– И ты, конечно, должен навестить умирающего.

– Нечего скалиться, – огрызнулся Борис Иванович. – Мы с ним через столько прошли, что не грех заехать, споить инвалиду бутылочку пива.

– Пива? – с сомнением переспросил Андрей.

– Не твое дело. Ну может, и не пива…

– Да ладно, – рассмеялся Рублев-младший и хлопнул брата по плечу. – Какие проблемы? Мы с Натальей свободны, так что туристские радости твоему Сереге обеспечим по полной программе.

– Вот спасибо, – сказал Борис. – А я все думаю, как тебя об этом попросить. Просто гора с плеч.

– Тоже мне, гора.. На дизеле поедешь?

– На машине боюсь, как бы пограничники не завернули. Я ведь даже не знаю, стоят там сейчас блокпосты или их уже сняли.

– Да, рисковать не стоит, – согласился Андрей. – Давай-ка я тебя покормлю. Поспать бы тебе, конечно, не мешало…

– В поезде посплю, – отмахнулся Комбат.

* * *

Бордово-серый дизель-поезд, в последний раз вздохнув пневматическим приводом дверей, остановился у коротенького перрона Немногочисленные пассажиры вышли из вагонов и через пару минут растворились в лесу, стеной окружавшем железную дорогу. \"Не знал бы – нипочем не сообразил, что здесь город\", – подумал Борис Рублев, вдыхая напоенный запахами моря и хвойного леса, кристально чистый воздух.

Здесь было по-настоящему тепло, и Рублев вспомнил слова Юрия Французова, утверждавшего, что в самом Приморске и вокруг него расположена зона микроклимата, который в сочетании с прекрасным воздухом в два счета вылечивает любую хворь. Комбат стащил с себя джинсовую куртку и, забросив ее за плечо, легко зашагал вслед за своими уже успевшими скрыться из виду попутчиками.

Оказалось, что лес слева от железнодорожной ветки довольно густо населен. Рублев был здесь не впервые, но его до сих поражала та легкость и непринужденность, с которой лес вдруг превращался здесь в городскую улицу, оставаясь при этом лесом – таким же густым и незахламленным. Обшитые досками одноэтажные дома с мансардами, во дворах которых, полностью затеняя их, росли столетние сосны и ели, чередовались с неказистыми двухэтажными постройками барачного типа. Вскоре незаасфальтированная дорога пошла под уклон, и впереди блеснуло море, похожее на расплавленное золото.

Французов однажды рассказывал, как рыбаки с консервного завода зимой ловят рыбу на заливе. Они выходят на лед на снегоходах, за которыми на длинных тросах волочатся ярко-оранжевые буйки на тот случай, если снегоход вдруг провалится в полынью, – по буйку можно будет определить место, где он затонул…

Спустившись с косогора, Рублев оказался на улице, тянувшейся в общей сложности километров на пять вдоль берега залива. Здесь, в черте собственно Приморска, она называлась Набережной, плавно переходя затем в Береговую, бывшую когда-то просто дорогой, соединявшей город с поселком Манола, ставшим теперь одним из городских районов, но не сделавшимся от этого ни больше, ни цивилизованней По существу, Манола представляла собой два ряда неплотно поставленных частных домов, тянувшихся вдоль дороги и половина выходивших задами на залив, а вторая половина – в лес, где, по слухам, трудолюбивые финны когда-то собирали камни и выкладывали ими берега ручьев. Именно там, на самой северной оконечности этой улицы, которая, казалось, так и будет тянуться без конца, пока не упрется в финскую границу, жила тетка Юрия Французова. Как обычно, попав сюда, Рублев подумал, что лучшего места для дачи не найти, вот только далековато и погранзона все-таки…

Решив не ждать городского автобуса, который мог вообще не появиться в ближайшем обозримом будущем, Комбат повернул направо и решительно зашагал вперед.

Слева, на конце далеко выдающейся в море каменистой косы, возникло огромное, сложенное из неподъемных валунов, островерхое, заметно сужающееся от фундамента к кровле, построенное на века, как пирамиды, здание кирхи, изуродованное прибитой над дверью доской, извещавшей о том, что здесь находится городской Дом культуры. Посмотрев направо, Борис Иванович увидел на пригорке, с которого недавно спустился, казавшиеся отсюда белоснежными корпуса зданий небольшого микрорайона, который, вкупе с рыбоконсервным заводом и обслуживавшим несколько окрестных поселков автобусным парком, видимо, давал Приморску право именоваться городом. Если в Приморске была больница, то она наверняка пряталась где-то здесь.

Рублев отправился на поиски, решив задавать поменьше вопросов: времена теперь, конечно, уже не те, но все же оставался, пусть минимальный, риск, что какой-нибудь энтузиаст из старшего поколения или успевший подрасти пионер-герой без лишних разговоров сдаст чужака пограничникам, и тогда не миновать долгой и нудной волокиты – не уходить же ему, в самом деле, с боем! Микрорайон кончился очень быстро, стоило лишь в него углубиться. На дальнем, не видном с набережной краю его возвышалась проросшая черными сорняками коробка недостроенного жилого дома, а дальше начинался вполне обыкновенный, уже без налета романтики и без хвойных деревьев во дворах, частный сектор.

Ориентируясь по торчащей над почерневшими крышами высокой кирпичной трубе, из которой ленивыми клубами вываливался черный дым горящего мазута, Борис Иванович обнаружил городскую баню, а неподалеку словно бы само собой нашлось длинное дощатое строение, в котором, как явствовало из стеклянной, черной с золотом вывески, располагалась городская больница.

С некоторым трудом отыскав справочное бюро, Комбат облокотился о полированную стойку и, искательно заглядывая в окошечко, спросил у молоденькой медсестры, с неприступным видом изучавшей зачитанную книгу (насколько мог видеть Рублев, это был один из романов Дюма):

– Вы не подскажете, где тут у вас хирургическое отделение?

Сестричка подняла не него недовольный взгляд, сложила бантиком пухлые, накрашенные ярко-розовой помадой губы и, помедлив, ответила:

– Флигель во дворе направо. Только туда сейчас нельзя, потому что обед.

– Спасибо, солнышко, – сказал Рублев, – я подожду.

Пройдя длинным прохладным коридором, сплошь от пола до потолка обшитым выкрашенными масляной краской досками и оттого напоминавшим какую-то деревянную трубу, в конце которой размытым пятном сверкал ослепительный по сравнению с царившей здесь полутьмой дневной свет, Комбат вышел во двор, в дождливую погоду, судя по всему, превращавшийся в непроходимое море грязи. Здесь стояли две пыльные и на вид совершенно мертвые машины \"скорой помощи\", за которыми прятался горчичного цвета \"Москвич\" с надписью \"медицинская служба\" вдоль обоих бортов. Следуя указаниям юной почитательницы Александра Дюма, Борис Рублев свернул направо и, обойдя уже начавшие зеленеть кусты сирени, увидел в глубине двора облезлый дощатый флигелек хирургического отделения.

В дверях флигеля он натолкнулся на казавшееся непреодолимым препятствие в лице огромной, в два обхвата бабищи в мятом белом халате и с гренадерскими усами на красном широком лице. Она стояла, уперев в бока мощные руки, до половины прикрытые засученными рукавами халата, и скептически наблюдала за приближением посетителя. Взгляд у нее был такой, что Комбат невольно с неловкостью вспомнил о том, что в кармане висящей у него за правым плечом куртки лежит, оттягивая его книзу, бутылка водки.

– Куда? – грозно спросила она.

Комбат немного растерялся: иметь дело с мужчинами ему всегда было проще, чем с женщинами, даже такими.

Мужчины, как правило, подсознательно понимали, что, беседуя с Рублевым, не стоит переступать границы приличий – это могло плохо кончиться. С женщинами было сложнее. Он не мог просто взять и отшвырнуть эту сварливую гору мяса с дороги, и она это прекрасно знала.

– Друг у меня здесь лежит, – улыбаясь со всей приветливостью, на которую был способен, ответил он. – Надо бы проведать.

– Нельзя, – категорично отрезала его собеседница. – Обед сейчас, никого не впускаем и не выпускаем.

– Гм, – с сомнением произнес Борис Рублев, бросая красноречивый взгляд на группу больных с перевязанными конечностями, расположившихся на скамейке и на траве вокруг нее неподалеку. У скамьи, как автоматы в пирамиде, были составлены три или четыре костыля. Как раз в этот момент один из больных далеко запрокинул голову и поднес ко рту руку, в которой предательски сверкнуло стекло.

– А это, надо понимать, скульптурная группа \"Ленин и инвалиды Гражданской войны\"? Тот, что с бутылкой, наверное, Ленин.

– Кого надо? – едва заметно смягчаясь перед лицом неприглядной действительности, открыто идущей вразрез с режимом дня, спросила бабища.

