оказывалось, что сомневался он зря, напрасно сомневался, и гордые сыны разных братских республик и регионов отправлялись по домам несолоно хлебавши, и, как правило, — в неполном составе.

Главное, подумал он в который уже раз, что я уговорил тех двух козлов, земля им пухом пополам с битым стеклом... Козлы вонючие, чемоданные воришки...

Насколько все было бы проще, если бы не эти двое!

Одно слово — десантура, афганцы, мать их так и не так. Жалко, подумал Багор, что нельзя убить их еще раз — с чувством, с толком, с расстановкой, без этой спешки, без суеты, без посторонних в бронежилетах\"

Это же они нас ментам сдали, больше некому! Ладно, туда им и дорога. Собакам — собачья смерть. Вот только куда же они чемоданчик подевали? Если отдали тем же ментам или, скажем, эфэсбэшникам, то почему до сих пор все тихо? Неужели припрятали до лучших времен? Что ж, вот они и наступили, эти лучшие времена, только нашим бравым десантникам их уже не увидеть...

Кривясь и обжигая губы, он сделал последнюю затяжку и выбросил окурок в дождь через форточку.

Выпить бы сейчас, подумалось ему. Да не просто выпить, чтобы горло промочить, а хорошенько, по-нашему, по-русски, как положено, — до полной потери пульсации. Хозяин это дело тоже очень уважает, но он может себе позволить, потому что — хозяин, а ты, майор, подожди выходного. Чтобы, значит, хозяин мог спокойно надраться до поросячьего визга и полночи хватать баб за всякие места — на большее-то он в пьяном виде не способен. Кабы не «личный досмотр», совсем пропали бы девки без мужской ласки...

Он лениво, боком, сполз со стола и вышел в гараж, чтобы проводить первую группу. В общем-то, это была пустая формальность, которой он частенько пренебрегал, но кто знает, чего можно ждать от этих новичков...

Он взглянул на машину и взялся за голову: вот тебе и формальность! Один из этих недоумком расселся на заднем сиденье, поставив автомат торчком между ног — не на пол даже, а на самое сиденье! — так что вороненый ствол «Калашникова» просматривался в окошко со всех сторон, как на витрине. Ну как же: личная охрана генерал-полковника Шарова, не урки какие-нибудь!

Сдерживаясь, чтобы не подбежать, Багор подошел к машине и несильно стукнул в дверцу согнутым пальцем. Стекло плавно поехало вниз, и к нему повернулись внимательные рыла — все пять штук одновременно, словно ими управлял тот же серводвигатель, что поднимал и опускал стекло.

— Никита, — с трудом припомнив кличку и изо всех сил стараясь говорить ровно и спокойно, сказал Багор, — у тебя разрешение на пушку есть?

— А? Да, есть. На газовую, — ответил охранник, даже не подумав убрать автомат.

— А удостоверение сотрудника ФСБ? — сам умиляясь своей ангельской кротости, продолжал спрашивать Багор.

— Н-нет, — промычал совершенно сбитый с толку Никита.

— А ментовские корочки? А членский билет общества охотников и рыболовов? Хоть что-нибудь у тебя есть, мудак?!

Перестав наконец сдерживаться. Багор заорал так, что запершило в горле, а несчастный Никита позеленел и стремительно спрятал автомат под сиденье.

— Нет, — массируя двумя пальцами саднящее горло, сказал Багор, обращаясь уже ко всем, — если кто-то соскучился по баланде, я не против. Делайте что хотите, только не в машине хозяина. Теперь все ясно?

Рыла послушно закивали, как китайские болванчики, и автомобиль наконец выехал из гаража.

— Сучье племя, — проворчал Багор и зашагал наверх, в свою каморку, которую все здесь почему-то повадились называть кабинетом, хотя самому Багру она больше напоминала собачью конуру или, в крайнем случае, сортир в крупнопанельном доме для плебеев.

С трудом протиснувшись между столом и стенкой, он упал в кресло и закурил. Курить не хотелось вовсе, но до возвращения хозяина делать было совершенно нечего. Как пес, подумал он. Как трижды долбаный шелудивый кобель, сижу в конуре и жду хозяина. Хозяин придет и угостит конфеткой.., а может быть, наоборот, дубиной по хребту, это у нас зависит от настроения.., нальет в миску помоев, потреплет по холке, а потом покажет на кого-нибудь пальцем и скажет: фас! Ох, не завидую я тому, на кого он покажет... А себе, спросил он себя, ты завидуешь? Конечно! Здесь такие густые помои, и даже шкурки от сала попадаются, не то что у овчарок в собачьем питомнике...

