— В каком смысле?

— У девушек сейчас другие кумиры.

— Да, брат, плохо твое дело. Киркоров-то повыше. Значит, с тем, чтобы подарить миру гения, пока загвоздка?

— Пока. Но это дело времени.

— Может, ты все-таки вылезешь? А то ведь мир может так и не дождаться твоего подарка.

— Что вы меня все пугаете, гражданин начальник… Могу я хотя бы узнать, что вы такое затеяли? Как непосредственный участник готовящегося действа…

— Можешь, друг Василий. Сейчас поедем на одно болото и вытащим из него утонувшую машину.

— И что?

— И посмотрим, что в ней есть.

— Труп?

— Я слышал, кто-то вырос чуть ли не в прозекторской.

— Я просто спросил.

— Да нет, вряд ли там есть труп. Хозяина машины убили в другом месте. Нам нужно попытаться найти то, что он вез.

— А что он вез?

— Кабы знать…

— Интересное кино, — сказал Вася-«Леннон». — Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что… А где это ваше болото?

— Недалеко от одного дачного поселка… Ты про Рахлина слыхал?

— Про генерала? Слышал… Это что же получается — мы туда едем?

— Туда.

— То-то я сразу подумал: чушь какая-то, жена генерала застрелила… Вот оно что.

— Голова, — похвалил Илларион. — Кстати, голова, у тебя как с сигаретами?

— Последняя.

— А у меня и того нет. Вон магазин. Я схожу за сигаретами, а ты будь хорошим мальчиком и ничего не трогай.

— Хорошо, папочка…

— Если позвонят, — кивнул Илларион на лежавший поверх приборного щитка телефон, — трубку не бери. Пусть думают, что я умер.

— Пусть думают. А позвонить можно? Надо одну встречу отменить.

— А ты говоришь, что девушки не любят.

— Должен же я что-то говорить!

— И то верно. Только лишнего не говори.

— Обижаете, гражданин начальник.

— А ты не обижайся… На обиженных воду возят.

— А кто обижается?

Илларион остановил машину и скрылся в магазине. Его спутник набрал номер и минуты две беседовал с какой-то Лялей в своей обычной шутовской манере. Пока он этим занимался, мимо медленно проехала милицейская машина. Головы сидевших в ней гаишников как по команде повернулись в сторону «лендровера». «Леннон» обворожительно улыбнулся им и приветственно помахал рукой. Гаишники отвернулись, и «луноход», фыркнув, набрал скорость и свернул за угол.

Когда Илларион вернулся, «Леннон» все еще болтал, оживленно жестикулируя. Увидев Забродова, он сделал в его сторону извиняющийся жест и быстро закруглил разговор.

— Все, малыш, — сказал он, — мне пора. Целую в попку. Сама ты дурочка.

Он отключил телефон и с немного виноватым видом вернул его Иллариону.

— Все зло в мире от женщин, — оправдываясь, сказал он. — Во всяком случае, почти вся нервотрепка. И подавляющее большинство бессмысленных вопросов, добавил он, подумав.

— Например? — спросил Илларион, запуская двигатель и отъезжая от тротуара.

— Например: куда ты едешь? Или: а зачем тебе туда надо? Что может быть бессмысленнее этих вопросов после того, как я сказал, что у меня неотложное дело? Отвечаю сразу: бессмысленнее этих вопросов может быть только вопрос, есть ли у меня другая женщина.

— По-моему, вполне естественный вопрос, — пожал плечами Илларион.

— Я где-то читал, что то, что наиболее естественно, наименее всего приличествует существу, наделенному разумом… Я не говорю, что этот вопрос неестествен. Я говорю, что он бессмыслен: если у меня есть другая, я этого не скажу, а если я скажу, что нет, мне не поверят… Так какой смысл спрашивать?

— Резонно. Так что же ты ответил?

— Что у нее красивые глаза.

Илларион рассмеялся. Мимо тянулись бесконечные пригороды, микрорайоны, глухие заборы ремонтных мастерских и непонятных заводов, проложенные поверху теплотрассы и трубопроводы — пыльная изнанка большого города, вечно замусоренное царство плохо налаженного транспорта и ежедневной восьмичасовой каторги, отбываемой ради московской прописки. Несмотря на ранний час и начало рабочей недели, навстречу то и дело попадались подвыпившие работяги.

— На работу, как на праздник, — прокомментировал «Леннон». — Мой папахен тоже всю жизнь так проработал: наденет спецовку, нарисуется перед мастером, а потом через дыру в заборе и — к пивной бочке. В обед, само собой, чего покрепче, ну а после работы — святое дело…

— И что?