– Французов, – сказал Рублев. – Юрий Французов. В какой он палате?

Лицо женщины странно дрогнуло, и это очень не понравилось Комбату. Он не мог поручиться за то, что его впечатление верно, но в выражении лица грозной церберши ему почудился самый обыкновенный испуг.

\"Он что, умер тут у них? – подумал Рублев. – От перелома?\"

– В общем-то, в четвертой, – неохотно сказала церберша.

– А в частности? – не отступал Борис Рублев. – Вы что, на запчасти его разобрали?

– А вы кто такой? – переходя в контратаку, спросила бабища. Рублев никак не мог понять, врач это, сестра или просто санитарка, но то, что она вдруг стала обращаться к нему на \"вы\", показалось ему довольно зловещим признаком. Что-то тут было не так. – Вы родственник?

– Родственник, родственник, – легко сказал Комбат, потихоньку надвигаясь на загородившую проход женщину.

– Паспорт покажите,. – потребовала та.

Это уже становилось забавным, и Комбат даже позволил себе рассмеяться, хотя вовсе не испытывал веселья.

– Здесь что, режимный объект? – сухо спросил он, резко оборвав смех. – Вы начальник охраны?

– Здесь погранзона, – снова почувствовав под ногами твердую почву, заявила церберша. – Здесь все объекты режимные, так что или показывай паспорт, или иди отсюда, пока я в милицию не позвонила.

Что-то подсказывало Рублеву, что последнее место, в которое станет обращаться его собеседница, это милиция. Происходящее здесь нравилось ему все меньше, хотя настоящей тревоги еще не было. Борис Иванович демонстративно плюнул под ноги, круто развернулся и зашагал прочь от крыльца. В глазах необъятной медработницы засветилось торжество, но моментально потухло, когда она увидела, куда направился назойливый беспаспортный посетитель.

А Рублев уже подходил к группе \"инвалидов Гражданской\", которые сидели вокруг опустевшей бутылки яблочной бормотухи и горестно переглядывались друг с другом, передавая по кругу замусоленный чинарик свернутой из газетной бумаги самокрутки. Заметив приближающегося незнакомца, они как по команде подняли головы и с вялым интересом уставились на него.

– Не пустила, – утвердительно сказал небритый мужичонка лет пятидесяти, правая рука которого от кисти до плеча была залита гипсовой броней.

– Не пустила, зараза, – подтвердил Комбат.

– Это у ней завсегда такая манера – над людями измываться, – заявил плешивый гражданин в гипсовом воротнике. На плеши у него красовалась большая заживающая ссадина. – А ты к кому, земляк?

– К Французову, – ответил Рублев, – из четвертой.

– Это ты, браток, напутал чего-то, – сказал небритый. – Мы все из четвертой. Нету там никакого Францу зова и не было.

– А в какой он? – спросил Комбат.

– Да нету такого у нас в отделении, – с комичным возмущением взмахнул здоровой рукой небритый, – я всех знаю.

– Погоди, Леха, не кричи, – сказал плешивый. – Чего ты руками машешь, когда не знаешь ни хрена?

В списке-то Французов есть, я сам видел. Как раз в нашей палате.

– Чегой-то я не пойму, – сказал небритый Леха. – Как это: в списке есть, а в натуре нету?

– Да, – поддержал его Рублев, ловко извлекая из-за спины принесенную для отсутствующего Французова бутылку водки. Он покосился на крыльцо флигеля. Церберша исчезла – как видно, убежала за подмогой. – Непонятно получается, – продолжал он, аккуратно свинчивая с бутылки алюминиевый колпачок. – Что же это он, сбежал, что ли, на сломанной-то ноге?

– Да какая нога! – досадливо отмахнулся плешивый, не сводя заслезившихся глаз с бутылки. – Не было ни Французова твоего, ни его ноги. Щас объясню, дай только горло промочить, а то пересохло чего-то.

– Давай скорей, – поторопил его Леха, – Клизма за главным побежала.

Остальные инвалиды одобрительно зашумели в том смысле, что да, не мешало бы поторопиться. Лысый, которому мешал гипсовый воротник, сильно отклонился назад всем корпусом и сделал прямо из горлышка несколько крупных глотков. Плешь его моментально покрылась крупной испариной, он по-молодецки крякнул, закусил рукавом застиранной пижамы и передал бутылку Лехе. Бутылка опустела очень быстро, пройдя по кругу и вернувшись к Рублеву с последним глотком на дне, правда, довольно большим. Не сводя с плешивого знатока больничных порядков внимательных глаз, Комбат выплеснул водку в рот и потребовал:

– Излагай.

– Дело простое, – сказал тот, с легкой печалью глядя на бутылку. – Ты этого своего Французова хорошо знаешь? Я в том смысле, чтобы тебе не в обиду было.

– Не в обиду, – успокоил его Рублев – Это же как два пальца обмочить, – продолжал плешивый. – Приходишь к главному, суешь ему на лапу, и всем хорошо: тебе больничный, а этому козлу лекарства халявные, жратва, опять же… Может, он этому твоему Французову морфий выписывает килограммами – для облегчения невыносимых болей. Опасно, конечно, но кто не рискует, тот не пьет шампанского.

При слове \"шампанское\" взоры присутствующих вновь с тоской обратились к опустевшей бутылке. Они выглядели как пациенты забытого посреди пустыни полевого госпиталя, мечтающие о глотке воды. Борис Рублев вынул из заднего кармана джинсов бумажник и протянул плешивому несколько купюр.

– Обижаешь, – сказал тот. – Что я, политическая проститутка? Я за правду, понял?

– Не обижаю, а угощаю, – поправил его Рублев, легко поднимаясь с корточек. – Вмажьте за меня и за моего приятеля.

– Даже не сомневайся, – заверил его плешивый, принимая деньги. – Счастливо тебе, мужик.

– И вам счастливо.

Рублев повернулся спиной к инвалидам, немедленно принявшимся выяснять, чья очередь бежать в магазин, и неторопливо шагнул навстречу поспешно приближавшемуся к нему со стороны главного корпуса мужчине лет пятидесяти. Незастегнутый белый халат развевался у него за спиной, а на носу гневно поблескивали очки в желтой металлической оправе. За ним, пыхтя, отдуваясь и тяжело переваливаясь с боку на бок, с трудом поспевала давешняя гром-баба.

– Атас, мужики, – негромко сказал кто-то позади Рублева, – Клизма главного ведет.

Комбат, нагнувшись, сорвал какую-то травинку и принялся жевать ее, с интересом наблюдая за приближением главврача и солидной дамы, которую непочтительные инвалиды с пьяных глаз именовали Клизмой. Боковым зрением он заметил, как плешивый Цицерон, по-прежнему крепко зажимая в кулаке деньги, тихо нырнул в сирень и подался куда-то от греха подальше – скорее всего в магазин.

Глава 14

– Вот, Савелий Степанович, – задыхаясь от быстрой ходьбы, с трудом проговорила Клизма, обвиняюще вытянув в сторону Бориса Рублева похожий на сардельку указательный палец, – полюбуйтесь. Это он.

Лезет в отделение, когда приема посетителей нет, документы не показывает, спаивает больных…

– Вижу, лезет на забор диверсант, бандит и вор, – пропел позади Леха, которого, похоже, наконец-то разобрало выпитое спиртное. – Я возьму мою гранату и убью его в упор.

– А ты молчи, пьяница однорукая, – напустилась на него Клизма. – Вот сообщат тебе на работу, что ты тут вытворяешь…

Савелий Степанович остановил ее коротким движением руки, и она заткнулась так быстро, словно главврач просто выключил звук в телевизоре.

– Что здесь происходит? – металлическим голосом спросил он, обращаясь к Рублеву.

Тот пожал плечами с самым невинным видом.

– Так я же и пытаюсь понять, что, к черту, здесь происходит, – доверительно объяснил он. – Чепуха какая-то. Друг у меня потерялся, понимаете, доктор.

Вот хоть у нее спросите, – указал он на Клизму. – То она говорит, что он в четвертой палате, то, наоборот, что его там нету… А вот народ считает, что вы под это дело просто медикаменты воруете и сбываете через сеть коммерческих аптек.

Доктор коротко содрогнулся весь целиком, от макушки своей накрахмаленной шапочки до подметок светлых скороходовских туфель. Не говоря ни слова, он ухватил Рублева за рукав и потащил его в сторону с упорством муравья, волокущего домой дохлую гусеницу. Клизма сунулась было следом, но доктор одним коротким яростным взглядом пришпилил ее к месту.

– Тише, тише, – зашипел он, оттащив Бориса Ивановича подальше от посторонних ушей. – Что вы несете, какие медикаменты? Где вы видели в нашей больнице медикаменты, которые стоило бы красть? Что вам надо? Как фамилия вашего друга?

