Они обнялись как братья. Долговязый пулеметчик наблюдал за этой трогательной сценой с угрюмой настороженностью, словно в любую минуту ожидал подвоха.

— Рад ли? — отстраняясь и испытующе глядя на Карима, спросил Руслан. А может быть, мы не вовремя? Если так, скажи, и мы сразу уйдем.

Пулеметчик при этих словах холодно ухмыльнулся. Мог бы и не ухмыляться: Карим и без его пантомимы все прекрасно понимал.

— Скажи своему человеку, чтобы не торчал напротив окна, как манекен в витрине универмага, — проворчал он. — Вы бы еще на танке приехали!

— Отойди от окна, дорогой, — обернувшись к пулеметчику, сказал Руслан, — что ты, в самом деле, э? Зачем подводить хорошего человека?

Он наконец выпустил Карима из объятий, напоследок похлопав его по голому плечу.

— И не кричи, умоляю, — добавил Карим. — Жену разбудишь.

— У тебя две жены? — удивленно спросил Руслан, указывая глазами на что-то позади Карима.

Карим оглянулся и увидел жену. Та стояла в дверях спальни, левой рукой придерживая на груди края халата, а правой прижимая к губам угол воротника. Глаза у нее были огромные, полные ужаса и блестящие из-за готовых вот-вот пролиться слез.

— Что смотришь? — с ненужной грубостью спросил у нее Карим. Сердце у него обливалось кровью, и от этого он говорил намного резче, чем требовалось. — Накрывай на стол, гости проголодались.

Не проронив ни звука, жена бесшумно скользнула мимо него на кухню.

— Проходите, — сказал Карим гостям, — располагайтесь как дома. Перекусите, выпейте, отдохните…

— Спасибо, дорогой, — сказал Руслан, делая знак своему спутнику и проходя в гостиную. Пулеметчик даже не подумал вытереть ноги, и на полу позади него остались грязные следы. — Угощение — это очень хорошо, но мы пришли по делу.

— Знаю, — стараясь, чтобы это прозвучало нейтрально, сказал Карим. Но дела лучше всего обсуждать со стаканом в руке, разве не так?

— Ну если тебе так легче… Шучу, дорогой, шучу! Хороший хозяин обязан угостить гостя, и плох тот гость, который отказывается от угощения!

Усадив гостей, Карим направился в спальню: нужно было одеться. Долговязый пулеметчик сделал движение, словно намереваясь последовать за ним, но Руслан подал едва заметный знак глазами, и он расслабился, развалившись в кресле и вытянув до самой середины комнаты обтянутые камуфляжем голенастые ноги в облепленных мокрой глиной высоких ботинках. Пулемет он держал на коленях, как будто тот прирос к рукам, сделавшись их продолжением.

В спальне Карим торопливо натянул брюки, свитер и носки и подошел к зеркалу. Лицо у него было белое с прозеленью, как тронутый плесенью козий сыр. Впрочем, вполне возможно, виноват был желтушный свет сорокаваттной лампочки без абажура, которая свисала с середины потолка на пыльном витом шнуре. Волосы были всклокочены, глаза беспокойно бегали. Карим просто боялся и при этом точно знал, чего именно.

Руслан командовал отрядом, который Карим покинул чуть более полугода назад. Нет, Карим не дезертировал, и никакой иной вины перед Русланом за ним не числилось. Просто, когда федералы начали отжимать их к горам и брать в кольцо, Руслан сказал: все, расходитесь по домам. Сдайте оружие, федералы обещали амнистию всем, кто добровольно выйдет к ним с поднятыми руками. Мы можем умереть сейчас, а можем дождаться лучших времен и нанести русским удар в спину. Расходитесь по домам и живите, кто как сумеет. Когда пробьет час, я вас позову…

Спускаясь в долину, Карим очень рассчитывал на то, что обещанный час не пробьет никогда. Все эти шесть месяцев он с замиранием сердца ждал известия, о том, что Руслан убит в перестрелке или взят в плен и ждет суда. Хорошие времена остались в прошлом, и теперь браться за оружие было не только опасно, но и невыгодно. Многие пути поступления денег были перекрыты федералами, и половина купюр, которыми командиры расплачивались с боевиками, на поверку оказывались фальшивыми. А кроме всего прочего, каждое утро просыпаться в собственной постели оказалось неожиданно приятно…

Он наспех пригладил волосы щеткой, бросил последний тоскливый взгляд на свое отражение в зеркале и вышел в гостиную. Жена уже накрывала на стол, держась тихо и незаметно, как и подобает мусульманской женщине в присутствии мужчин. Даже, пожалуй, еще тише: она тоже боялась, и у нее были все основания для страха. Жена Карима носила под сердцем ребенка и понимала, что от того, как поведет себя муж, зависит и ее жизнь, и жизнь их нерожденного сына. Именно сына, потому что так хотел Карим-Карим осторожно подсел к столу, взял в руку бутылку водки и вопросительно взглянул на Руслана.

— Наливай, дорогой, — разрешил тот. — Выпьем за встречу и за успех нашего дела. Но сначала — за встречу. Ты мне как брат, я соскучился, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Карим и с треском отвернул алюминиевый колпачок.

— Да, — делая вид, что спохватился, сказал Руслан, — чуть было не забыл. У меня для тебя подарок.

Он полез в карман и выложил на стол перед Каримом какой-то плоский пластиковый предмет со скругленными углами и черным отростком антенны. Эта штуковина сильно смахивала на, сотовый телефон. Карим пригляделся и убедился в том, что так и есть.

— Владей, — сказал Руслан, подталкивая телефон к Кариму.

— Зачем? — растерялся тот. — У нас нет сотовой связи и, наверное, не скоро появится.

— Спутниковый, — довольно туманно ответил Руслан. — Можешь звонить хоть в Америку, если у тебя есть с кем там разговаривать. Но лучше пользоваться им пореже. Тарифы высокие, понимаешь, да?

Он чему-то рассмеялся, пулеметчик тоже хохотнул, как будто услышал невесть какую шутку. Карим растерянно улыбнулся и нерешительно взял со стола телефон. По правде говоря, он мало что понимал во всех этих новомодных изобретениях: сотовая, мобильная, спутниковая связь, какой-то роуминг — все это была филькина грамота, не имевшая к его жизни никакого отношения и потому находившаяся за пределами его восприятия.

— Держи все время при себе, — переставая улыбаться, сказал Руслан. — Я могу позвонить в любой момент.

А завтра, дорогой, я буду ждать твоего звонка. Посмотри, как это делается…

* * *

…Преодолев последний подъем, старенький дребезжащий фургон автолавки вполз в поселок. Машина с мятыми, изъеденными коррозией крыльями и вечно отстающим капотом побывала не в одной аварии. Всякий раз, поднимаясь на этом издыхающем одре в гору, Карим боялся, что вот сейчас изношенный движок окончательно сдохнет и грузовик, потеряв управление, покатится назад, визжа стертыми тормозными колодками. Тогда оставалось бы только прыгать, положившись на удачу, — если, конечно, вдобавок ко всему не заклинит норовистую дверцу… Но всякий раз эти опасения оказывались напрасными, и поездка завершалась более или менее успешно — проколы и мелкие поломки в счет не шли.

Кариму нравилась эта работа. Платили, конечно, мало, но всегда оставалась возможность подзаработать на приеме заказов и переброске левых грузов. Кроме того, не следовало забывать и о привычном приработке каждого продавца: этого чуть-чуть обвесил, того чуть-чуть обсчитал. И все это при всеобщем уважении, чуть ли не любви, потому что вокруг было сколько угодно мест, где жизнь шла от одного приезда автолавки до другого.

Он медленно ехал по улице, давая немного отдохнуть перегретому движку, дымил зажатой в углу рта сигаретой и от нечего делать глазел по сторонам. Из-за глухих заборов, из калиток и подворотен высовывались лица: его уже поджидали с нетерпением, а звук мотора автолавки здесь знала каждая собака. Поглядев в зеркало заднего вида, он увидел несколько человек — в основном женщин с кошелками, — которые торопливо шагали вслед за его машиной в сторону площади. Возле закрытой почты за ним увязалась стайка чумазых ребятишек. Какой-то аксакал встал со скамейки у ворот, приветственно снял папаху и тоже заковылял к площади, опираясь на суковатую палку, — видимо, решил пополнить запас сигарет.

Карим вздохнул. Все было как всегда, и все же… Нет, вокруг ничего не изменилось, и причина недовольства Карима заключалась в нем самом. Счастье еще, что ему удалось без проблем миновать все блокпосты… Впрочем, Руслан конечно же знал, что делает, когда выбирал для доставки своего груза именно автолавку Карима, а не какой-то другой автомобиль. За полгода ржавый фургон с веселым водителем за рулем успел примелькаться всей округе, и солдаты на блокпостах досматривали его спустя рукава, а иногда и вовсе не досматривали — как, например, сегодня. Да и кому охота, в самом деле, каждый раз ворочать мешки с макаронами, сахаром и крупой в поисках неизвестно чего? Все знают, что Карим воевал, все знают, что сдался в плен и был амнистирован, что у него молодая жена и ожидается прибавление семейства… Зачем Кариму неприятности? Зачем часовым на блокпостах лишние хлопоты? Да, ничего не скажешь, Руслан умен. Наверное, только поэтому он до сих пор на свободе. Радуева взяли, а Руслан гуляет…

О том, что было в мешках, которые люди Руслана перед рассветом погрузили в фургон, Карим старался не думать. Мешки были надежно прикрыты другими мешками — с крупой, с сахаром… Особенно с сахаром. На мешках Руслана тоже была надпись: «Сахар», и у Карима не возникало ни малейшего желания проверять, соответствует ли содержимое мешков маркировке. Полученные им инструкции были просты: доставить товар на место, сразу же по прибытии позвонить Руслану по подаренному им телефону, а когда торговля будет окончена, остаться ночевать в поселке у знакомых. Фургон поставить у ворот на улице и больше ни о чем не думать: товар выгрузят без его участия. Все было просто, как кусок овечьего дерьма, и оставалось лишь радоваться, что так называемая просьба Руслана оказалась пустяковой. Радоваться и надеяться, что новых просьб не последует…

Карим вырулил на грязную площадь, описал, как Обычно, почти полный круг, непрерывно сигналя, и остановил машину у кое-как сложенной ограды, поближе к воротам из колючей проволоки, возле которых прохаживался часовой в бронежилете. Часовой лениво помахал Кариму рукой и отвернулся. В ограде через неровные промежутки зияли заложенные мешками с песком бойницы, поверху тянулась вездесущая колючая проволока, уже успевшая покрыться рыжим налетом ржавчины. За оградой располагалось двухэтажное здание школы, в котором федералы устроили казарму. Напротив бывшей школы стояло ветхое здание бывшего поселкового совета, в котором при Масхадове располагался шариатский суд.