Телефон на столе коротко звякнул и вдруг залился пронзительной трелью.

— Легок на помине, — непочтительно сказал Багор и взял трубку.

Хозяин был краток: просто спросил, на месте ли Багор, как будто это вызывало у него какие-то сомнения, и сообщил, что сейчас приедет. Еще он сообщил, что у него есть к Багру разговор, и по тону его голоса Багор понял, что никакими конфетками тут, похоже, и не пахнет.

Шаров прибыл в рекордно короткий срок и сразу же вызвал майора Багрянцева к себе. Он так и сказал по внутреннему телефону — майор Багрянцев, и у Багра окончательно испортилось настроение. Сейчас, думал он, торопливо поднимаясь на второй этаж, сейчас он мне вломит. Сейчас завинтит такой фитиль, что глаза на лоб полезут... Только вот с чего бы это вдруг?

Живот у него, что ли, разболелся? Сейчас... Сейчас мы все узнаем...

Хозяин, против обыкновения, не сидел развалясь за своим огромным столом, старомодно обтянутым зеленым сукном, как какой-нибудь трахнутый бильярд, и не стоял у полукруглого, от пола до потолка, окна в позе глубокого раздумья, а поджидал Багра прямо за дверью кабинета, как засевший в тростниках голодный тигр-людоед. Он и прыгнул в точности, как тигр из засады, и Багор, готовый, казалось бы, ко всему, в первый момент даже растерялся: ему показалось, что хозяин хочет вцепиться ему в глотку своими фарфоровыми зубами.

— Ты, — прошипел генерал-полковник Шаров, обильно брызгая слюной, как взбесившийся пес, — ты, недоумок!

Он схватил Багра за отвороты пиджака и с размаху припечатал к стенке. Именно в этот момент майору почудилось, что ему хотят перегрызть горло.

— Виноват, — прохрипел он, пытаясь встать по стойке «смирно», — боюсь, я не совсем понял...

— Он не совсем понял! — повторил генерал-полковник Шаров, оторвал начальника своей охраны от стены и снова с силой припечатал его спиной к темным ореховым панелям. Теперь он уже не шипел, а рычал. — Ты совсем ничего не понял, дерьмец, поганец, сморчок недоделанный! Ты все поймешь, когда тебя возьмут за твою тощую задницу и повесят на солнышко для просушки! А вместе с тобой и меня, быдло ты, петух барачный!

Он с неожиданной в его почтенном возрасте силой отшвырнул Багра в сторону, как грязное полотенце, и, отдуваясь, прошел к столу. С трудом удержавшийся на ногах Багор смотрел, как он усаживается на свое место и ерзает в кресле. Он и сидел-то сегодня не так, как всегда, а так, словно ему в задницу всадили штык-нож. Геморрой? Сроду у него не было никакого геморроя... И потом, не из-за геморроя же он так бесится. Ну все, уселся. Теперь, кажется, все, сейчас начнет говорить...

— Я вами недоволен, майор, — лязгающим голосом сказал хозяин, и Багор понял, что его дела совсем плохи: обращение на «вы» означало у Шарова высшую степень раздражения. Хотя чего там, уныло подумал Багор, и так видно, что старик не в себе... — Я вами категорически недоволен. Имя Рублева Бориса Ивановича вам что-нибудь говорит?

— Рублев? — переспросил Багор. — Нет, впервые слышу...

Догадка вдруг продрала майора до самого нутра, до кишок, словно он хватил полстакана купороса.

— Не может быть, — почти прошептал он. — Тот?

— Тот! — грохнув кулаком по столу, выкрикнул генерал. — Почему вы меня спрашиваете, тот это или не тот?! Я не знаю и знать не хочу ни тех, ни этих! Почему эта сволочь до сих пор жива?! Почему эта сволочь свободно разгуливает по городу с тем самым кейсом, который, по вашим словам, сгорел вместе с этой сволочью?! Почему?! Я вас об этом должен спрашивать или вы меня?!