– Французов, – коротко сказал Комбат. – Юрий Французов.

– Я так и знал, что эта история выйдет мне боком, – обреченно вздохнул Савелий Степанович. – Сбежал ваш Французов.

– Доктор, – проникновенно сказал Рублев, – не годится. В понедельник он позвонил на работу и сказал, что лежит в вашей больнице с двойным закрытым переломом голени, а в субботу вы мне заявляете, что он сбежал. Я был у него дома сегодня утром, и его там нет.

Он что, до сих пор прыгает отсюда в Питер на одной ножке? Не годится, Савелий Степанович.

– Ну хорошо, – сказал главврач, – чего там, все мы живые люди. И потом, учтите, что шум вокруг этой истории повредит вашему другу не меньше, чем мне.

Понимаете, он просто купил у меня больничный.

– Купил?

– Именно. Дело это скользкое, но он предложил хорошие деньги, то есть это для нас здесь они хорошие, сами понимаете. В общем, я не устоял. Вроде бы он решил отдохнуть или что-то в этом роде. Я выписал листок нетрудоспособности, вот и все.

– Не все, – покачал головой Рублев. – А больничная документация?

– Ну да, – раздраженно подтвердил доктор, – и это тоже. А что мне было делать? Это входило в условия сделки. Он сказал: а вдруг позвонят с работы, чтобы проверить, и нарвутся на кого-то, кто не в курсе?

– Логично, – согласился Рублев. – Хотя как-то странно. И что он собирался делать?

– Сказал, что решил порыбачить. У него тут какая-то родственница, что ли. Мне, честно говоря, пришло в голову, что он от кого-то скрывается, но это не мое…

Постойте, а он случайно не от вас прячется?

– Да кто его знает, – легкомысленно сказал Рублев. – Он такой, знаете, с причудами. Вы разве не заметили, какой у него клоунский вид?

– М-м-да, – нерешительно протянул доктор, – вид у него, действительно… М-да.

– Вот-вот, – все более увлекаясь, говорил Рублев, просто сияя кретиническим удовольствием от того, что все так удачно выяснилось. – Один нос его чего стоит!

Я такого рубильника в жизни не видал!

– Да, – нервно согласился Савелий Степанович, – нос и вправду… Э-э-э.., исключительный.

– И это при его-то росте! – подхватил Рублев, – Да, – снова вяло поддакнул доктор, – высокий молодой человек.

– Кто высокий? – изумился Комбат так искренне, что даже сам умилился. – Юрка Французов высокий?

Да в нем же метр с шапкой на высоком каблуке! Маленький такой, пузатенький…

– Ах, ну да, – спохватился доктор, – конечно. Это я его с другим больным спутал, тот тоже носатый. Конечно, забавный такой коротышка вот с таким носом.

Видно, что шутник.

– Да, – поддержал его Рублев, – мы с друзьями все шутники. Раньше, бывало, возьмем моторку, выйдем в залив, так, чтобы берегов не видно, привяжем кому-нибудь к ногам авоську с кирпичами, да и пустим его поплавать, а сами веселимся до упаду. Смешно, правда?

– Да, – едва заметно бледнея, согласился главврач, – смешно.

– Мы тут как раз с друзьями собрались на морскую прогулку, – продолжал Борис Иванович, – да вот Юрка куда-то запропастился. Может, вы вместо него? По-моему, вам очень даже не мешает немного проветрить мозги и освежить память.

– Извините, – пытаясь принять официальный вид, сказал Савелий Степанович, – мне пора. Меня ждут больные.

– Одну секунду, – деликатно придержав его за рукав халата, произнес Борис Рублев. – Не так быстро, доктор. Вы, наверное, не поняли. Вы никуда не пойдете, пока не скажете мне, где Юрий Французов и что вы с ним сделали. Поверьте, если ваш ответ мне не понравится, это будет весьма плохая шутка. Врать вы не умеете, так что не советую даже пытаться. Эта история про носатого коротышку, который решил устроить себе отпуск, говорит только о том, что Французова вы и в глаза не видели, ведь так?

– Я позову милицию, – безуспешно пытаясь вырвать свой рукав из железных пальцев Рублева, заявил доктор.

– Слушай, ты, Айболит, – с облегчением отбрасывая шутливый тон, серьезно сказал Борис Рублев. Он выпустил рукав белого халата и поудобнее ухватил доктора за предплечье, сжав так, что у того мгновенно округлились глаза. – Я не знаю, кто платит здешним ментам и что будет, когда они узнают про твои художества.

Я знаю одно: или ты мне расскажешь все, как было, или подохнешь прямо здесь, во дворе своей больницы, и никакая реанимация тебе не поможет.

Со стороны они выглядели двумя мирно беседующими людьми. Казалось, Рублев благодарит главврача за счастливое исцеление какого-нибудь родственника. На лице у него блуждала широкая улыбка, а рука, казалось, дружески сжимала предплечье Савелия Степановича. Посторонний наблюдатель не мог разглядеть холодного, неприветливого выражения его глаз, так же как не мог ощутить настоящей силы якобы дружеского пожатия руки Комбата. Следившая за ними с лужайки перед флигелем Клизма, постояв еще немного, разочарованно ушла, качая огромным задом, и вскоре откуда-то из недр отделения раздался ее сварливый голос. Клизма срывала злость на тех больных, которые в силу полученных увечий не могли покинуть своих постелей и присоединиться к тем, кто, опасливо косясь на главврача, последовал за угол флигеля во главе с вернувшимся плешивым.

– Пустите руку, сумасшедший, – прошипел доктор, – я же хирург, у меня на завтра назначено две операции…

– Если я отпущу руку, то сразу возьму тебя за яйца, – пообещал Рублев. – Омлет в штанах не помешает тебе оперировать? Ну, говори, гестаповец крахмальный, пока я за тебя не взялся как следует!

– Перестаньте, – взмолился врач, – меня же с работы уволят, как вы не понимаете!

– Да тебя убить мало, – сказал Рублев, – а не то что уволить. А ну, пошли в твой кабинет. Там нам будет удобнее. Только имей в виду: вздумаешь по дороге фокусничать, сломаю шею одной рукой, мне это раз плюнуть. Не знаю, что ты тут наколбасил со своими дружками, но все это мне не нравится.

– Да какие они мне дружки! – плачущим голосом воскликнул главврач.

– Ага, – сказал Рублев, разворачивая его в сторону главного корпуса и заставляя сдвинуться с места, – значит, ты не один это все придумал. Мне почему-то так и показалось. Ладно, не ори, пойдем в кабинет, там расскажешь.

Продолжая сжимать предплечье главврача, Рублев вслед за ним вернулся в главный корпус, снова миновал деревянную трубу, обворожительно улыбнулся девице в справочном, в ответ на что та снова надула губки и отвернулась, и, пройдя еще одним полутемным прохладным коридором, оказался в бедно обставленном кабинетике, единственное окно которого выходило на ухабистую немощеную улицу, к планировке и строительству которой финны явно не имели ни малейшего отношения.

Добрый доктор Савелий Степанович намылился было нырнуть за свой стол, где он привык восседать с начальственным видом, но Рублев бесцеремонно толкнул его на стоявшую возле двери застеленную простыней клеенчатую кушетку, какие встречаются еще в процедурных кабинетах тех поликлиник, что победнее, и сразу же наводят на мысль об уколах, клизмах и прочих неприятных и болезненных процедурах, связанных с процессом исцеления больных. Кушетка протестующе скрипнула, а доктор зашипел от боли, гулко ударившись затылком дощатую перегородку, оклеенную выцветшими, уже начавшими кое-где отставать, дешевыми желто-коричневыми обоями. Комбат запер дверь кабинета на задвижку.

– , Что вы себе позволяете? – возмущенно спросил Савелий Степанович.

Он пытался хорохориться, хотя и понимал, что дело плохо: этот медведь явно не собирался шутить и твердо намеревался узнать все, что ему нужно. Интуитивно главврач чувствовал, что Рублев не станет долго хитрить, расставлять ловушки и ловить его на противоречиях, как это принято у следователей в детективных романах. Похоже было на то, что он привык действовать другими, гораздо более простыми и эффективными методами. У доктора не возникало ни малейшего желания опробовать эти методы на собственной шкуре. Он не был ни профессиональным разведчиком в тылу врага, ни даже обыкновенным бандитом, и умирать под пытками за какую-то тысячу долларов не собирался. Рублев стоял над ним, читая по лицу доктора так легко, как если бы это была открытая книга с крупным шрифтом. Ситуация, в которую, похоже, угодил Французов, ему активно не нравилась, хотя до сих пор не было ясно, что это, черт побери, за ситуация. Комбат начал действовать, как всегда, не раздумывая и не взвешивая шансов на выигрыш. \"Вот черт, – подумал он, – и это называется не влипать в истории!\"

– Ну, – сказал Комбат, – я слушаю.