— И ничего. Возвращался с работы — мы тогда недалеко от железной дороги жили — и шагнул прямо под электричку. Когда мы за ним в морг приехали, от него все еще водкой разило… Или мне тогда показалось?

— Думаю, показалось, — сказал Илларион. — И как вы с матерью это пережили?

— Ну, праздновать мы, конечно, не стали — неудобно все-таки. Но вздохнули посвободнее. Мне тогда уже пятнадцать было, все понимал. В этом возрасте все все понимают.

— А теперь?

— А теперь я часто думаю: отчего он так пил? Это понятно, что алкоголик, но с чего-то же он начал. Что-то его толкнуло. Мать говорила, что лет до тридцати он в рот не брал. Может быть, это какая-то генетическая программа, и я через пару лет тоже сопьюсь?

Город как-то незаметно сошел на нет, и вокруг привычно замелькали неброские подмосковные пейзажи, тут и там испохабленные следами разумной деятельности царя природы. Илларион с легкой тоской подумал о том, что всего несколько дней назад он спокойно ехал на рыбалку, знать ничего не зная ни о полковнике Се-верцеве, ни, тем более, о капитане Рябцеве с майором Жангалиевым. Сорокину с коллегами придется капитально перешерстить свое ведомство, подумал он. Да и Мещеряков без дела не останется. Кто-то ведь Северцева на меня навел… А еще было жаль озера — о том, чтобы продолжать как ни в чем не бывало ловить там рыбу, не могло быть и речи. Придется поискать другое место.

Мелькнул указатель, и Илларион свернул на проселочную дорогу. Вскоре за полосой кустарника, тянувшейся вдоль дороги, блеснула стоячая вода. Забродов снизил скорость, внимательно вглядываясь в придорожные кусты, но нужное ему место заметил не он, а «Леннон».

— Похоже, это здесь, — сказал он, указывая на участок живой изгороди, где листва слегка пожухла и казалась какой-то примятой.

Илларион остановил машину и вышел на дорогу. Да, похоже, так оно и есть: кора кое-где ободрана, несколько тонких стволюв сломано — кто-то явно потрудился здесь, придавая им вертикальное положение… Со сноровкой бывалого лесовика он проскользнул сквозь путаницу ветвей и увидел болото. В глаза ему бросилась лежавшая неподалеку длинная жердь, вырубленная совсем недавно, от силы три-четыре дня назад. Толстый ее конец был покрыт присохшей тиной.

Илларион поднял жердь и стал прощупывать ею трясину. До дна он не достал, во в одном месте жердь уперлась во что-то твердое.

— Есть, — сказал он «Леннону», который с треском, как танк, продрался сквозь кусты и теперь балансировал на самом краю болота, нелепо размахивая руками в попытке удержать равновесие. — Метра полтора.

Протянув руку, он не дал своему попутчику последовать за «опелем» Алехина и вернулся к машине. Забродов развернул «лендровер» носом к кустам и, отпустив тормоз укрепленной на переднем бампере лебедки, потянул прочный стальной трос к тому месту, где в трясине лежала машина убитого капитана.

— Искупаться не желаешь? — спросил он у «Леннона», который с глубокомысленным видом тыкал шестом в трясину. — Впрочем, лучше я сам. Подержи-ка.

Он отдал «Леннону» пистолет и, держа трос в руке, полез в болото. Над поверхностью стоячей воды с радостным плотоядным звоном взвились полчища комаров.

— Вот черт, — сказал Илларион. — Про них-то я и забыл. Слушай, Василий, ты можешь подстрелить комара влет?

— Влет не могу, — вздохнул «Леннон». — Вот когда сядет, тогда пожалуйста. Только они почему-то так и норовят сесть вам на голову. Стрелять?

— Не стоит. Все равно патронов не хватит.

Илларион погрузился в болото с головой и, орудуя на ощупь, обвязал тросом задний бампер «опеля». Вязкая тина затрудняла движения, и он провозился дольше, чем рассчитывал. Наконец он с помощью «Леннона» выбрался на берег.

— Водяного вызывали? — спросил он.

— Похож, — подтвердил друг Василий. — Ну просто вылитый.

Илларион снова продрался сквозь кусты, подумав мимоходом, что еще немного, и он протопчет здесь вполне приемлемую тропу, и включил лебедку. Двигатель заныл, трос натянулся, и тяжелый «лендровер» вдруг пополз по дороге к стене кустов, в которой исчезал вибрирующий трос — болото ни в какую не желало расставаться со своей добычей. Илларион помянул господа бога и запрыгнул в кабину, обильно пачкая сиденье вонючей болотной жижей. Врубив заднюю передачу, он стал отрабатывать назад. Колеса «лендровера» с ощутимым усилием вцепились в дорогу, пробуксовали, снова схватились за грунт — и болото уступило. Оставшийся на краю трясины «Леннон» разразился приветственными криками, увидев, как перепачканный тиной и увешанный, словно сигнальными флажками, длинными прядями болотной травы трос медленно пополз из воды.