Карим пригнулся к самому рулю, как будто пытаясь что-то найти в бардачке, и вынул из кармана подаренный Русланом телефон. Его губы дрогнули в невеселой усмешке: хорош подарочек… Собачий поводок, вот что это такое. Этого даже никто особенно и не скрывал. Жена, которая осталась дома в компании долговязого пулеметчика, — ошейник, а вот эта пластмассовая штуковина с кнопками — поводок. Ловко придумано, ничего не скажешь!

Он отыскал кнопку «send», которую ему показал Руслан, нажал ее и увидел, как на зеленоватом дисплее появилось набранное черными латинскими буковками имя ночного гостя. Ловко придумано, повторил он про себя, на этот раз имея в виду телефон. Даже номер набирать не надо: нажал кнопочку, и разговаривай…

Он осторожно поднес трубку к уху. Никаких гудков в наушнике не было там что-то потрескивало, словно в руке у Карима был вовсе не телефон, а портативная рация. Это показалось Кариму довольно странным, но он решил, что так, наверное, и надо: иметь дело со спутниковой связью ему до сих пор не приходилось.

Дождавшись ответа, он сообщил Руслану, что прибыл на место без приключений, выслушал слова похвалы, отключился и спрятал телефон в карман куртки. Теперь можно было заняться своими прямыми обязанностями, на время забыв о Руслане с его подозрительным грузом.

На площади уже было полно людей: расписание работы автолавки знали назубок и приходили сюда заранее, чтобы успеть не только пораньше отовариться, но и лишний раз пообщаться с соседями. Со стороны школы-казармы потянулись солдаты — не солдаты, собственно, а бойцы СОБРа Тюменского, кажется, а может быть, и Саратовского, точно-, Карим не помнил. Некоторых он знал в лицо, а с некоторыми даже успел познакомиться. Он заглушил двигатель, затянул ручной тормоз, для надежности воткнул первую передачу и вылез из кабины.

Возле фургона, как обычно, уже шевелилась людская каша. Карим полез к заднему борту, раздвигая локтями старух, вежливо отстраняя аксакалов с хозяйственными сумками и сопровождая все это шутками и прибаутками. «В очередь, уважаемые! — кричал он. — В очередь становись, всем хватит, у кого деньги есть!» Женщины, как всегда, затеяли склоку, но постепенно толпа начала превращаться в некое подобие живой очереди, спиралью завивавшейся вокруг машины.

Карим снял с задней двери фургона ржавый висячий замок, распахнул створки, забрался в кузов и спустил оттуда металлический трап. Выпрямляясь, он заметил в задних рядах покупателей незнакомого военного в необмятом камуфляже с полковничьими звездами на матерчатых полевых погонах. Полковник был невысок, сухопар и гладко выбрит. Висевший на плече дулом вниз автомат ему явно мешал, как некий посторонний предмет, который полковник таскал против собственной воли. Властное лицо этого человека выдавало сдерживаемое из последних сил раздражение: полковник, судя по всему, не привык толкаться в очередях.

Рядом с полковником стоял плотный и коренастый человек в линялом маскировочном комбинезоне с закатанными до локтей рукавами. Вместо головного убора на нем красовался зеленый потник, с потертого кожаного пояса свисал здоровенный тесак в поцарапанных ножнах, а из-под локтя торчал непривычно толстый ствол какого-то невиданного автомата-коротышки. Широкое скуластое лицо этого военного имело обманчиво благодушное выражение, к нижней губе прилип дымящийся окурок. Погон на нем не было. Ног этого человека Карим не видел, но мог бы поспорить на любую сумму, что обут он не в армейские ботинки, а обычные поношенные кроссовки. В свое время Карим повидал таких людей и научился с первого взгляда отличать Их. Дело было не в одежде, не в обуви, не в страшном тесаке на поясе и даже не в странном автомате, а в выражении прищуренных глаз. Один такой вояка стоил взвода хорошо обученных десантников, а если вести счет на зеленых срочников, полгода назад пришедших с гражданки, то и целого батальона. Если федералам и удалось добиться каких-то успехов в Ичкерии, то лишь благодаря вот таким простоватым мужичкам в линялых комбинезонах без знаков различия…

Глядя на эту пару, Карим почувствовал неприятную слабость в коленях и острое желание поскорее избавиться и от незнакомого полковника, и от его опасного спутника. Он попятился назад, опустил за собой доску прилавка, поставил на нее весы и вынул из тайника между мешками картонную коробку с мелочью.

— Эй, народ, — закричал он голосом базарного зазывалы, — расступись! Пропустите полковника, ему некогда! Подходи, начальник! Пропустите, женщины! У начальника дела, ему некогда здесь с вами толкаться!

Женщины недовольно загалдели, но все-таки дали военным пройти. Между делом Карим подумал, что, не будь позади них набитой вооруженными собровцами казармы, дело вряд ли закончилось так мирно. Могли бы и порвать — просто так, от большой любви, чтобы без очереди не лезли…

Недовольно морщась и делая вид, что не слышит замечаний из очереди, полковник поднялся в фургон по стертым железным ступенькам трапа. Коренастый тип в потнике держался позади него как пришитый, снисходительно улыбаясь ворчащим женщинам и придерживая на боку свой необычный автомат. Карим в последний раз покосился назад через плечо, проверяя, все ли в порядке, как будто мешки Руслана могли сами выползти из дальнего угла фургона и улечься на самом видном месте.

Все было в порядке, и Карим любезно осклабился навстречу первым покупателям.

— Что будем брать, начальник?

— Одеколон, — коротко бросил полковник. — Есть у вас что-нибудь приличное?

— У Карима все приличное! «Русский лес» есть, «Шипр», даже «Тройной» есть!

Полковник снова поморщился, а коренастый спецназовец в потнике ухмыльнулся, словно услышал веселый анекдот. В общем-то, все было понятно: полковник привык пользоваться по-настоящему хорошей парфюмерией. Карим даже немного обиделся за свою автолавку: в конце концов, ассортимент подбирает не он, да и автолавка — не московский ГУМ. Сидел бы в своей Москве, если не нравится… Тоже мне, столичная штучка!

— Хорошо, — недовольно проворчал полковник, — давайте «Тройной».

Он открыл дорогой кожаный бумажник, и бросил на прилавок мятую купюру.

— Да, и еще сигарет, — спохватился он. — «Парламент» есть?

— Есть «Прима», — ответил Карим. — Если хотите, в следующий раз могу привезти блок «Парламента». Будет немного дороже, но для вас сделаем скидку.

Полковник пробормотал короткое ругательство. Спецназовец в потнике снова ухмыльнулся.

— Нечего скалиться, Матвей, — сказал ему полковник. Карим удивился: у него что, глаза на затылке?

— А когда это — в следующий раз? — спросил полковник, обращаясь к Кариму.

— Через неделю, — ответил тот.

— Чертова дыра, — пробормотал полковник. — Давайте одеколон. Сигарет не надо. Да! Коньяк у вас есть?

— Водка, — лаконично ответил Карим, вынимая из картонной коробки флакон «Тройного». — Коньяк — в следующий раз.

— Немного дороже, но со скидкой, — проворчал привередливый полковник. — Хорошо, давайте вашу водку… Она хотя бы не паленая?

Карим открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент у него в кармане заиграла музыка. Он вздрогнул от неожиданности, не сразу поняв, что это ожил подаренный Русланом телефон. «С ума сошел, шакал», — подумал он о Руслане. Нашел время звонить! Вон какие глаза у этого полковника! Сейчас спросит: а откуда у тебя, дорогой, спутниковый аппарат?

Но полковник не успел ничего спросить. Телефон в кармане у Карима исполнил буквально три или четыре такта «Калинки», после чего послышался громкий щелчок, что-то толкнуло Карима в бок, и из кармана повалил желтоватый дым. Широколицый спецназовец буквально отшвырнул полковника в сторону, прыгнул вперед и повалил Карима спиной на прилавок раньше, чем тот успел хоть что-нибудь сообразить. Левая рука спецназовца стальным захватом обвилась вокруг его горла, а правая нырнула в карман и выхватила оттуда дымящийся телефон.

— Держи его! — крикнул спецназовец полковнику, оттолкнул Карима и бросился к дверям фургона. — Ложись! — заорал он во всю глотку и швырнул телефон на землю через головы толпы.

В толпе завизжали женщины. Очередь распалась, люди бросились врассыпную. Ложиться, естественно, никто и не подумал. Телефон ударился о землю, подскочил, снова упал и остался лежать в жухлой траве, лениво дымясь. Некоторое время прапорщик спецназа Матвей Брузгин наблюдал за ним, стоя в дверях фургона в позе человека, готовящегося к прыжку, а потом выпрямился и повернулся к Кариму, который все еще лежал спиной на прилавке и, моргая, смотрел в дуло полковничьего автомата.

— Вставай, красавец, — сказал Брузгин, нехорошо улыбаясь. — Вставай, горный орел. Показывай, где взрывчатка.

Карим медленно, с большой неохотой перевернулся на живот, оттолкнулся от прилавка руками и встал. Смысл происшествия начал понемногу доходить до его сознания. Он понимал, что пропал, но никак не мог взять в толк, каким именно образом это случилось. А главное, почему?

У него за спиной полковник Мещеряков щелкнул предохранителем и забросил за спину автомат, который незаметно перестал выглядеть в его руках посторонним предметом.

Глава 2

Бывший инструктор учебного центра спецназа ГРУ капитан запаса Иларион Забродов уже несколько лет назад пришел к выводу, что иностранная оккупация Москве не грозит: захватчики просто не найдут в городе места для парковки своей военной техники. В последнее время ему стало казаться, что предполагаемым «интервентам» ничего не светит даже в том случае, если они прибудут в Москву на велосипедах: автомобилей в городе больше, чем людей, и никакие эвакуаторы не смогли бы изменить положение.