– Их было двое, – махнув на все рукой, заговорил главврач. – Один местный – Павел Кудинов, из автопарка, а второго я никогда раньше не видел. Здоровенный, стриженый. Видно, что качок, переставший следить за собой. Ну знаете, этот теперешний тип…

– Знаю, – кивнул Рублев, – мешки с салом.

– Ну, я не проверял, сами понимаете… У него еще не было правого глаза. Такая, знаете, черная повязка, как у пирата. Они пришли ко мне в воскресенье вечером прямо домой и предложили тысячу долларов. Этот одноглазый назвался Французовым и сказал, что ему нужно провести месячишко в обществе одной, как он выразился, цыпули, но так, чтобы об этом никто не знал у него на службе. Тут погранзона, так что никто не поехал бы его навещать, да и далеко, опять же… В общем, дело это, конечно, незаконное, но не убийство же, в конце концов, и не ограбление! И потом, тысяча долларов для меня – это большие деньги. Слишком большие, чтобы я мог отказаться. Он показал паспорт, я переписал все данные… Ну, вы понимаете, для карточки…

– Погоди, погоди, – перебил его Рублев, – какой паспорт? Чей?

– Да свой же, – ответил врач, – Французов Юрий, прописан в Питере…

– А фотография?

– Что – фотография? На фотографию я особенно не смотрел, я на них никогда не смотрю.

– Ну ясно, – сказал Комбат, – чего на нее смотреть? Ты на баксы смотрел, там портреты поинтереснее. Так вот, добрый доктор Айболит, просто чтоб ты знал: Французов не носатый коротышка и не разжиревший качок. Он выглядит, как.., ну, примерно, как я.

Смекаешь, чем твоя штука баксов пахнет?

– О черт! – бледнея сильнее прежнего, выдохнул доктор.

– Это точно, – согласился Рублев, – черт тебя попутал с ними связаться. Учти, если Французов выберется из этого говна живым, он непременно приедет навестить свою тетку, она у него здесь живет, неподалеку, и обязательно зайдет к тебе: надо же поблагодарить доктора, который так ловко починил ему ногу… Мне вот что интересно: а что ты собирался делать, если бы вдруг нагрянула проверка по вашей медицинской части?

– Позвонил бы Кудинову, – безучастно ответил врач, совершенно прибитый всей этой историей, в которую влип из-за собственной жадности, – надел бы на него разъемный гипс – есть у меня такой – и, положил бы в отдельный бокс, чтобы соседи по палате не болтали.

Проверка – ерунда. В конце концов, на то и медицина, чтобы спирт водился… Надо же было так вляпаться!

– Сочувствую, – без всякого сочувствия сказал ему Рублев. – На тот случай, если ты в этой переделке уцелеешь, запомни: никто никому не дает деньги просто так, их всегда приходится отрабатывать. Просто удивительно, как ты дожил до такого возраста и даже стал главврачом, не зная элементарных вещей.

Савелий Степанович только криво улыбнулся, а когда Рублев ушел, пожелав ему не болеть и напоследок крепко хлопнув дверью, поспешно заперся в кабинете и вынул из сейфа литровую бутылку с медицинским спиртом. Вода в графине была позавчерашней, желтой, на дне плавал мохнатый осадок ржавого цвета, но доктору было плевать на это.

Ему вообще было на все наплевать сейчас, кроме собственной жизни, за которую он впервые по-настоящему испугался.

После первого стакана его немного отпустило, и он длинно, витиевато выматерился, немедленно снова наполнив стакан. Через час он уже бродил по территории больницы, время от времени принимаясь хрипло орать комсомольские песни и лапая проходивших мимо медсестер. Проснулся он в половине пятого утра, ощущая невыносимое давление в мочевом пузыре, и едва не намочил постель от ужаса и неожиданности, обнаружив рядом с собой громоподобно храпящую Клизму. Уйдя облегчиться, доктор в постель не вернулся, но хватило и того, что уже случилось. Клизма забеременела и в свои полных пятьдесят четыре года на удивление всем родила здорового, крепкого телом, но скорбного главою дауна. Был страшный скандал, но в конце концов он сошел на нет, как сходит на нет все на свете. Зубодробительные подробности этого скандала настолько заслонили от Савелия Степановича все остальные проявления кипевшей вокруг жизни, что он начисто забыл и о Борисе Рублеве, и о \"мертвой душе\" – капитане Юрии Французове. Только иногда, вспоминая пережитый в этот день ужас, Савелий Степанович мрачнел и тихо радовался тому, что остался жив. Он благодарил за это судьбу, не зная, что благодарить следует бывшего командира десантно-штурмового батальона майора в отставке Бориса Ивановича Рублева.

* * *

Комбат без труда выпутался из лабиринта одинаково грязных и бестолково застроенных неказистыми домишками улиц, в котором пряталась больница, и снова очутился на набережной. Пройдя еще метров двести в сторону Манолы, он обнаружил по правую руку от себя огромные ворота из мятой, кое-где тронутой ржавчиной, небрежно выкрашенной в серый цвет жести. Ворота были распахнуты настежь, и в обширном дворе, расположенном за ними, виднелись заляпанные, видимо еще мартовской грязью, поношенные коробки нескольких \"ЛиАЗов\" и \"ЛАЗов\". Крыши у всех были изъедены коррозией, которую не брала никакая краска. Неподалеку располагались два целлюлозно-бумажных комбината, и, совершив пару рейсов в те края в дождливую погоду, автобус раз и навсегда приобретал такой вид.

Борис Иванович с самым деловым видом проследовал в ворота, игнорируя строгого вида табличку, извещавшую о том, что проход пешеходов через транспортные ворота строго воспрещен. Снедавшая Рублева смутная тревога к этому времени превратилась во вполне конкретное, острое беспокойство по поводу судьбы бывшего сослуживца и приятеля, явно попавшего в какую-то темную историю. Хуже всего было то, что вместе с ним, похоже, пропала и его жена, а значит, все это было не странноватой любовной интрижкой, а самой настоящей уголовщиной. Манипуляции с телефонным звонком и липовым переломом заставляли надеяться, что Французов еще жив, но Комбат понимал, что надо торопиться изо всех сил. Теперь бездетность четы Французовых, которые считали, что заводить ребенка им рановато, не раз вызывавшая беззлобное подтрунивание Рублева, оборачивалась великим благом. Всякий раз, слыша по радио или телевидению сообщения о погибших, похищенных и взятых в заложники детях, Рублев испытывал приступы удушающей бессильной ярости.

Пытаясь спасти попавших в беду взрослых, можно действовать, подчиняясь голосу рассудка, но дети… Тех, кто воюет с детьми, Борис Рублев готов был в буквальном смысле рвать в клочья голыми руками.

Его так никто и не окликнул. На территории автобусного парка было пустовато. Ему встретилась только невзрачного вида женщина лет пятидесяти в синем хлопчатобумажном халате, с виду похожая на уборщицу, да лохматый, увешанный репьями пес неизвестной породы, который лениво поднял голову и бросил на Рублева безразличный взгляд из-под днища проржавевшего до дыр автобуса, стоявшего на колодках в углу двора. Борис Иванович в нерешительности остановился посреди двора, ища, к кому бы обратиться с расспросами. Начинать с конторы ему не хотелось, потому что, как он заметил, в этом городе все просто Обожали спрашивать у незнакомых людей документы.

Вскоре он услышал доносившиеся откуда-то слева удары молотка по металлу. Звук раздавался из открытых настежь ворот одного из боксов. Там тоже стоял автобус, не то резервный, не то не ушедший в рейс из-за неисправности. Рублев оглянулся в поисках травинки, которую можно было бы пожевать (никотиновая зависимость давала себя знать, и теперь у него появилась привычка все время что-нибудь держать во рту), но не нашел и решительно направился к распахнутым воротам бокса.

В боксе было прохладно и сильно пахло солидолом, бензином, графитовой смазкой, железом и прочими вкусными вещами. Ориентируясь по металлическому тюканью и время от времени раздававшейся беззлобной ругани, без которой, как известно, русский человек не может справиться ни с какой работой, Комбат обошел автобус и заглянул в смотровую яму.

– Привет, – сказал он возившемуся у заднего моста человеку с испачканным отработанным маслом лицом и черными по локоть руками.

– Здорово, коли не шутишь, – не глядя на него, ответил человек и снова принялся тюкать молотком по зубилу, пытаясь сбить приржавевшую намертво гайку.

Комбат его то ли не интересовал, то ли он принял его за кого-то из своих.

– Слышь, друг, – сказал Рублев, – ты не в курсе, где сейчас Кудинов?

– Да в рейсе, где ж ему быть, – по-прежнему продолжая тюкать, ответил замасленный. – Пятый маршрут, на Алексеевку и обратно. А тебе он зачем?

Он перестал стучать и повернул к Рублеву потное, прочерченное темно-серыми полосами грязи и масла лицо. – Что-то я тебя, мужик, не припомню. Ты откуда взялся?

– От мамы с папой, – дружелюбно улыбаясь, ответил Рублев. – Смена во сколько кончается?

– Иди-ка отсюда на хер, – посоветовал его собеседник. – От папы с мамой… Хрен, блин, мамин. Вот к маме своей и иди.

– Зря ты так, – огорчился Рублев. – Ну чем уж я тебе так не понравился? Ведь ты же мне все сказал – и номер маршрута, и сам маршрут, а конец смены у тебя вдруг военной тайной сделался. И грубишь вдобавок, как невоспитанный мальчишка. Не боишься, что я тебя из твоей стрелковой ячейки вытащу и уши надеру?

Мужик в яме вдруг поспешно отшатнулся, схватив огромный разводной ключ и взяв его наперевес, как винтовку.

– А ну, не подходи! – выкрикнул он.

– Ты что, больной? – участливо поинтересовался Комбат.

У него начала затекать шея. Разговаривать, все время сидя на корточках и заглядывая под днище автобуса, было неудобно, да и сама беседа мало-помалу начала превращаться в глупейший скандал. Неизвестно было, за кого принял Бориса Рублева работяга с разводным ключом, но настроения конструктивно пообщаться у него явно не было.

– Штаны просуши, воин хренов, – посоветовал Рублев и, выпрямившись, пошел прочь от автобуса и с территории парка вообще.

Ближайшая остановка обнаружилась буквально в паре десятков метров от ворот автопарка На ржавом жестяном флажке, свисавшем с не менее ржавой перекладины, красной краской была выведена цифра 5 и даже что-то вроде расписания движения, так сильно пострадавшего от непогоды, что на нем невозможно было что-либо прочесть. Под флажком, лузгая подсолнухи, скучала крепкая старушенция лет семидесяти двух с дерматиновой хозяйственной сумкой на сгибе локтя, из которой торчали горлышки двух молочных бутылок и длинная, как конский орган размножения, французская булка Рублеву всегда было интересно, каким образом хранят эти ненормально длинные батоны те люди, кто не способен умять такой в один присест. Неужели режут на куски и кладут в хлебницу?

Старушенция смерила его любопытным взглядом, и Рублев почувствовал, что надо поздороваться: то, что это место именовалось городом, похоже, мало что меняло. Так он и поступил, и, как оказалось, не напрасно\" старуха оказалась полностью в курсе расписания движения автобусов и, как показалось Борису Ивановичу, не только этого, но и вообще всего. Более того, она охотно делилась информацией, вполне, очевидно, довольная тем, что представился случай взять в оборот свежего слушателя.

От нее Комбат узнал, что вторая смена в автопарке только что началась и будет продолжаться до одиннадцати вечера; что по пятому маршруту сегодня, как обычно, ходит только один автобус, так что спутать Кудинова с кем-то еще у него просто не получится; что автобус должен быть минут через десять; что конечная остановка у него в Маноле, а другой конец маршрута расположен в Алексеевке, где стоит вертолетная часть; что Пашка Кудинов шалопай, бабник и каторжная морда; что отсидел он свои два года по хулиганке сразу после армии, а теперь вот вроде бы взялся за ум, но все равно колобродит и девкам проходу не дает, хотя живет на квартире у Нюрки Борисовой, вдовы сорока двух лет, которая и из камня сок выдавит, не то что из мужика, а вот поди ж ты, хватает его еще и на девок…

Очень интересный, но явно бесконечный монолог словоохотливой собеседницы Комбата был прерван появлением дребезжащего желтого \"ЛиАЗа\", который, тяжело приседая на ухабах и хлопая отставшими листами обшивки, как неопрятными крыльями, показался из-за поворота и с натужным ревом подкатил к остановке., С лязгающим скрипом открылись дверцы, и тут, к облегчению Рублева, выяснилось, что болтливая старушенция вовсе не собирается никуда ехать, а просто встречала здесь внучку.

Распрощавшись с ней, Рублев поднялся в автобус, чувствуя, как неприятно подаются под ногой прикрытые резиновым ковриком проржавевшие ступени, и огляделся в поисках кондуктора. Кондуктора не было видно, но тут он заметил, что водитель, обернувшись, выжидательно смотрит на него через окошечко в стеклянной перегородке, отделявшей кабину, три четверти которой занимал прикрытый кожухом двигатель, от полупустого салона. Рублев сунул в окошко какую-то мелочь, водитель принял ее и бросил в укрепленное на приборном щитке пластмассовое блюдце. Нерешительно взявшись за конец рулончика, свернутого из билетов, и глядя мимо Рублева, он спросил:

– Билет нужен?

– Билет не нужен, – сказал Комбат, – и сдача тоже не нужна. Нужно потолковать.

– На конечной, – спокойно бросил Павел Кудинов, закрыл двери и отъехал от остановки.

Комбат уселся на сиденье рядом с водительской кабиной и принялся разглядывать водителя. Смотреть на мелькавшее в просветах между деревьями слева море было гораздо интереснее, но сейчас Борису Рублеву было, к сожалению, не до красот природы.

Павел Кудинов был, что называется, кровь с молоком, лет тридцати двух, высокий, румяный, круглолицый, с уже наметившимся брюшком, с копной красиво вьющихся длинных русых волос и с подковообразными усами, достававшими до подбородка. К этим усам не хватало только бакенбард и расклешенных снизу брюк, пояс которых, по моде семидесятых годов, располагался не на талии, а гораздо ниже. Глаза у Кудинова были серо-зеленые, слегка навыкате, совершенно кошачьи, наглые. Эти глаза то и дело встречались с глазами Рублева в продолговатом зеркале, с помощью которого водитель наблюдал за салоном автобуса. В очередной раз поймав взгляд Кудинова, Рублев залихватски ему подмигнул.

Через одну остановку пассажиров, кроме Комбата, в автобусе не осталось. Насколько было известно Рублеву, до Манолы было еще две или три остановки. Кудинов погнал громыхающий автобус, не притормаживая на выбоинах, торопясь, очевидно, для того, чтобы выиграть время на разговор. Похоже, он увидел в Рублеве потенциального работодателя и не собирался упускать шанс срубить по-легкому лишнюю пару долларов. Добравшись до конца маршрута, автобус лихо развернулся и замер возле остановочного столба, тяжело вздохнув и заскрипев изношенными тормозами. Поднятое автобусом облако пыли улетело куда-то в сторону Финляндии, рассеиваясь по дороге. Рублев проводил его задумчивым взглядом и осмотрелся.

Теперь слева не было моря, оно спряталось за длинной, поросшей соснами песчаной грядой, на обращенном в сторону суши склоне которой, вытянувшись в редкую цепь, стояли дома. Напротив остановки на склоне стоял полуразрушенный дом, оставшийся, похоже, еще от финнов: сложенная из валунов коробка, в которой только оконные и дверные проемы были отделаны узким красным кирпичом, потемневшим от времени и непогоды. Неказистые соседние домишки, построенные из двух слоев досок, промежуток между которыми был заполнен песком, словно сторонились этого осколка прежних времен – расстояние от финской развалины до ближайшего соседа было никак не меньше пятидесяти метров. Место здесь, похоже, вообще не экономили. Скудная каменистая почва не способствовала развитию огороднических инстинктов, да и то, что здесь была погранзона, тоже, видимо, сказывалось. Как бы то ни было, но справа, на противоположной стороне дороги, домов вообще не было, а простирался заросший сорняками пустырь метров на двести пятьдесят, за которым стеной стоял лес. Рублев удовлетворенно хмыкнул: более удобного места для предстоящего разговора было, пожалуй, не найти. Даже если бы разговор пошел наперекосяк и закончился печально, никакой свидетель не смог бы потом описать Рублева детально – слишком велико было расстояние до ближайшего окошка.

Он увидел, что Кудинов, сев вполоборота в своем водительском кресле, выжидательно смотрит на него. Он уже вставил в свои пухлые губы сигарету и держал наготове зажигалку. Глядя на то, как он прикуривает, делает первую затяжку и выпускает в потолок кабины густое сероватое облако дыма, Комбат поймал себя на невольной зависти. Ему вдруг стало безразлично, что случилось с Юрием Французовым и его женой, захотелось просто остаться сидеть на этом неудобном сиденье, дать Кудинову снова отвезти себя в город, сесть во вечерний дизель, добраться до Питера, разыскать прямо на вокзале толкача – его просто не может там не быть! – отдать ему все деньги, все, что у него есть, и купить дозу.