Рассуждая подобным образом, он вел свой потрепанный оливково-зеленый «лендровер» вдоль бесконечного ряда припаркованных у бровки тротуара автомобилей. Машины стояли так плотно, что оставалось только гадать, каким образом водителям удалось из них выбраться. Забродов пожал плечами и недоуменно поднял брови: человек, с которым он должен был встретиться, мог бы выбрать для свидания и более удобное место. Судя по номеру домашнего телефона, который дал Илариону его старинный приятель антиквар Марат Иванович Пигулевский, человек этот жил на противоположном конце Москвы. Поскольку он давно находился на пенсии и вел, по слухам, затворнический образ жизни, Илариону было сложно подыскать разумное объяснение столь странному выбору места встречи. Вероятнее всего, ни о каком разумном объяснении не могло быть и речи: похоже, Иларион столкнулся с какой-то старческой фобией. «Только не надо смеяться над стариковскими слабостями, мысленно сказал себе Иларион, высматривая место для парковки. — Поглядим, каким ты станешь, когда тебе стукнет семьдесят… если стукнет, конечно. Как сказал классик, „поэт в России — больше чем поэт“. А вот о чем классик не подумал, так это о том, что и читатель в России это немного больше чем просто читатель…»

Справа показалось свободное местечко, и Забродов включил указатель поворота. «Лендровер» вошел в щель между новенькими «Жигулями» и громоздким пожилым «бьюиком» плотно, как пробка в бутылку. «Водитель в России — больше чем водитель», — с усмешкой подумал Иларион и выключил зажигание.

Он посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось больше двадцати минут. По дороге Иларион заехал к Пигулевскому, но Марата Ивановича не оказалось на месте, в результате чего в личном расписании Забродова образовалась ничем не заполненная дыра. Подумав о расписании, он усмехнулся и покачал головой. Какое расписание?! Времена, когда он нуждался в каких-то расписаниях и графиках, давно прошли. Да и раньше, во время службы, капитан Забродов считал главным достоинством любого расписания возможность сломать его и перекроить по собственному усмотрению. Жесткий график — вещь очень удобная, но опасная. В силу собственного неугомонного характера Иларион хорошо понимал людей с чудинкой, способных удивить окружающих неожиданным коленцем, — вот, например, как этот старик, с которым он должен был встретиться через двадцать минут.

Поводом для встречи послужила китайская гадательная книга «Ицзин» «Книга перемен», очень популярная у буддистов на протяжении добрых пяти тысяч лет. Двухтомник этого оракула был издан в Токио более полутора веков назад очень небольшим тиражом. Иларион слышал об этом издании, но, разумеется, не мог даже мечтать о том, чтобы пополнить им свою коллекцию. По правде говоря, он даже не предполагал, что в Москве есть хотя бы один экземпляр, так что сделанное под большим секретом сообщение Пигулевского о том, что владелец раритета ищет покупателя, повергло его в состояние лихорадочного возбуждения, знакомое истинному коллекционеру.

Он поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и закурил, приготовившись терпеливо ждать. На лобовое стекло упала капля, за ней еще одна и еще — обещанный метеорологами дождь все-таки начался. Иларион вздохнул: в последнее время он перестал любить осень. Когда листва на деревьях начинала желтеть и облетать, в голову лезли неприятные мысли о том, что и он, Иларион Забродов, незаметно для себя вступил в свой персональный октябре, отличающийся от обычного тем, что весны за ним уже не будет. Этот ежегодный период уныния длился, как правило, не больше двух недель и к концу названного срока проходил без следа, но беда была в том, что раньше таких приступов меланхолии с Забродовым не случалось. Они начались года два или три назад и заметно беспокоили Илариона, привыкшего трезво оценивать свое душевное и физическое состояние и видевшего в них первые признаки исподволь подбиравшейся… слабости, связанной с возрастом.

Напротив того места, где он припарковался, виднелась витрина парикмахерской. Вывеска была выполнена на американский манер — медленно вращающийся белый шест, по спирали обвитый красной полосой. Вот тебе и оккупация, подумал Иларион. Американцы — дураки, они потеряли целых пятьдесят лет, хотя уже в сорок пятом можно было сообразить, что деньги намного эффективнее атомной бомбы. А может, и не такие уж дураки. Тогда, в сорок пятом, мы бы сопротивлялись, а теперь собственными руками превращаем Москву в пародию на американский город.

Он покосился направо, где стоял старый «бьюик» — громоздкий, похожий на утюг, с никелированными бамперами и колпаками колес, с решеткой радиатора, которая углом выдавалась вперед из-под широкого, тронутого по краям ржавчиной капота. Несмотря на свое американское происхождение, эта машина вызывала у Илариона безотчетную симпатию. Это был еще один заслуженный старикан, наподобие его «лендровера», знававший лучшие дни, но продолжавший безропотно выполнять свою работу наперекор возрасту. Пока Забродов пытался прикинуть, какой у этого железного бегемота расход топлива, к стоявшей по другую сторону от «бьюика» небольшой трехдверной машине подошел молодой человек в кожаной куртке и низко надвинутой кепке. Иларион не сразу понял, что заинтересовало его в этом молодом человеке, но потом сообразил: этот парень странным образом не соответствовал своему автомобилю. Машина была маленькая, юркая, ярко-розовая — в общем, женская, и довольно дорогая. «Конечно, — подумал Иларион, — у нас тут не Америка, особенно выбирать не приходится, но за такие деньги парень мог купить что-нибудь помощнее и вообще посолиднее. Или хотя бы другого цвета. Или у него сломалась своя машина и он взял на время тележку жены? Вот бедняга! С таким ростом, с такими широкими плечами и с такой небритой челюстью при всем честном народе забираться в эту кукольную коляску, наверное, не слишком приятно. Неудивительно, что он такой нервный…»

Нервный парень повозился с дверцей, открыл ее, но садиться в машину почему-то не стал. Просунув руку под приборную панель, он потянул рычаг и, обойдя машину, поднял блестящий розовый капот. Пока дверь была открыта, Иларион успел заметить, что сиденье водителя почти до упора подвинуто вперед. Парень, наверное, был большим оригиналом, раз предпочитал водить автомобиль, задрав колени выше головы и упираясь животом в баранку. Забродов поиграл бровями и нерешительно положил ладонь на дверную ручку. Он никак не мог взять в толк, что происходит. На угон это походило так же мало, как парень в кожанке походил на водителя розовой малолитражки. Возможно, это был муж, решивший покопаться в двигателе, пока жена сидит в парикмахерской. Ну не жена, так любовница или, скажем, просто знакомая…

Молодой человек опустил капот, оглянулся по сторонам и, засунув руки в карманы куртки, неторопливо зашагал прочь. Ну и черт с ним, подумал Иларион, снова принимая расслабленную позу. Пора становиться современным человеком. Моя хата с краю, ничего не знаю. Бомбу он, что ли, туда подложил? Господи, какая чепуха лезет в голову… Неизгладимая печать профессии, вот что это такое. Теперь мне до самой смерти, наверное, будут мерещиться бомбы в двигателях, террористы и прочая дрянь. Нужно было становиться литературоведом, хотя, по слухам, творческая интеллигенция тоже не сахар… Как, бишь, звали того скульптора, который бродил по улицам и душил прохожих? Хоботов, вот как. Талантливый был мужик. А сколько баек рассказывают про писателей — и смешных, и не очень… Это потому, что мир грез, в котором они живут, суть место, полное неожиданностей. Зайдешь чуть дальше чем нужно — и готово: если не тюрьма, то психушка тебе обеспечена… Возьмем, к примеру, меня. Я не творец, а всего лишь более или менее квалифицированный потребитель чужого творчества, а сколько раз на протяжении жизни мне говорили, что по мне дурдом плачет? Ох, много!.. И говорила это не шантрапа подзаборная и не торговка семечками с колхозного рынка, а люди серьезные, уравновешенные, привыкшие отвечать за свои слова и в большинстве своем искренне. Мною уважаемые. Это ли не повод задуматься?

Он покосился на часы. До условленного срока оставалось меньше пяти минут. «Только бы старикан не испугался дождя, — подумал Иларион. — Я бы на его месте хорошенько подумал, прежде чем выходить с такой книгой под дождик. А с другой стороны, кто сказал, что он придет на первую встречу с книгой? Никто. Это просто мне так хочется. А старик будет осторожничать, присматриваться, ходить вокруг да около и, только когда убедится, что я не представляю опасности, пригласит меня в гости или назначит встречу у того же Пигулевского, где ему будут обеспечены все необходимые условия: и безопасность, и уединение, и — на всякий случай — свидетель…»

Зеркальная дверь парикмахерской отворилась, и оттуда, вышла довольно экстравагантно одетая девица с прической, которая, как краем уха слышал Иларион, на молодежном жаргоне носила меткое наименование «перья». Вышеупомянутое сооружение действительно сильно напоминало кучу торчащих во все стороны перьев, окрашенных в красный и белый цвета. Эта пестрая красно-белая копна удивительно гармонировала с небрежно наброшенным на плечи боа из ядовито-зеленого меха — натурального или искусственного, было не разобрать. «Ей-богу, — подумал Иларион, — я не удивлюсь, если окажется, что розовая машина — ее».

Девица двинулась через улицу, торопливо и вместе с тем осторожно перебирая длинными худыми ногами в облегающих сапогах на высоченной платформе. Колени у нее были такие острые, что, казалось, вот-вот прорвут сетчатые чулки. Блестящую сумочку из ярко-красного кожзаменителя девица держала над головой — берегла новую прическу. Проезжавшая мимо машина громко просигналила, не то предостерегая обладательницу зеленого боа от неосторожного попадания под колеса, не то отдавая должное ее экзотическому виду. Понять водителя было легко: дамочка напоминала редкую тропическую птицу, ненароком залетевшую в серые ущелья осенних московских улиц. «Ну и молодец, — подумал Забродов. — Потеряться в толпе, стать неотличимым от нее проще всего. А на то, чтобы выделиться из серой массы, пусть даже таким примитивным способом, требуется мужество. Отсутствие вкуса — это другой разговор. И потом, кто сказал, что у меня правильный вкус, а у нее неправильный? Они просто разные, наши вкусы. Мне нравится японская поэзия, армейский комбинезон и мой „лендровер“, а ей — красно-белые „перья“ и зеленое боа… И между прочим, с общепринятой точки зрения, мы оба — чудаки не от мира сего. Если бы тот тип, что ей сейчас сигналил, узнал, какую сумму я намерен отвалить за книгу, которую даже не могу прочесть, потому что не знаю японского, он, наверное, бибикал бы на меня, пока не посадил аккумулятор».

Пропустив мимо себя еще одну машину, дамочка в зеленом боа перебежала улицу и остановилась, как и предполагал Забродов, возле розовой малолитражки. Пока она торопливо рылась в сумочке, отыскивая ключи, Иларион мог как следует ее разглядеть. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это не девица, а дамочка, причем лет ей не меньше сорока — ну, может быть, тридцати восьми. «Ага, — подумал Забродов, — вот оно что. „Врагу не сдается наш гордый „Варяг“…“ А враг у нас с ней общий — время. Странно, почему людям неймется? Кто сказал, что со старостью необходимо бороться? У нее, у старости, наверняка есть свои прелести, скрытые от наших глаз и потому нам непонятные. Так нет же, подавай нам вечную молодость или хотя бы видимость ее. А зачем? Что такого интересного мы рассчитываем увидеть в будущем, ради чего стоило бы из последних сил цепляться за жизнь?»