Совсем маленькую дозу, чтобы хотя бы на время обмануть себя иллюзией тепла и света в этом чужом, холодном мире…

– Ну что, так и будем в гляделки играть? – поинтересовался Кудинов, стряхивая пепел с сигареты в открытое окошко кабины. Он, казалось, плавал за своей стеклянной перегородкой, как диковинная рыбина в аквариуме, а его голос доносился до Комбата словно бы издали и тоже странно плыл, раздваивался, дробился. – Если ты голубой, то я не по этой части. Эй, мужик, да что с тобой?

Рублев вздрогнул и сфокусировал взгляд, пытаясь вспомнить, где он и чего от него хочет незнакомый водитель автобуса. Каждая клеточка тела заходилась голодным криком, и Комбат знал, что этот голод не обманешь никакими слабыми растворами и символическими инъекциями. Его целенаправленно подсаживали на иглу, вводя лошадиные дозы героина, и любая попытка обмануть себя, подсунув пустышку воющему от ломок организму, была бы просто первым шагом к могиле. И то, что ломки теперь были скорее психологическими и почти не напоминали тот кошмар, который он пережил в тире у Подберезского, когда три дня просидел в одиночестве, прикованный наручниками к радиатору парового отопления, не имело ровным счетом никакого значения. Оступиться теперь было так же легко, как и прежде, и даже легче. Победив физическую зависимость, можно было легко уговорить себя, что один раз, одна-единственная доза, вовсе ничего не решит, не изменит…

– Извини, – сказал Борис Рублев Павлу Кудинову, – задумался. Давай выйдем, посидим на травке пару минут. Есть разговор.

Глава 15

Они присели на солнцепеке, но не на травку – земля была все еще слишком сырой для этого, – а на лежавший у дороги большой плоский камень. Камней здесь было множество. Немного дальше, напротив дома тетки Французова, у дороги лежал валун величиной с дом.

Как-то зимой, съезжая с горки на финских санях, Комбат едва не убился об это чудище. Уцелел он, просто спрыгнув в последний момент с санок, которые с лязгом врезались в камень и, отскочив, перевернулись. С тех пор он обходил финские сани стороной, хотя не раз наблюдал, гостя у Французова, как древние старушки, погрузив на прилаженное спереди к крутой дуге санок деревянное сиденьице авоську с пустыми бутылками, ухватившись за дугу руками и толкаясь одной ногой, лихо носились в магазин и обратно на этих штуковинах, напоминавших зимний вариант самоката.

Усмехнувшись воспоминанию, Рублев сорвал травинку и вставил ее в угол рта, сдавив зубами и ощутив на языке сладковатый сок.

– Ведь это ты – Паша Кудинов? – дружелюбно спросил он. Накрывшее его серое облако постепенно рассасывалось, и с каждой минутой ему все легче давалось это дружелюбие и все меньше хотелось отбить голову Кудинову, как горлышко бутылки, одним ударом кулака. – Я хочу, чтобы ты вместе со мной сходил в одно место.

– Сколько? – деловым тоном спросил Кудинов, даже не интересуясь тем, куда, собственно, его приглашают.

– Нисколько, – все с тем же натужным дружелюбием ответил Рублев. – Ты что, дурилка, думаешь, я тебя на дело взять хочу?

– А какого ж хрена тогда тебе от меня надо? – немного отодвигаясь, с опаской спросил Кудинов.

Он попытался встать, но рука Комбата, по-дружески опустившаяся ему на плечо, придавила его к поверхности камня, как тонна кирпича.

– В гости сходим, – сказал Борис Иванович. – Посидим, чайку попьем. Может, хозяйка сто грамм накапает, если вразумительно расскажешь, куда ты ее племянника сплавил.

– Да ты что, мужик, охренел? – пытаясь вырваться, воскликнул Кудинов. – Какой чай? Какой, на хер, племянник?! Я же говорю, я не по этой части! Пусти, козел, рога обломаю!

Он все продолжал дергаться и брыкаться, не в силах поверить, воспринять своим сознанием тот факт, что на свете есть люди, гораздо более сильные, чем он, Паша Кудинов, в минуты веселья любивший на потеху девкам подбрасывать и ловить двадцатичетырехкилограммовые гири и однажды севший в тюрьму на два года просто за то, что не стерпел по пьяному делу, когда на танцах в клубе ему оттоптали ногу, и один-единственный раз двинул обидчика кулаком, в результате чего тот очнулся в больнице.

Комбат, которому наконец надоело это копошение, сжал пальцами плечо Кудинова. Тот охнул и перестал дергаться, болезненно перекосившись и замерев в ожидании слепящего удара прямо по носу, по зубам…

– Рога, говоришь… – задумчиво протянул Комбат, чуть сильнее сжимая плечо. Кудинов снова охнул, но промолчал, боясь усугубить свое и без того незавидное положение. – Про рога мы с тобой поговорим потом, если будет время и желание, а пока расскажи-ка мне, будь добр, что это за история с больницей?

– Какая.., больница? – с трудом проскрипел Павел Кудинов, борясь с желанием заорать не столько от боли, которая была терпимой, сколько от страха перед этой железной силой, преодолевавшей его отчаянное сопротивление с такой легкостью, словно его и вовсе не было. Создавалось впечатление, что этот мужик может просто отщипнуть ему голову двумя пальцами, как головку одуванчика. Говорить, однако, было нельзя: Кутузов мог расправиться с ним не такими экзотическими, но вполне действенными методами. А то, что незнакомца интересует именно Кутузов, было ясно без дополнительных намеков. Говорить было нельзя, но и молчать, судя по всему, тоже не получалось – боль в плече усиливалась, и все шло к тому, что он вот-вот займет койку в хирургическом отделении под своим собственным именем, а не вместо Французова. – Да что ж ты делаешь, мудак? Пусти! – прошипел Павел и изо всех сил рванулся в сторону. Державшая его рука вдруг разжалась, и он боком упал в пыль с валуна.

– Ну, ты чего? Вставай, – сказал Рублев, как-то незаметно возникая рядом и протягивая руку.

Кудинов шарахнулся от этой руки, как от раскаленной кочерги, и по-крабьи отполз в сторонку на пятой точке. Комбат склонился над ним, сгреб в кулак рубашку и джинсовую куртку и рывком поставил водителя автобуса на ноги. Дружелюбие чудесным образом пропало из его голоса, когда он заговорил, приблизив свои глаза к выкатившимся от испуга глазам Кудинова:

– Вот что, красавец. Ты влип в нехорошую историю, и сам это отлично понимаешь. Сейчас ты мне все расскажешь про этого одноглазого и про все остальное – все, что знаешь, понял? Иначе мы с тобой поедем прокатиться на автобусе, и после этой прогулки тебя не найдут, а если найдут, то не целиком.

– Понты… – прохрипел Кудинов, из последних сил держа марку. – Люди кругом. Сядешь, дурак.

– Какие люди? Те, кто меня здесь видел в лицо, болтать не станут, особенно главврач. Ты знаешь, козел, что Французова твои приятели похитили? Знаешь или нет? Даже если не знаешь, все равно ты – соучастник. Ты думаешь, Айболит тебя покрывать станет? Я ведь даже не мент, а он мне тебя сдал со всеми потрохами. В конце концов этого твоего одноглазого я и без тебя найду, а сам не справлюсь – ментов попрошу помочь. Будешь говорить?

– Твою мать… – тяжело мотнул головой Кудинов. – Что говорить-то? О чем ты, не пойму. Врачи какие-то… Ты не из дурки, мужик?

– Так, – сказал Комбат. – Ты прав. Говорить с тобой, похоже, не о чем. Пошли б автобус, Он легко протащил упирающегося водителя через отделявшее их от автобуса пространство, распахнул водительскую дверцу и подтолкнул Кудинова в спину. Тот вдруг с лязгом выдрал из-под сиденья тяжелую монтировку и, круто развернувшись, стремительно бросился на Комбата. Толстый стальной прут со свистом рассек воздух и, увлекаемый собственным весом и инерцией, с глухим звоном ударился о дорогу. Кудинов поднял глаза и обомлел: его противник улыбался, стоя в расслабленной позе.

Он снова вскинул монтировку и ударил теперь по горизонтали. Тяжелая монтировка развернула его вокруг оси и с грохотом зацепила распахнутую дверцу автобуса. Кудинов выматерился, снова бросаясь в атаку. Ведь он защищал собственную жизнь, дрался не на живот, а на смерть, но ощущение у него при этом было такое, словно он валяет дурака, пытаясь напугать несущийся на него тепловоз сделанной из пальцев \"козой\". Кроме того, ему никак не удавалось хотя бы зацепить противника своим тяжелым, неуклюжим оружием, словно он сражался не с живым человеком, а с призраком. Этот странный танец продолжался несколько минут, но в конце концов Кудинов выдохся и остановился, тяжело дыша и опустив бесполезную монтировку.

– Лезь в кабину, – сказал Комбат, отобрал у Кудинова монтировку и легонько ткнул его в живот холодным расплющенным концом инструмента.

Павел безропотно полез за руль. Рублев влез следом и, перебравшись через водителя, уселся на горячий кожух мотора.

– Нельзя, – плачущим голосом сказал Кудинов. – Нельзя здесь ездить. Оштрафуют же…

– Насчет штрафа можешь не беспокоиться, – ответил его мучитель. – Ни деньги, ни водительские права тебе больше не понадобятся. Давай, трогай. На остановках небось народ волнуется. По дороге все расскажешь.

– Слушай, мужик, – сказал Кудинов, не делая попытки запустить двигатель. – Ну чего ты привязался?

Что тебе надо?

– Юрий Французов – мой друг, – ответил Комбат. – Не кореш и не сосед по нарам, а друг. Слыхал такое слово? И я хочу знать, что с ним произошло.

– Да не знаю я, что с ним произошло! – плачущим голосом выкрикнул Кудинов. – Правда, не знаю.

– Но твой одноглазый приятель, знает это наверняка, – сказал Рублев. – Правда?

– Ты извини, мужик, – сказал Кудинов. – Я не знал, что он затеял, и ничего плохого твоему другу не хотел, только про одноглазого я тебе ничего не скажу.

Лучше ты меня сразу убей.

– Вот оно что, – сказал Рублев и вдруг от души рассмеялся, запрокинув голову. – Ты что же, чудак, думаешь, что он тебе мстить станет? После встречи со мной не станет, уж это ты мне поверь. Или он не один про тебя знает?

– Да вроде один… – пожал плечами Кудинов. – Нет, ты мне зубы не заговаривай. А вдруг у тебя что-то не получится?

– Двигатель заводи! – вдруг рыкнул Рублев, и Кудинов, вздрогнув, послушно нажал на стартер.

Стартер закудахтал, мотор ожил с ревом. Лязгнули, закрываясь, двери, и автобус покатился вперед, заметно виляя.

– – Ты бы себя послушал, – сказал Рублев. – В твоем положении не выбирают, парень, а ты торгуешься, как девственница в компании пьяных мужиков: я, мол, не против, но как бы мама не узнала… Ты не думай о том, что с тобой одноглазый может сделать. Ты о том думай, что я с тобой сделаю, если ты мне про него не расскажешь. Я ведь могу тебя пальцем не трогать, а просто отвести за ухо в милицию и рассказать, кто ты и зачем я тебя привел. Думаешь, ты долго продержишься? Ты знаешь, сколько за похищение людей дают? Это терроризм, дружок. Мало тебе не покажется, поверь. Могут и расстрелять к чертовой матери. Судьи нынче злые, а отмазывать тебя, как я понял, некому. А что в зоне делается!..

Кудинов вздрогнул и отвел глаза. Что делается в зоне, он знал не понаслышке, хотя за два года не успел вкусить всех прелестей жизни за проволокой всерьез и до конца. Кроме того, тогда была простая зона, а теперь, наверное, будет режимная…

Автобус снова сильно вильнул, едва не съехав с дороги. Павел Кудинов скрипнул зубами. Жизнь была так хороша, пока в ней, словно призрак запрятанного в дальний угол прошлого, не возник Кутузов с его деньгами, водкой и разговорчиками о том, как славно им было \"там, у дяди\". Ему-то, кабану одноглазому, может, и было хорошо… Но деньги он предлагал немалые, причем за сущую ерунду – помочь Французову, которого Кудинов не то чтобы знал, но пару раз видел в Приморске, откосить от работы на месячишко, свести Кутузова с доктором, который берет, и поработать в течение этого месяца \"приходящим больным\". Даже паспорт этого Французова был у него с собой, и у него, Паши Кудинова, даже мысли не возникло о том, что дело может быть нечисто. Удивило только, как это Французов, со стороны казавшийся таким крепким мужиком, ухитрился снюхаться с Кутузовым, который, насколько это было известно Павлу, мужиком мог считаться разве что наполовину…

Он не сразу понял, что уже довольно давно говорит вслух. В автобусе каким-то образом оказалось полно пассажиров, плечистый попутчик Павла вовсю принимал деньги, ссыпал их в блюдечко и исправно отрывал билетики, нанося тем самым непоправимый удар по кудиновскому личному бюджету, но все это была ерунда.

Поняв, что его раскололи, как пацана, Кудинов даже не огорчился: в свете того, что рассказал ему этот незнакомый мужик, собственная судьба представлялась Павлу безнадежно загубленной. Терроризм – это ж надо же!..

Слово было привычным, тысячу раз слышанным и по радио, и по телевидению, но в применении к себе самому вызывало противную слабость в коленях, словно он, Пашка Кудинов, только что угнал самолет и теперь, выпустив последнего заложника, бессильно наблюдал за тем, как стягивается вокруг кольцо спецназовцев в бронежилетах. Да если бы еще сам угнал!.. Кутузов, жирная сволочь, хапнул – наверняка хапнул! – на этом деле чемодан баксов, а его подставил, как пешку. Двести баксов отстегнул, благодетель…

Комбат слушал Кудинова, все больше хмурясь. Ничего принципиально нового водитель автобуса ему не сказал. О том, что навестивший главврача одноглазый – обыкновенный бандит, он догадывался и так.

Но что ему нужно от Французова? Неужели Юрку хотели подставить, сделать ответственным за какое-то Преступление? Ведь не ради выкупа его похитили!

И потом, слово \"похищение\" как-то уж очень не вязалось с Французовым. Попробуй-ка похить такого… Как раз без похищалки останешься.

Он с трудом дождался обеденного перерыва. На обед Кудинов ездил домой. Телефона в его снятой внаем комнатушке, естественно, не было, но щедрый Кутузов оставил ему сотовый аппарат – специально для того, чтобы держать связь с доктором и в случае чего сообщить самому Кутузову о возникших затруднениях.

– Так чего же ты еще ждешь? – спросил Комбат, стоя посреди замусоренной комнаты, в которой витал стойкий запах выкуренных здесь бесчисленных сигарет. Сигареты курили, сидя за столом в грязных носках, – этот запах в помещении тоже присутствовал. – Какие еще тебе нужны затруднения? Звони!

У него был вид человека, готового создать любые недостающие затруднения, и Павел Кудинов, тяжело вздохнув, взял со стола увесистую трубку и стал неловко, путаясь и начиная сначала, выстукивать указательным пальцем номер Кутузова.

* * *

Кутузов, выплеснув на бортик миниатюрное подобие приливной волны, тяжело выбрался из бассейна.

По его большому, уже начинавшему расплываться, распаренному телу сверкающей пленкой стекала вода.

Взяв со стоявшей поодаль скамейки чистую махровую простыню, Кутузов завернулся в нее, как римский трибун, и сунул немного плоскостопые ноги в яркие шлепанцы. Одна из девок сунулась было к нему, но он лишь потрепал ее по небольшой, но хорошо оформленной груди и, шлепнув по скользкому упругому заду, отослал в бассейн, к остальным, которые визжали и бултыхались в воде – на вкус Кутузова, немного слишком старательно. Гладкие загорелые икры, гибкие талии, крепкие бедра, груди на любой вкус и смазливые мордахи давно перестали возбуждать его так, как в былые дни.

Он тогда был моложе и готов делать все сутками: сутками развлекаться в сауне с девками, сутками трахать тех же девок в кабинете, у себя дома или даже на дому у них (для остроты ощущений), сутками работать, сутками бить морды тем, кто работать мешал, сутками молиться на Стручка, который поднял из дерьма, отряхнул и приставил к делу… Потом острота новизны несколько притупилась, Кутузов заскучал было, но тут подвернулся \"Хаммер\" – абсолютно новый и баснословно дорогой, с фантастическим расходом бензина, но зато мощный, как бульдозер, и быстрый, как пуля, а главное, престижный, как \"Роллс-ройс\". Это было круто, но теперь эти идиоты – знал ведь, что нельзя доверять козлам машину! – помяли дверцу, а машина, пережившая ремонт, для Кутузова была уже не машиной, а просто средством передвижения, вроде строительной тачки с мотором.