Пока Иларион Забродов развлекался подобными философскими раздумьями, объект его наблюдений успел отпереть дверцу своей машины и торопливо юркнуть за руль, спасаясь от дождя. Забродов видел, как по лобовому стеклу розовой малолитражки заходили «дворники», смахивая с него дождевые капли. Затем включился стартер. Он квохтал и кудахтал почти минуту, потом немного помолчал и закудахтал снова, но двигатель ни в какую не желал заводиться.

Иларион закурил еще одну сигарету. Ситуация становилась любопытной. Между делом бросив взгляд на часы, он отметил, что человек, которого он дожидался, запаздывает, и даже слегка обрадовался этому обстоятельству: во-первых, теперь у него появилась возможность досмотреть спектакль до конца, а во-вторых, опоздание старика давало ему некоторое преимущество, которое при желании можно было использовать во время торга.

Осознав тщетность своих усилий, дамочка в розовой малолитражке перестала терзать стартер и в сердцах хватила кулаком по ободу руля. Иларион увидел, как она растерянно выглядывает из окошка: вероятно, перспектива снова выбираться под дождь и, жертвуя только что сооруженной прической, копаться в моторе, не вызывала у нее восторга. Забродов ее очень хорошо понимал: ему самому не хотелось выходить под дождь, но так же, как дамочка в зеленом боа, он чувствовал, что выходить придется. Оставалось только позавидовать японцам, у которых подобные проблемы во все времена решались до крайности просто: неприятности человека — это его личное дело, а помогать тому, кто попал в беду, значит взваливать на себя тяжкое бремя его кармы, что недопустимо.

Владелица розовой машины все-таки вылезла наружу, подняла капот и беспомощно уставилась вовнутрь, смешно отведя назад руки, чтобы ненароком не испачкаться. Оставалось только гадать, что она рассчитывала там, под капотом, увидеть: судя по выражению лица, представшая перед ней картина была ей в новинку. Она явно не ожидала обнаружить внутри своей чистенькой и блестящей, как елочная игрушка, машины перепутанную кучу каких-то грязных замасленных железяк, пыльных проводов и резиновых ремней. Забродов сочувственно усмехнулся, но выходить из машины пока что не стал, ограничившись тем, что перегнулся через соседнее сиденье и опустил стекло с правой стороны.

Дама в зеленом боа между тем завершила то, что она считала осмотром двигателя, и беспомощно огляделась по сторонам. Она, вероятно, полагала, что, заметив ее затруднение, к ней немедленно слетится целая толпа бескорыстных помощников, движимых чисто рыцарскими побуждениями. Но заставленный автомобилями переулок был пуст, а Забродов по-прежнему не спешил на помощь, хотя это и давалось ему с некоторым усилием: он твердо решил, что досмотрит кино до самого конца и вмешается только тогда, когда это станет по-настоящему необходимо.

Глубоко, полной грудью вздохнув, дамочка решительным жестом забросила за плечо болтающийся конец своего боа («Из кикиморы оно у нее, что ли?» — с нездоровым любопытством подумал Забродов), снова склонилась над двигателем и осторожно запустила в него обе руки. Иларион с интересом наблюдал за тем, как она дергала проводки, пробовала приводные ремни и совершала прочие бессмысленные движения, рассчитанные на то, что закапризничавший двигатель сжалится, одумается и заведется. При этом Забродов не забывал поглядывать по сторонам: по его расчетам, помощь должна вот-вот подоспеть — если, конечно, он правильно понял смысл происходивших у него на глазах событий.

Он не ошибся. В тот самый момент, когда дама в боа, отчаявшись устранить поломку, вынырнула из-под капота, держа на отлете испачканные руки, возле нее затормозила бежевая «шестерка» весьма преклонного возраста. Из нее выбрался прилично одетый молодой человек и, заранее улыбаясь, направился к терпящей бедствие дамочке. Иларион удивился: это был совсем не тот парень, которого он видел несколько минут назад. Впрочем, его удивление вскоре прошло: приглядевшись, он увидел своего небритого знакомого за рулем «шестерки».

— Извините, — вежливо обратился молодой человек к владелице малолитражки. — Я вижу, вы терпите бедствие. Может быть, я смогу вам помочь?

— Не заводится, представляете? — сказала дамочка. — Все было нормально, и вдруг — раз, и не заводится… А вы в этом разбираетесь?

— Вам повезло, — скромно сказал молодой человек. — Видите ли, у меня своя мастерская по ремонту иномарок, так что, думается, я вас как-нибудь выручу.

— Правда?! — обрадовалась дамочка. — Да вас же сам Бог послал! Я же во всех этих железках ничего не понимаю. Прическу вот испортила, испачкалась вся… Главное, без толку.

— Ну еще бы, — сказал молодой человек, озабоченно изучая двигатель малолитражки. — Не хотелось бы вас огорчать, но, кажется, ваш инжектор приказал долго жить. Редкий случай.

«А главное, дорогостоящий», — подумал Иларион, открывая дверь своей машины. Ему уже приходилось слышать об этой новой разновидности «ненавязчивого» российского сервиса, но сам он сталкивался с придорожными шакалами впервые.

Пока Иларион закрывал дверцу, разминал ноги и не торопясь шел к месту событий, молодой человек уже успел смотаться к своей машине за инструментами. Он как раз собирался, вооружившись хромированным торцовым ключом, приступить к снятию инжектора, когда Забродов вежливо отодвинул его в сторону и, сказав: «Позвольте», склонился над двигателем.

— В чем дело? — зло поинтересовался молодой человек. — Вы мне мешаете!

— Я только взгляну, — миролюбиво ответил Иларион. Смотреть, по правде говоря, было не на что: ему все стало ясно с первого взгляда.

— Вы профессионал? — еще неприветливее спросил молодой человек.

— Это смотря в какой области. Что касается автомобильных двигателей, то здесь я скорее любитель.

— В таком случае, дядя, вам лучше заняться своим делом.

— Вы не знаете, о чем просите, — не кривя душой, сказал Иларион. — И потом, в какой-то степени я уже занимаюсь своим делом. Ну-ка…

Он шевельнул локтем, окончательно отодвинув молодого человека от машины, и без усилий насадил на патрубок инжектора болтавшийся в сторонке шланг.

— Попробуйте теперь, — сказал он даме в боа, которая, ничего не понимая, стояла рядом и переводила недоумевающий взгляд с него на молодого человека и обратно. По ее густо накрашенному лицу было видно, что ее так и подмывает задать какой-то вопрос, и она, наверное, не промолчала бы, если бы знала, что спросить.

Но вертевшийся у нее на языке вопрос еще не приобрел конкретной формы, и она молча юркнула за руль.

— Слышь, ты, специалист, — сквозь зубы процедил молодой человек, на глазах утрачивая последние остатки интеллигентной приветливости, — тебя кто сюда звал? Че те надо, а? По ушам давно не получал? Не видишь, люди работают!

— Люди? — с милой улыбкой переспросил Иларион. Молодой человек, похоже, хорошо понял смысл его улыбки. Это было неудивительно: тот, кто кормится обманом, должен хорошо разбираться в людях и вовремя чувствовать запах жареного. Собеседник Илариона обладал достаточно тонким обонянием. Выражение его лица изменилось буквально на глазах.

— Даю пятьдесят баксов, — тихо сказал он, осторожно протягивая руку к трубке, которую только что поставил на место Иларион. — За инжектор я с этой крашеной курицы не меньше двух сотен сниму… Ну хочешь, возьми половину, хотя это уже будет грабеж.

До трубки он так и не дотянулся. Иларион аккуратно взял его за запястье и, выглянув из-за поднятого капота, с улыбкой кивнул «крашеной курице»:

— Заводите.

Двигатель завелся с пол-оборота и застучал ровно и мощно. Иларион проверил, надежно ли сидит трубка, и опустил капот одной рукой, другой продолжая крепко сжимать запястье «специалиста».

— Коз-зел, — процедил тот и рванулся в сторону, одновременно попытавшись ударить Илариона свободной рукой.

Забродов сжал его запястье немного сильнее. Молодой человек сказал «э-к» и присел от нестерпимой боли. Его лицо побледнело, губы искривились в гримасе. Второй «специалист», до сих пор мирно сидевший за рулем «шестерки», поняв наконец, что дело неладно, выбрался из машины и торопливо двинулся к ним, держа на виду увесистую монтировку. Иларион полез свободной рукой в карман, вынул сигарету, сунул ее в зубы и принялся чиркать зажигалкой. Сигарета сразу сделалась рябой от мелких капелек дождя, зажигалка все время гасла на ветру, но Забродов продолжал невозмутимо чиркать колесиком, словно не замечая приближавшегося с монтировкой в руке «автослесаря». «Зря я это, — подумал он. — Умнее было бы просто дать этому умнику пинка в зад, пусть бы шел с миром. Какой-то я в последнее время раздражительный. Неужели и впрямь старею?»

Небритый парень в кожаной куртке нерешительно замахнулся монтировкой, больше надеясь на психологический эффект этого угрожающего жеста. «Ой!» сказал Иларион и пнул его в голень носком ботинка, не оставляя своих попыток раскурить сигарету. «Слесарь» зашипел от боли, выронил монтировку и запрыгал на одной ноге, схватившись руками за ушибленное место.

— Странные вы ребята, — миролюбиво сказал Иларион. — Все у вас не как у людей. Я понимаю так: взялся бить, так бей, взялся чинить машины — чини. Несерьезно это, ей-богу.

Он выплюнул размокшую сигарету и разжал пальцы, которыми стискивал запястье одного из своих противников. Противники, подумал он с оттенком горечи, наблюдая за тем, как парень, приплясывая на месте, растирает отдавленное запястье. Какой-то восточный мудрец сказал, что о человеке лучше всего судить по его врагам. Если отныне вот это — мои враги, то мне есть о чем задуматься.

Через несколько секунд поле так и не состоявшегося сражения очистилось. Предприимчивые молодые люди спешно погрузились в свою машину и убыли в неизвестном направлении, оставив на асфальте оброненные инструменты — монтировку и торцовый ключ. Напоследок один из них что-то невнятно прокричал — судя по тону, какую-то угрозу. Иларион все еще стоял на месте, задумчиво разглядывая трофеи и думая, подобрать их или нет, когда дама в боа, заглушив реанимированный двигатель своей машины, вылезла под дождь и подошла к нему.