Как бы то ни было, сейчас надо было поработать, и, уж конечно, было ему сейчас не до девок с их истошными взвизгами и сладкими попками, просто в понимании Хряка ходить в сауну без баб было все равно что не ходить вообще. В понимании Хряка степень \"крутизны\" человека определялась именно количеством визжащих баб, которых он берет с собой, когда ему надо помыться, а поскольку в сауну они ходили обычно вместе, приходилось терпеть. Кутузов ухмыльнулся собственным мыслям. \"Ну прямо Иисус Христос, – подумал Кутузов. – Терпит он, надо же…\" Терпеть, в конце концов, было не так уж сложно: девки были как на подбор. Их и подбирали очень тщательно…

Стручок на их с Хряком омовения не являлся. Он посещал сауну чинно-благородно, в обществе супруги.

Правда, время от времени к ним присоединялись все те же хряковы бабы, но чем они там занимались, кто был инициатором этих странноватых совместных купаний и кто, так сказать, играл первую скрипку, было неизвестно: девки на эту тему не распространялись, а Кутузов не расспрашивал, потому что, как известно, кто много знает, тот мало живет.

В данный момент странные Стручковы привычки были Кутузову на руку: он собирался обсудить с Хряком кое-какие вопросы, напрямую затрагивавшие интересы Стручка. Говоря конкретно, Стручок в последнее время вообразил себя Наполеоном и Вел себя соответствующим образом. Это не нравилось кое-кому из соседей, и это в конце концов могло не понравиться ментам.

Стручка следовало каким-то образом окоротить, сделав это осторожно и по возможности быстро, пока он не успел завалить к чертовой матери дело, которое когда-то сам же и создал. Иногда у Кутузова мелькала дикая мысль: а не валяет ли Стручок дурака? Может быть, у него давным-давно в кармане билет до Нью-Йорка, а они с Хряком в одно прекрасное утро, проснувшись и посмотрев в окно, увидят небо в крупную клетку? Это тоже следовало обсудить. Вот только обсуждать серьезные вопросы с Хряком… М-да.

Озабоченно шаркая шлепанцами по плиточному полу, Кутузов прошел в комнату отдыха. Здесь, как и в бассейной, стены были отделаны специально привезенным из Крыма известняком, только в бассейной известняк был бледно-розовый, а здесь коричневато-желтый, более теплого оттенка. Хряк сидел за накрытым столом, и, конечно же, на коленях у него, как куры на насесте, примостились бабы. Точнее, это две сидели на коленях, по одной на каждом, а вот на чем сидела третья… Кутузов брезгливо поморщился. В самом деле, не за столом же! То есть, можно, конечно, и за столом, и даже на столе, но после застолья, а не до!

А эта дура и рада – глаза закатила, рот разинула, кряхтит, как доходяга на параше… Увидев Кутузова, она жадно потянулась к нему полуоткрытым ртом, недвусмысленно нацеливаясь пониже пояса, но Кутузов, мгновенно поборов возникшее было искушение, подхватил с блюда виноградину и сунул ее в этот ищущий рот.

Хряка в этом деле только, поддержи – до утра потом не закончишь…

Хряк разочарованно закряхтел и прогнал девок, глядя при этом на Кутузова с легкой укоризной. Подобрав со скамьи упавшую простыню, он завернулся в нее, с недовольным видом закурил и сказал:

– Ну и нахрена ты всю малину изгадил? Подождать не мог, пока кончу? Обижаешь ты меня, Санек, честное слово.

– Ну, брось, – сказал Кутузов, щедрой рукой наполняя рюмки. – Дались тебе эти шмары. Поговорить надо, а ты как маленький.

– Маленький, – проворчал Хряк, протягивая руку и беря рюмку за тонкую ножку. – Маленький, да удаленький! Ну, что там у тебя?

Вместо ответа Кутузов отсалютовал своей рюмкой.

Они выпили, и Кутузов сел, прочно утвердившись за столом. Скамья приятно холодила ягодицы сквозь простыню. Он тоже закурил, бросил в рот виноградину, пожевал, сглотнул и только после этого начал говорить.

– Тебе не кажется, Валера, что мы стали слишком много светиться? Жмурики эти, а теперь еще этот капитан с его бабой… Последнее это дело – заложников держать. Я, когда к даче подъезжаю, весь прямо трясусь – а вдруг там мусора?

– Тоже, удивил, – сказал Хряк, становясь серьезным и передергивая худыми плечами под махровой простыней. – Жмурики, мусора, заложники… Говно это все, вот что. Ты бы с нашим Сеней повозился, как я с ним вожусь. С этим козлом час проведешь, потом месяц интенсивной терапии нужен, а ты говоришь – бабы… Только ими и спасаюсь. Ну скажи, на кой хер он нам сдался, Франкенштейн этот недорезанный? Неужели нормальных быков мало?

– Не скажи, – задумчиво возразил Кутузов, снова кладя в рот виноградину. – Это все-таки шоу-бизнес, а за Сеню платят больше, чем за гориллу в зоопарке.

– Да пошло все на хер! – отмахнулся Хряк с раздражением. Как всегда, когда речь заходила о делах, он не мог говорить ни о чем, кроме Сени: какой Сеня псих, какая он свинья, как он опасен и как он, Хряк, не может его, Сеню, терпеть. В общем и целом все эти разговоры сводились к тому, что Сеню надо шлепнуть из противотанкового ружья и вернуться к прежней системе проведения боев, а победителей, если уж так жалко выпускать из рук бабки, мочить прямо за кулисами все из того же ПТР. Никакими силами нельзя было ему объяснить, что Сеня – это живые деньги и если уж мочить Сеню, у которого в последнее время, откровенно говоря, и вправду окончательно поехала крыша, то не раньше чем будет готов человек на его место. То же, что предлагал Хряк, было прямой дорогой на тот свет: и спортсмены, и публика, среди которой клинических идиотов все-таки не было, и даже менты, среди которых идиотов было хоть пруд пруди, – словом, все быстро связали бы таинственные исчезновения чемпионов с недавними денежными выплатами из кассы \"Олимпии\".

Хряку все это объясняли тысячу раз, и тысячу раз он соглашался, но потом снова принимался упорно гнуть свое. Иногда Кутузов начинал подозревать, что этот неутомимый кобель подхватил какую-то неизвестную науке форму сифилиса, который разъедает мозги, не трогая тела. Впрочем, если и так, то он заполучил это удовольствие задолго до своего вступления в половую зрелость, каким бы ранним оно, это вступление, ни было. Скорее всего он таким уродился, о чем оставалось только сожалеть.

– Подожди, Валера, – морщась, сказал Кутузов. – Это все так, но не про то базар. Я к тому, что Стручок, по-моему, немного заблудился. Чисто по понятиям, понял? Он кто?

– Козел, – убежденно сказал Хряк, снова наполняя рюмки.

– Это факт, – без улыбки подтвердил Кутузов и зачем-то потрогал повязку на правой глазнице. – Но базар опять не про то. Он нам, братан, деловой партнер, а ведет себя как западло. Унеси, принеси, подай, выбрось, замочи, оживи… Тьфу, блин, крыша едет от этого всего!

– – Работа у нас такая, – пожал узкими татуированными плечами Хряк. Простыня опять сползла, и он поправил ее, натянув на плечи.

– Какая работа? – почти выкрикнул Кутузов, теряя терпение. Он видел, что Хряк его прекрасно понимает, но осторожничает, боясь первым произнести то, что витало в воздухе. Это было вполне естественно – на месте Хряка он вел бы себя так же, – но безумно раздражало. – По-твоему, шестерить на этого козла – наша работа? У него крыша едет, ты разве не видишь?!

– Крыша? – глубокомысленно переспросил Хряк, выплевывая в ладонь виноградные косточки. – Вот падлы, – пожаловался он Кутузову, – я же просил без косточек. Крыша… – повторил он и в задумчивости потеребил кончик короткого, высоко вздернутого носа, из-за которого и получил свою кличку. – Это точно, крыша у него едет. Так что ты предлагаешь, не пойму – в дурку его сдать?

– Хорошо бы, – вздохнул Кутузов. Он выпил рюмку, недовольно сморщился и, поискав глазами по столу, придвинул к себе фужер. – Я не знаю, Валера. Поговорить бы с ним надо. Сядем же все из-за него. Ты видал, как он с ментами разговаривает?

– Правильно разговаривает, – возразил Хряк. – А как с ними еще разговаривать? Деньги берут? Берут.

Вот пусть и отрабатывают.

– Да это все так, – опять поморщился Кутузов, наполняя фужер водкой. – Только надо же хотя бы вид делать, что ли, что ты честный фраер… А вдруг кто-нибудь из них сильно правильным окажется?

– Что ты дергаешься, не пойму, – сказал Хряк, наливая себе и поднимая рюмку. – Давай дернем, чтобы все было путем.

Кутузов поднес к губам фужер, до краев наполненный прозрачной ледяной водкой, и приготовился сделать глубокий выдох, но тут на столе заверещал сотовый телефон.

– Твою мать, – выругался Кутузов и торопливо, в два огромных глотка, вылакал содержимое фужера.