— Спасибо, — сказала она. — Только я не понимаю, зачем нужно было затевать драку. Они что, ваши конкуренты?

Голос у нее был низкий и хрипловатый, довольно приятного тембра, но звучал настороженно и сухо. Иларион поднял глаза и увидел в ее протянутой руке двадцатидолларовую бумажку. До него не сразу дошло, что это гонорар за починку розового авто, а когда дошло, Забродову сделалось смешно.

— Эти ребята собирались взять с вас двести, — сказал он, — и предлагали мне половину, если я не стану вмешиваться. Инжектор — дорогая деталь. Так что, боюсь, двадцаткой вам от меня не отделаться.

Уголки его губ слегка подрагивали, но взволнованной даме в боа, похоже, было не до подобных тонкостей. Она понимала, что попала в какую-то неприятную историю, но была не в состоянии отделить агнцев от козлищ и злаки от плевел.

— Они, по крайней мере, собирались заменить неисправный инжектор на новый, — очень сухо ответила она, нервным движением открывая сумочку и принимаясь копаться в ней в поисках денег. А ваш ремонт… Откуда мне знать, что машина не заглохнет снова, как только вы скроетесь из вида?

— Что ж, умнеть никогда не поздно, — вздохнул Иларион — Но я вижу, что здесь какое-то недоразумение. Ваш инжектор в норме. Это очень простой фокус: пока вы сидели в парикмахерской, ребята организовали вам поломку, а потом предложили свои услуги. У себя в гараже они бы промыли ваш инжектор в бензине, вытерли насухо, завернули в бумажку и продали вам под видом нового.

Вы были бы довольны, что так легко отделались, а ребята потяжелели бы на двести «зеленых». Да спрячьте же деньги! Что вы, в самом деле, шуток не понимаете? И вообще, поезжайте скорее домой. Смотрите, вы совсем промокли. Погибла ваша прическа. Надо спасать то, что осталось.

— А вам нравится моя прическа? — неожиданно спросила обладательница зеленого боа, защелкнув наконец сумочку и кокетливо склонив голову, которая теперь больше всего напоминала бывший в употреблении ершик для мытья бутылок.

— Нет, — неожиданно для самого себя ответил Иларион и тут же испугался: черт с ней, с прической, но хамить-то зачем?

— Вы знаете, мне тоже, — заявила дамочка. — По-моему, этот эксперимент мне не удался. И вообще день сегодня какой-то неудачный. А вы всегда так поступаете?

— Как?

— Сначала вызываете у женщин интерес, а потом прямо высказываете свое нелицеприятное мнение.

Иларион поежился: дождь был несильный, но они торчали посреди улицы уже добрых пять минут, и холодная осенняя водичка мало-помалу начала затекать за воротник.

— Знаете, — сказал он, — в конечном итоге все равно ведь так и получается. Рано или поздно, тем или иным способом, но люди все равно вываливают друг на друга то, что вы назвали нелицеприятным мнением. Хвалят друг друга, а сами постепенно накапливают наблюдения. А потом, когда внутренние хранилища негативной информации переполняются, происходит сброс.

— Хм… Да, образ довольно выпуклый, хотя и не слишком аппетитный. А вы, значит, предпочитаете выдавать мелкими порциями, начиная с момента знакомства… Интересная тактика. Слушайте, спаситель, как вы смотрите на чашку горячего кофе? Возможно, даже с коньяком. Раз вы не берете денег… Или все-таки берете?

— А вы прислушайтесь к себе, — посоветовал Иларион, — и все сразу станет намного проще. Как вам кажется, нужно давать мне деньги или нет? Иными словами, испытываете ли вы в этом внутреннюю потребность?

— Честно говоря, нет. Но внутренний голос — штука хитрая. Он ведь может и обмануть.

— В данном случае не обманывает. Кофе, говорите? — Иларион посмотрел на часы. Старик с книгой безбожно опаздывал. «Аллах с ним, — подумал Иларион. — Мою машину он знает и поймет, что я где-то неподалеку. Дам ему еще полчасика, а там можно и домой. Интересная женщина. Любопытно, чем она занимается?» — Кофе так кофе. Здесь за углом есть довольно приличное заведение, где подают отличный кофе по-турецки и весьма недурной коньяк.

Когда спустя полчаса они вернулись на стоянку, их взорам предстало печальное зрелище: кто-то основательно поработал над «лендроввром» Илариона, превратив его в груду хлама. В машине не осталось ни одного целого стекла, фары тоже были разбиты. Варварски взломанный капот был приоткрыт, аккумулятор исчез, и все, что можно было повредить под капотом, было изувечено. Все до единого колеса, включая запасное, оказались искромсанными ножом, а под продырявленным радиатором стояла большая лужа охлаждающей жидкости.

Иларион немного помолчал, давая утихнуть эмоциям, закурил и сказал:

— Вы не помните номер «Жигулей», на которых приезжали эти умники из автосервиса?

— Увы, нет, — ответила его спутница. Она удивленно моргала глазами, и было непонятно, что поразило ее сильнее: плачевное состояние машины или безмятежный тон Забродова.

— Вот и я не помню, — вздохнул Иларион. — Значит, за ремонт придется платить самому. Что ж, надо ловить такси.

— Я вас подвезу, — сказала его новая знакомая. — Подозреваю, что от моей машины вы тоже не в восторге, но обстоятельства таковы, что привередничать не приходится.

— Что ж, подвезите, — не стал упираться Забродов. — Хотя я бы вам этого не советовал. Вы же видите, — он кивнул на свой изуродованный автомобиль, — добрые дела наказуемы.

— Это я как-нибудь переживу, — сказала она, вынимая из сумочки ключи. — Вы чертовски интересный тип, Забродов. Я умру от любопытства, если не увижу, как вы живете. А второго такого случая напроситься к вам в гости может не быть.

* * *

— Ну? — с выжидательным выражением на широком обветренном лице спросил майор Горбанев, вертя в пальцах стакан с водкой. С берез дождем сыпались желтые листья. Один из них, крутясь, как пропеллер, спланировал прямо в стакан. Горбанев не глядя выудил его оттуда двумя пальцами. Пальцы у него были толстые, как сардельки, и с трудом пролезали в стакан. Этими пальцами майор на спор плющил монеты и вынимал гвозди из дубовой доски, и эти же, с виду такие неуклюжие, пальцы принадлежали одному из лучших в мире специалистов по минно-подрывному делу. Еще не было придумано взрывное устройство, которое не смог бы обезвредить майор Горбанев, и то, что он сейчас сидел напротив Илариона, служило наилучшим подтверждением этих слов.

После заданного Горбанерым вопроса наступила тишина, нарушаемая только шорохом сыплющихся листьев да легким шумом верхового ветра в оголившихся ветвях. В этой тишине вдруг стало слышно, как жует генерал Федотов. Он единственный из всех присутствующих остался равнодушен к рассказу Забродова и сделанной Иларионом драматической паузе. В то время как все затаив дыхание ждали завершения рассказа, генерал-майор Федотов продолжал с большим аппетитом уминать шашлык, заедая его пучками хрустящей зелени. Причина генеральского равнодушия была Илариону ясна: Федотов слишком хорошо знал своего бывшего подчиненного и с первых же его слов понял, каким будет финал.

— Ну?! — повторил Горбанев. — Не томи, Иларион. Дальше-то что?

Забродов сунул в рот веточку свежего укропа, задумчиво пожевал и пожал плечами.

— Ничего, — сказал он. — Машина в ремонте, а я — вот он. Цел и невредим.

— Тьфу, — в сердцах плюнул Горбанев. Аудитория зашевелилась, наполняя стаканы и разбирая шампуры со свежей порцией шашлыка. Кто-то разочарованно протянул: «y-y-у…», кто-то пробормотал, что Забродов в своем репертуаре. Генерал Федотов ухмылялся, не переставая с аппетитом жевать. Он знал, что Забродов не имеет привычки распространяться о своих победах над слабым полом и раз уж сказал о сдоем знакомстве с женщиной, значит, закончилось это знакомство ничем — встретились и разбежались.

— Так-таки ничего и не было? — решив не сдаваться, недоверчиво спросил Горбанев.

— Не-а, — дуя на обжигающее мясо, сказал Иларион. — Выпили по чашечке кофе, поговорили о поэзии, а потом я ее проводил до машины. Честно говоря, мне с ней стало скучно. Я думал, она умнее. То есть я не говорю, что она глупа. Вполне приличная, интеллигентная дама. Это я виноват. Мне показалось, что она умна по-настоящему.

— Тьфу, — повторил Горбанев. — При чем тут ум? Я же тебя про другое спрашиваю!

— Про другое? — наивно округлил глаза Иларион. — А это как?

— А так, как бывает после того, как мужчина и женщина напьются кофе и поговорят о поэзии. — проворчал Горбанев, уже понявший, что продолжения не будет. — У нормальных людей кофе и поэзия — это, так сказать, прелюдия. А дальше идет самое интересное.

— Всегда? — спросил Иларион.

— Ладно, ладно, — сказал Горбанев, прихлебывая из стакана с водкой так непринужденно, словно там был холодный чай. — Пошел умничать… Я только хотел сказать, что раз ничего не было, то нечего нам лапшу на уши вешать.

— Поманил девку конфеткой, а в бумажке пусто, — сказал кто-то.

— Предвкушение удовольствия — тоже удовольствие, — сообщил Забродов. Ну что вы привязались? Поесть нормально не дадут. Вы спросили, я ответил, а теперь я же и виноват.

— Стоп, — вмешался в разговор генерал Федотов, — вот это уже интересно. Насколько я помню, тебя спрашивали, куда ты пропал. Домашний телефон молчит, по мобильнику тоже не дозвониться, дома тебя не застать… Нам тебя выслеживать пришлось как вражеского лазутчика, насилу справились. А ты нам какие-то байки рассказываешь. Я бы еще понял, если бы у тебя любовь на всю катушку закрутилась. А раз ничего не было, при чем тут тогда эта поэтесса?

— При том, — лаконично ответил Забродов и поспешно вцепился зубами в мясо.

— Так-так-так, — протянул генерал, с большим интересом разглядывая старательно жующего Забродова. — То-то я гляжу, что ты нам тут чего-то вкручиваешь… Поэтесса, как я понимаю, не замужем?

Забродов не ответил, целиком сосредоточив свое внимание на шашлыке. Кто-то, поняв, на что намекает генерал, длинно присвистнул. Закоренелый холостяк Забродов не раз становился объектом пристального внимания незамужних дам самого разного возраста, но теперь, судя по тому, как тщательно он скрывался, за него взялись всерьез. Такое предположение вызвало в компании взрыв веселья. Со всех сторон посыпались шутки и советы самого неожиданного характера, а пришедший в полный восторг Горбанев от души хлопнул Илариона по спине своей чугунной ладонью, так что тот поперхнулся от неожиданности.

— Позвоночник сломаешь, медведь, — сказал Забродов, откашлявшись.

— Как же, тебе сломаешь, — возразил майор. — Так когда свадьба?

Этот вопрос был встречен новой волной хохота. Кто-то поинтересовался, в чем Иларион отправится под венец — в камуфляже или в смокинге? «В камуфляжном смокинге!» — закричал остряк Шмаков, тот самый Шмаков, у которого не хватало трех пальцев на левой руке. Пальцы ему один за другим отстрелил чеченский полевой командир, к которому Шмакова угораздило попасть в плен. Позже Шмаков сбежал, выследил этого «хирурга» и тоже произвел небольшую операцию — короткую, но весьма результативную.

— Она действительно поэтесса? — спросил Федотов.

— Представилась поэтессой, — пожал плечами Иларион, — а трудовую книжку я у нее не спрашивал. В поэзии она разбирается так себе — кроме своей собственной, разумеется.

— Анастасия Самоцветова, — задумчиво проговорил генерал. — Не слыхал о такой.

— Ничего удивительного, — сказал Забродов. — Много вы знаете современных поэтов? Я тоже их почти не знаю. Время нынче не то. Поэзия штука некоммерческая. Все пишут песни для популярных исполнителей. В смысле, все, кто хочет зарабатывать деньги на своем умении подбирать рифмы.

— Все-таки хоть какое-то применение, — желая поддразнить Забродова, с серьезным видом сказал генерал. — По мне, что поэзия, что беллетристика просто засорение мозгов. Много тебе толку от твоих пыльных талмудов? Ведь ты возле этой парикмахерской как очутился? Правильно, книжку ехал покупать. И вот результат — машина вдребезги, а сам от полоумной бабы прячешься, как пацан.

— Как реальный конкретный пацан, в натуре, — добавил Забродов. Словом, основной тезис вашего выступления мне ясен, товарищ генерал-майор. «Когда я слышу слово „культура“, я вызываю мою полицию.» Я правильно вас понял?

— Жалко, что тебя нельзя сдать в какую-нибудь полицию, — вздохнул Федотов. — И не улыбайся. Я на эти темы спорить не желаю. Не надо делать из меня врага просвещения и вообще солдафона. Культура — это хорошо, и даже превосходно, но в меру. А когда твои подчиненные начинают обсуждать твои приказы, ссылаясь при этом на Омара Хайяма… Тут, знаешь ли, и до новой культурной революции недалеко.

— Но я-то больше не ваш подчиненный, — с улыбкой сказал Иларион.

— Слава Богу. В смысле, очень жаль. Вернуться еще не надумал?

— Нет, товарищ генерал, не надумал. И вряд ли надумаю. Только не надо говорить, что глупо обижаться и что, дескать, пора перестать дуться. Я не дуюсь и не кокетничаю. Просто этот период моей жизни закончился, начался новый. Тесновато мне стало в форме, товарищ генерал.

— Ну и как, на гражданке просторнее? — сердито спросил Федотов.

Забродов подобрал упавший на сколоченный из потемневших сосновых досок стол желтый березовый листок и сунул его черенком в угол рта.

— Мы живем в печальном мире, — сказал он, — который не напрасно называют юдолью скорби. Все мы, по мнению некоторых авторитетных людей, сосланы сюда за прошлые прегрешения и будем рождаться здесь снова и снова, пока не достигнем духовного совершенства и не освободимся от груза кармы. Какой уж тут простор, когда к середине жизни начинаешь понимать, что вместо того, чтобы искупать грехи, долгие годы занимался тем, что совершал новые.

— Трепач, — проворчал генерал. — Так тебе и надо. Вот пускай бы эта баба тебя окрутила. Не понимаю, почему ты сопротивляешься? Сидели бы всю жизнь на диване и разводили философию пополам с поэзией.

— Поэзия — та же философия, только рифмованная, — возразил Иларион. Я имею в виду хорошую поэзию конечно. Хотя нет. — Он оживился и выплюнул березовый листок. — Плохая поэзия — это тоже философия, потому что выражает взгляд автора на жизнь. Тускло, плоско, глупо, но какой автор, такой у него и взгляд. Возьмем, к примеру, строевые песни. «Не плачь, девчонка» или, скажем, «У солдата выходной». Философия рядового необученного: отслужу, как надо, и вернусь. А кому служить, зачем и чем во время службы заниматься наплевать.

— И поэтому ты ушел из армии, — подытожил генерал.

— Ничего подобного, — сказал Забродов. — Просто я природный лентяй, принципиальный разгильдяй, любитель обсуждать приказы, ссылаясь при этом на Омара Хайяма, и вообще, лицо, моральный облик которого несовместим с высоким званием советского… виноват, российского офицера. Ну на кой черт вам такой подчиненный? Что, гауптвахта пустует?

— Свято место пусто не бывает, — усмехнулся Федотов.

— Ну вот видите, — сказал Забродов. — Тогда мне там и вовсе делать нечего. Да и староват я уже для своей специальности.

— А я, значит, молодой?

— Вы — генерал. Быть генералом не стыдно даже в восемьдесят лет, а вот ходить в капитанах в моем возрасте как-то, знаете, неловко. И даже в майорах.

Немного погодя, когда общий разговор переключился с предполагаемой женитьбы Забродова на другие, более нейтральные темы, к сидевшему прямо на земле под старой березой Илариону подсел Горбанев. Небо над лесом было серым, но тучи висели высоко, и ждать дождя, похоже, не приходилось. На сером фоне белые стволы берез и лимонная листва выглядели не правдоподобно яркими, как на картине неумелого живописца, не признающего полутонов. Где-то неподалеку резко хлопала мелкокалиберная винтовка — господа офицеры развлекались, дырявя консервные банки.

— Гляди, что наши ребята нарыли, — сказал Горбанев, вынимая из-за пазухи и протягивая Илариону нечто, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сотовым телефоном.

Телефон являл собой странное сочетание современного дизайна с чересчур большими размерами и весом, какими отличались самые первые модели мобильных телефонных аппаратов.

— Ну и сундук, — равнодушно сказал Забродов, взвешивая телефон на ладони. — Где взял?

— Я же говорю, нарыли. Там, — довольно туманно ответил Горбанев, и Иларион понял, что географическую тему лучше оставить. — Эта штука не кажется тебе странной?

— Кажется, — сказал Иларион. — Форма как у самой последней японской разработки в этой области, а размеры и вес как у отечественной рации. Какой-нибудь умелец собрал?

Горбанев отрицательно покачал головой.

— Посмотри внимательнее, — предложил он. Иларион снова принялся вертеть странный телефон в руках, гадая, чего хочет от него Горбанев. Кто же, интересно знать, выпустил такого монстра? Где тут у них табличка с надписью «made in…»? Тут его осенило: на аппарате не было не только данных о производителе, но и вообще никаких надписей. Даже названия. Это как будто подтверждало версию Забродова о каком-то умельце, наладившем подпольный выпуск мобильных телефонов. С другой стороны, в подобной афере не было никакого смысла: кому нужны «левые» аппараты, когда вокруг сколько угодно фирменных? И потом, тот, кто занимается выпуском подделок, обычно помещает на самом видном месте яркий логотип известной компании и старается, чтобы его изделие хотя бы на первый взгляд не отличалось от прототипа. А тут… Взять хотя бы корпус — качественный, промышленного изготовления, приятный с виду и на ощупь, но без каких бы то ни было опознавательных знаков, если не считать сделанных по-английски надписей на некоторых кнопках.

Недоверчиво покосившись на Горбанева, он включил аппарат и поднес к уху. Гудков в трубке не было, но телефон работал: в нем что-то потрескивало, словно в руке у Илариона и впрямь была рация, принимающая атмосферные разряды. Недоумевающе подняв брови, он снова посмотрел на Горбанева. Майор наблюдал за его манипуляциями с хитрой ухмылкой.

— Не понял, — строго сказал Иларион. Он действительно ничего не понимал. При этом его не столько занимала загадка странного телефона — да и телефона ли вообще? — сколько тот факт, что Горбанев зачем-то взялся демонстрировать ему этот прибор, «нарытый», как он выразился, ребятами из ГРУ где-то «там». Болтунов среди бывших сослуживцев Забродова не водилось, а если кто-то из них и решал похвастаться, то хвастался чем угодно, кроме служебных дел. Или он что-то не правильно понял и Горбанев действительно решил похвалиться какой-то технической новинкой, привезенной ему из-за бугра в качестве презента? Какой-нибудь радиотелефон с невиданным радиусом действия или что-то в этом роде…

— Красивая игрушка, правда? — сказал Горбанев. — Принцип действия очень простой. Это, по сути дела, рация, коротковолновой приемопередатчик с радиусом действия порядка пятидесяти километров. Конечно, чтобы трубка работала, нужна база. У этой хреновины, чтоб ты знал, очень высокая избирательность, засечь сигнал почти невозможно. Кнопки с цифрами — для блезиру. Рабочая, по сути, только одна — «send». Нажимаешь ее, и можешь трепаться с тем, у кого вторая трубка, настроенная на эту же частоту.

— Очень мило, — сказал Забродов. — Только не пойму, за каким чертом маскировать рацию под телефон.

— А чтоб никто не догадался, — пояснил Горбанев. — Понимаешь, у этой штуки есть еще одна функция. Ты заметил, сколько она весит?

— Кто, функция?

— Вообще-то, я имел в виду рацию, но ты прав: основная часть веса приходится именно на долю этой самой дополнительной функции. Представь себе ситуацию: тебе дают сумку или, скажем, автомобиль с грузом, а в придачу вот такой телефончик, чтобы ты мог поддерживать связь с грузоотправителем. Ты доставляешь груз на место и в соответствии с полученной инструкцией при помощи кнопки «send» вызываешь этого своего грузоотправителя. Тебе сказали, что его номер занесен в память аппарата, поэтому все, что от тебя требуется, это нажать кнопочку. Ты говоришь грузоотправителю, что груз благополучно доставлен на место, выслушиваешь слова благодарности, отключаешься и кладешь аппарат в карман. После этого\'; грузоотправитель, в свою очередь, тоже нажимает упомянутую кнопку на своем аппарате. У тебя в кармане раздается мелодичный сигнал, а потом доставленный тобой груз детонирует, и на следующий день во всех СМИ появляется информация о том, что террорист-смертник взорвал себя в людном месте. Угадай, кто он, этот религиозный фанатик, и что толкнуло его на самоубийство?

Продолжая говорить, он как-то незаметно извлек из кармана еще один аппарат, как две капли воды похожий на тот, что был в руке у Илариона, и принялся играть кнопками. Его толстые пальцы рассеянно бродили по клавиатуре в опасной близости от кнопки «send». Заметив это, Иларион забеспокоился.

— Прекрати рукоблудие, — сказал он, опасливо откладывая в сторону злополучный телефон. — Ведь костей не соберем, слышишь?

— Ага, — засмеялся Горбанев, — наложил в штаны, ас? Не дрейфь, пластид я оттуда давно вынул, а для наглядности напихал пластилина… Но ты представляешь, какие суки?

— Кто? — спросил Иларион. Он догадывался кто, но никак не мог взять в толк, как это зажатым в горах чеченским боевикам удалось изобрести собственное «ноу-хау», да еще и наладить серийное производство на солидном промышленном уровне.

— Вот и я хотел бы знать кто, — со вздохом сказал Горбанев.

Это было довольно неожиданное заявление.

— Это не я, честное слово, — сказал Забродов.

— Понимаешь, — пропустив мимо ушей его последнюю реплику, продолжал Горбанев, — тут все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Ты небось думаешь, что чечены навострились такие штуковины из подручного материала собирать, да? Так вот, ничего подобного. Хреновины эти изготовлены промышленным способом, с применением новейших технологий и очень качественно. Очень качественно. Причем, заметь, никаких маркировок нет не только на корпусе, но даже на деталях. Ни на одном транзисторе, т на одной печатной плате — ни надписей, ничего… Только кое-где циферки, вроде порядковых номеров наверное, чтобы при сборке не напутали. Кто-то очень старательно заметает следы. На рынке вооружений ничего подобного нет. Точнее, там есть все, но вот этого как раз нету. Наши аналитики пришли к выводу, что речь скорее всего идет о прямых поставках — от производителя прямо к пользователю.

— Значит, надо искать подпольный завод, — сказал Иларион. — Не понимаю, при чем тут вы. Это работа ФСБ.

— Как у тебя все просто получается! Ты, видимо, решил, что завод расположен где-то на территории бывшего Союза?

— Ну не в Японии же, — сказал Иларион. Его по-прежнему больше всего интересовал один-единственный вопрос: с какой целью Горбанев все это ему рассказывает.

Горбанев молчал, вертя в руках аппарат. Иларион внимательно вгляделся в его лицо и почесал в затылке.

— Не может быть, — сказал он. — Какого черта?

— Вот и я думаю: какого черта? — озадаченно сказал майор. — Где Япония, а где Чечня… И главное, ни хрена не докажешь. Завод по изготовлению этого дерьма нам не найти: руки коротки, а автографов они нам, как видишь, не оставили. Только я не первый год в эти игрушки играю. Японская машинка. И Брузгин так же думает, а он на всяких, таких цацках собаку съел.

— Матвей? — немного оживился Иларион. — Жив еще, старый черт. Кто бы мог подумать!

— Типун тебе на язык, — проворчал Горбанев. — Смотри, накаркаешь. Да, Матвей. Они с Мещеряковым такую вот побрякушку отобрали у одного… там. Водитель автолавки, блин. Приехал в поселок торговать, а у самого в фургоне десять мешков гексагена, а в кармане телефончик. Андрюха как раз у него одеколон покупал, когда музыка заиграла.

— И что? — встревожился Иларион. Горбанев ухмыльнулся.

— А ничего, — мстительно сказал он. — В точности как у тебя с той бабой — осечка. Что-то у него там не то отпаялось, не то отсырело, не то просто брачок попался — машинка-то хитрая, при покупке не проверишь… Короче, получился пшик. Щелкнуло, задымилось и потухло. А тут Матвей с нашим полковником цап его — ив камеру. Матвей машинку разобрал. Погорело там все к черту, расплавилось, но догадаться, что к чему, было нетрудно. Ну стали, как водится, этого джигита с автолавкой колоть. Он сперва героя из себя корчил, а когда дошло до него, какую судьбу ему «друзья» уготовили, выложил все как на духу. Знал он, правда, немного, но командира их с его помощью взяли. Нашли также несколько складов с оружием. А там, помимо всего прочего, вот такие телефончики…

Иларион уже некоторое время слушал его вполуха, целиком сосредоточившись на одном вопросе. Зачем ему, человеку гражданскому, знать такие вещи?! Неужели майор выпил лишнего и теперь, как выражаются некоторые слои населения, был не в состоянии фильтровать базар? Ото при его-то комплекции? Смешно, ей-богу. Ну а в чем тогда дело? Коли уж на то пошло, Горбанев не имея права не только демонстрировать ему это техническое новшество и читать лекцию о том, как оно работает и при каких обстоятельствах попало к нему в руки, но и сообщать, где находится Мещеряков. «Полковник-то наш каков, — подумал Забродов с уважением, в котором была изрядная доля иронии. — Эк, куда его занесло. Решил, значит, тряхнуть стариной. Поразмяться решил, старый дурень. Ну а если бы эта дрянь сработала как надо? Одни погоны и остались бы от идиота, и Матвей бы не помог. В рубашке родился наш Андрюша, это факт. И своей госпоже полковнице он этого в жизни не расскажет, ручаюсь. Потому что, если она узнает, где он был и чем занимался, ему небо с овчинку покажется.»

Он отыскал глазами Федотова и ни капельки не удивился, заметив, что генерал, делая вид, что увлечен ходом стрелковых состязаний, на самом деле исподтишка наблюдает за ним и Горбаневым. «Ага, — сказал себе Забродов, ну конечно. А я-то, дурак, голову ломаю: с чего это Горбанева на откровенность потянуло? Фиг вам, товарищи офицеры. Я на пенсии. Знать ничего не знаю, ведать не ведаю…

Хотя, с другой стороны, я ведь сам в свое время согласился давать консультации…»

— Короче, Слава, — сказал он Горбаневу, — давай, колись, чего вам с Федотовым опять от меня надо. И не делай голубые глаза, иначе я просто плюну и уйду, и придется вам плести свою паутину заново. Только учти, я в нее больше не попадусь.

— Фу-ты, ну-ты, — сказал Горбанев, — какие мы гордые! Слова какие знаем — «паутина», «плести»…

Иларион сделал вид, что встает. Горбанев поймал его за рукав и силой усадил на место. Сопротивляться Горбаневу было бесполезно: это все равно что бороться с бульдозером.

— Ну? — спросил Иларион, наблюдая за генералом, который, оставив шумную компанию стрелков, неторопливо двигался в их сторону. В одной руке у генерала был наполовину объеденный шампур, в другой — стакан с красным вином. Забродов отметил про себя, что за все время застолья Федотов не выпил ни капли водки, налегая в основном на красненькое. Одно из двух: либо у генерала возникли проблемы со здоровьем, либо он хотел иметь свежую голову для какого-то серьезного разговора. Иларион склонялся к последнему варианту.

— Что — ну? — огрызнулся Горбанев. — Мое дело маленькое. Я изложил факты, а о деле с тобой генерал поговорит.

— Это не факты, Слава, — сказал подошедший Федотов, тяжело опускаясь на корточки. — Это, братец ты мой, предположения. Что машинка японская, это еще доказать надо.

— Иларион прав, — сказал Горбанев. — Пускай ФСБ доказывает, им за это деньги платят.

— Во всяком случае, лично я доказывать не собираюсь, — добавил Забродов.

— Знаю, знаю, что ты у нас сам по себе, — поморщился Федотов. — Сбежал — и рад. Смотри, пожалеешь. Такие дела завариваются, что дух захватывает. Ей-богу, грешно такое говорить, но, если бы одиннадцатого сентября не было, его стоило бы придумать.

— Любопытная версия, — заметил Иларион. — Признавайтесь, товарищ генерал: небоскребы — ваша работа?

— Олух царя небесного, — проворчал Федотов. — Кто ж тебе признается? Ладно, шутки в сторону. Нужен твой совет, Иларион. Ты у нас большой специалист в области поэзии, философии и прочих заморочек. Вот ты мне и скажи: какая может быть связь между чеченами и японцами?

— Любая, — сказал Иларион. — Не мне вам объяснять, что у нас с японцами до сих пор нет мирного договора. Так что они, можно сказать, в своем праве. Хотите версию? Пожалуйста. Японцам нужны Курилы, так? Мы с Курилами тянем: то отдаем, то не отдаем, мямлим что-то невразумительное на высшем уровне… А Курилы между тем потихоньку вымирают, потому что у правительства до них руки не доходят. А почему не доходят? А потому не доходят, что заняты они, руки. То реформы, то Чечня, а в результате денег нет. Нет денег! Так что бардак в самом центре России японцам на руку. Да он всем на руку, кроме нас. Края отваливаются, и кто успеет их подобрать, тому и хорошо. Отвалятся Курилы, японцы их подберут и быстренько к делу приспособят. Не то что мы. А наладить производство и прямые поставки таких вот телефончиков — для них раз плюнуть. И между прочим, заметьте, что сделано это не раньше и не позже, а именно сейчас, когда боевиков, как реальной военной силы, можно сказать, теперь не существует. Остаются террористические акты. И ведь как просто! Находишь лопуха, всучиваешь ему полтонны гексагена и просишь доставить по адресу. Земляк, отвези моему брату сахар, мне некогда, выручай! Ему, лопуху, есть-пить надо, детей кормить надо, а заработать негде. Он и рад стараться. А потом можно на весь мир кричать, что люди не щадят себя за поруганную веру, пачками идут записываться в камикадзе. Кстати, камикадзе — японское изобретение, а вовсе не мусульманское. Ну как вам версия?

— Плоско, — сказал Федотов. — Невыразительно и недоказуемо. Признаться, я ожидал от тебя большего.

— А большое всегда начинается с малого. И потом, если я попробую раздвинуть рамки этой картины, вы опять станете обзываться. Скажете, что я фантазер и доморощенный философ.

— Да уж, — со странной усмешкой согласился генерал. — Фантазер… Знаешь, я никогда не думал, что слишком богатое воображение — вещь заразная.

— А кто заболел? — с живым интересом спросил Иларион.

— Друг твой, — ответил Федотов, по-прежнему криво улыбаясь и задумчиво глядя в стакан с вином, — Мещеряков.

— Кто?!

— Вот-вот, — сказал генерал, — я тоже удивился. Смотришь на него вроде Мещеряков. А как закроешь глаза и начнешь слушать, сразу же возникает ощущение, что никакой это не Мещеряков, а самый настоящий Забродов. Такое несет, что у меня последние волосы на голове дыбом становятся.

— Он уже вернулся? — оживился Забродов. — И даже не позвонил! Вот ведь евин какой!

— Во-первых, до тебя было не дозвониться, — заметил Федотов. — А во-вторых, он уже снова уехал. Ты не спрашиваешь куда, но я тебе скажу: он отправился проверять свои… гм… предположения.

— И что же это за предположения?

— Я бы хотел, чтобы ты мне сам об этом рассказал, — ответил генерал. А я послушаю, сравню твой бред с бредом Мещерякова и сделаю выводы. Отправная точка — вот этот телефон. И не стесняйся, дай себе волю.

— Мир сошел с ума, — сказал Забродов. — Скоро вы, товарищ генерал, начнете на совещаниях цитировать Омара Хайяма. Все помешались на Японии, даже президент России занимается дзюдо… Ну хорошо. Если мы с вами решили не стесняться, обвиняя японцев во всех смертных грехах, то я вам так скажу. Японцы — народ древний и нами, европейцами, совершенно непонятый. Мы никогда и не пытались их понять. А зачем? Страна маленькая, населена второсортными азиатами… Мы их сначала растоптали, а потом уж стали снисходительно отдавать должное их архитектуре, поэзии и искусству. Любить нас — я имею в виду европейцев и вообще всех, кроме населения. Японских островов, — им не за что. Амбиций у них всегда хватало. Микроскопическая Япония в два счета построила целую империю, а как только она окрепла и заявила о себе как о великой державе, Россия и Америка навалились на нее всей своей мощью и раздавили к чертовой матери. Потом, конечно, та же Америка накормила их, обогрела и щедро сыпанула деньжат, полагая, вероятно, что японцы ей будут за это по гроб жизни благодарны. С виду это так и есть, а что там у них на самом деле в головах, никто не знает. Японцы хитры, терпеливы и упорны и действуют очень тонко, в духе нынешнего времени и своих тысячелетних традиций. Вы заметили их манеру доводить все, за что они берутся, до полного совершенства? Не спеша, вдумчиво, с полным проникновением в суть предмета… Будь у них побольше территории и природных ресурсов, они давно диктовали бы свою волю всему миру — негромко, очень вежливо и непреклонно. Они и так успешно соперничают с Америкой в области экономики. А про их технологии я вообще не говорю. А терроризм… Тут то же самое, что с нашими Курилами. Кому выгодно, чтобы Америка бомбила афганские горы? Это ведь, по сути, все равно что швырять в талибов мешки с деньгами. Кому выгодно, чтобы Израиль насмерть грызся с Палестиной? Кому выгодно, чтобы Ирак сидел в блокаде и ждал, когда американцы закончат с талибами и возьмутся за него? В принципе, мы тоже могли бы извлечь из этого выгоду, но у нас — Чечня, мы сами по уши в дерьме…

— Одним словом, Япония — центр международного терроризма, — ядовито констатировал генерал.

— Вы сами просили не стесняться. И потом… Помните эти кадры, где самолеты таранят небоскребы? Какое качество картинки! Какая режиссура! Случайные прохожие засняли все любительскими камерами — японскими, кстати, — и все равно зрелище получилось потрясающее, словно эту сцену долго репетировали. По зрелищности, как мне кажется, это превзошло все голливудские фильмы-катастрофы, вместе взятые. Говорят, что за штурвалами тех «Боингов» сидели арабы. Что ж, очень может быть что и сидели. Но я не верю, что они могли спланировать это без посторонней помощи. Арабы — просто массовка, которой руководил очень талантливый режиссер. Это сделал поэт и художник с безупречным вкусом. И очень грамотный к тому же.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы знаете, что я хочу сказать. Эти небоскребы построил японец. Они были рассчитаны на столкновение с самолетом. Это знали все — точнее, все, кому было не лень поинтересоваться этим вопросом. И кстати, столкновение как таковое они выдержали, хотя в те годы, когда создавался проект, таких тяжелых машин еще не было. Дело не в массе, а в топливе, из-за которого потекли несущие конструкции. Топлива было слишком много, потому что эта модель «Боинга» — военный самолет, переделанный в пассажирский лайнер. Тут нужно было все очень тонко рассчитать — не измыслить, не сочинить и не спланировать, а именно рассчитать, имея на руках всю техническую документацию и на небоскребы, и на самолет. Вы помните, как талибы взрывали у себя каменных будд? Сколько они с ними мучились, бедняги, сколько извели взрывчатки, сколько времени потратили на каких-то древних истуканов! А все потому, что считать они умеют только на пальцах.

— Бен Ладен — образованный человек, — заметил Федотов. — И потом, неувязочка у тебя получается. Мусульмане взорвали буддистских истуканов, а японцы им после этого помогают? Странно.

— Хороша помощь, — усмехнулся Иларион. — Смотрите, что получается. Вы сами сказали, что бен Ладен — образованный человек и вообще не дурак. И что он делает, этот умник с университетским образованием? Он наносит очень чувствительный удар Америке, причем так, что всем сразу становится понятно: это его рук дело. После чего спокойненько сидит в своей афганской резиденции и ждет, когда ему на голову посыплются бомбы. Это, по-вашему, умно? А по-моему, гораздо умнее натравить арабов на Америку, чтобы Америка потом сровняла с землей талибов, которые взорвали этих пресловутых каменных идолов. Весь мир стоит на ушах, кровь рекой, горы превращаются в щебень, а кто-то спокойненько сидит на татами, читает стихи и попивает сакэ под шелест бамбуковой рощи…

Забродов замолчал и занялся сигаретой. Генерал откусил кусочек шашлыка, рассеянно пожевал и проглотил без видимого удовольствия. Горбанев вдруг шумно вздохнул и встал.

— Ты куда? — спросил у него Федотов.

— За водкой, товарищ генерал, — честно ответил майор. — Это дело надо того… Сволочь ты, Иларион, — добавил он, обращаясь к Забродову. — У меня прямо мурашки по коже. Знаешь, почему я в Бога не верю? Потому что до него не допрыгнуть. Как ни пыжься, все равно никогда в жизни ты его не достанешь. А как было бы славно взять его за бороду и спросить: это что? это чего такое в твоем хозяйстве творится, а? почему? это план у тебя такой или просто руки не доходят?

— Послушайте, что несут ваши подчиненные, товарищ генерал, — сказал Забродов. — Во-первых, мистицизм и, во-вторых, богохульство. Осторожнее, Слава. За мистицизм тебя могут попереть из спецназа, а за богохульство придется отвечать на том свете. И потом, Господь Бог здесь ни при чем. Это его оппонент старается, поверь.

— Мне от этого не легче, — проворчал Горбанев. — Оппоненту тоже рога не обломаешь.

— А посему, сын мой, — нараспев проговорил Забродов, — покайся в своих грехах и продолжай делать свое дело с именем Господа на устах. Ступай же с миром, православный воин, и постарайся не напиваться.

— Аминь, — добавил генерал Федотов.

— Тьфу, — сказал Горбанев и, широко шагая, направился к грубо сколоченному дощатому столу, возле которого стоял привезенный из города ящик водки, точнее, то, что от него осталось.

Глава 3

Сверкающая лаком стрекоза вертолета с прозрачной плексигласовой головой, кренясь на борт, описала дугу над зеркалом Токийского залива и пошла на снижение Господин Набуки Синдзабуро перевел взгляд на берег, но это не принесло облегчения: стеклянные стены небоскребов горели ослепительным светом, множа отражения восходящего светила, которое с незапамятных времен было символом его родины. Господин Набуки слегка поморщился и, вынув из кармана своего дорогого европейского костюма темные очки, неторопливо водрузил их на нос. Он не любил небоскребы, и не только потому, что в солнечный день их зеркальные стены слепили глаза. Небоскребы были символом мощи и процветания, но эта была не та мощь и не то процветание, о которых стоило бы мечтать и к которым стоило стремиться. Да, это был символ, но символ чуждый, навязанный извне и с радостью принятый теми, кто отвернулся от прошлого и не думал о будущем, обитая в сытом и благополучном настоящем.

Глядя на приближающиеся токийские небоскребы, господин Набуки с грустью думал о том, как редко в наше время людям доводится видеть звезды. Днем им мешает солнце, ночью — электрические огни городов и полыхающее неоновое зарево реклам. Днем и ночью нами владеет суета, думал господин Набуки. Нас призывают зарабатывать и тратить, тратить и зарабатывать, как будто именно в этом и заключается смысл жизни. Когда-то все было не так. Когда-то такие понятия, как долг, честь, величие, воспитание, совесть наконец, были доступны каждому. Теперь они превратились в пустой звук, и начни я, к примеру, разговаривать о величии и долге со своим секретарем, этим хлыщом Томосавой, он посмотрит на меня как на сумасшедшего. Да, именно так он на меня и посмотрит. Старик совсем выжил из ума, решит он и начнет потихоньку подыскивать себе новое место работы подальше от господина Набуки, который на старости лет начал заговариваться.

«Я просто немного устал, — подумал господин Набуки. — И даже, пожалуй, не немного. Я очень устал, но это не означает, что Набуки Синдзабуро больше ни на что не годен. Управлять людьми — тяжкий труд. Еще тяжелее управлять людьми так, чтобы они об этом даже не догадывались, но я справляюсь с этим уже не первый десяток лет. Да, я устал, но уходить нельзя. Кому я передам дело всей жизни? Мой долг еще не отдан, сделаны только первые шаги. Как все-таки недолговечно человеческое тело! В тот самый момент, когда твой разум становится по-настоящему зрелым и ты обретаешь возможности, о которых раньше не мог даже мечтать, этот морщинистый мешок с костями отказывается тебе служить, потому что он, видите ли, устал и хочет покоя. Разве с таким помощником можно совершить по-настоящему большое дело? Если бы в молодости я знал, что так будет, я просто убил бы себя, чтобы не видеть всего этого. Но молодость горяча и самоуверенна. Молодому человеку всегда кажется, что впереди у него целая вечность, которой он волен распоряжаться по собственному усмотрению. А вечность на поверку оказывается совсем короткой, но, когда ты это осознаешь, бывает уже поздно: жизнь прошла, а дело, которому ты ее посвятил, не сделано даже наполовину. И все-таки я многого достиг, особенно в последнее время. И теперь, когда солнце моей жизни склоняется к закату, могу с гордостью оглянуться назад и сказать: да, это сделал я. Не погиб, как мои друзья, и не зарезал себя, как Мисима, которого никто не понял и который вынужден был мучиться, пока перетрусивший адъютант трижды неудачно пытался нанести последний милосердный удар. Я сумел избежать соблазна мученической смерти на глазах у равнодушной толпы, и теперь мне есть чем гордиться. В конце концов, даже если не найдется никого, кто продолжил бы мое дело, я все равно умру спокойно: я сдержал клятву.»