Илларион остановил машину, пока она не свалилась в болото с противоположной стороны насыпи — теперь вполне хватало лебедки. Его беспокоило только одно — как бы бампер «опеля» не оторвался. Лезть в болото по второму разу ему не хотелось.

Вскоре раздался громкий плеск и новый взрыв приветственных кличей — это из воды показался багажник «опеля». В кустах машина снова застряла, и «ленд-ровер» юзом потащило вперед. Илларион выключил механизм лебедки, намертво застопорив трос, — вытаскивать «опель» на дорогу не было никакой необходимости. Вооружившись отверткой, он снова нырнул в кусты.

Из «опеля» потоками хлестала грязная вода. Жидкая грязь плыла по корпусу миниатюрными потоками, стекала по наклонной плоскости капота, стремясь вернуться в родную стихию. Иллариону приходилось видеть, как поднимали из болота затонувший в сорок третьем году танк — это было очень похоже. Только, подумалось ему, если тайник на месте, то эта машина гораздо более взрывоопасна, чем любой старый танк с двойным боекомплектом.

— И что теперь? — поинтересовался «Леннон», опасливо подходя поближе.

— Теперь самое интересное, — пообещал Илларион, ставя «опель» на ручной тормоз.

Хлюпая грязью, он залез в воняющую болотной гнилью кабину и запустил руку под сиденье водителя, почти не сомневаясь в том, что сейчас его схватит за палец какой-нибудь застрявший здесь рак. Рака, однако, там не оказалось, а вот тайник был на месте. Ловко, на ощупь орудуя отверткой, Илларион снял прикрывавшую углубление стальную пластинку, отбросил в сторону введенное Алехиным новшество резиновую прокладку — и нащупал пальцами квадратик твердой пластмассы с металлическим диском посередке. Он не ошибся в своих предположениях — это и в самом деле была дискета.

Алехин устроил тайник словно нарочно с расчетом на долгое пребывание под водой — резиновая прокладка не пропустила вовнутрь ни капли. Илларион не знал, способна ли вода повредить дискету, но мысленно все же поблагодарил капитана за предусмотрительность. Он засунул драгоценный кусок пластмассы в карман и вылез из машины.

— Ну что? — спросил «Леннон», который, как ни старался, не смог ничего разглядеть из-за спины Забродова.

— Есть, — сказал Илларион. — Теперь надо быстренько сматывать удочки, пока не приехали другие рыбаки.

Он отвязал от бампера трос и отпустил ручной тормоз. Ржавый серебристый «опель» с полминуты постоял, словно раздумывая, а потом его колеса начали медленно, лениво вращаться — и он с негромким всплеском снова окунулся носом в болото.

— Вот и все, — сказал Илларион. — Молодец, капитан.

Он прихлопнул на щеке комара и повернулся к дороге. Теперь в комариный звон вплелась новая нота — где-то недалеко басовито рокотал мощный двигатель.

— Пошли, друг Василий, — сказал Илларион. — Надо освободить дорогу, не то этот тракторист нам головы пооткручивает.

Он сделал шаг и снова прислушался. Звук двигателя был знакомым до боли, но это не было тарахтенье трактора. Илларион вслушался более внимательно и хлопнул себя по лбу, попутно убив еще одного комара. Этот звук ни с чем нельзя было спутать: характерно подвывая на подъемах, к ним на большой скорости приближался бронетранспортер.

Илларион в три прыжка добрался до дороги и высунул голову из кустов. Это действительно был бронетранспортер, а за ним, предусмотрительно прячась за широкой бронированной кормой, в клубах поднятой тяжелой машиной пыли нырял с ухаба на ухаб шестисотый «мерседес» черного цвета. Илларион разглядел, что номерные знаки на нем есть, и мысленно поздравил Северцева с этим приобретением. В том, что это именно Северцев, Илларион не сомневался. «Петру Владимировичу» явно в срочном порядке потребовалась дискета. Зачем она ему именно сейчас, Илларион не знал, но догадывался: пауки начали жрать друг друга. Северцев крепко споткнулся на нем, и сейчас, видимо, пытается либо упрочить свое положение, либо утянуть за собой того, кто стоит над ним.

Теперь, когда рокот двигателей не приглушали кусты и плеск воды, он стал гораздо громче. Илларион понял, что действовать нужно очень быстро. Махнув рукой «Леннону», он метнулся к «лендроверу», на ходу подхватив конец троса — сматывать его не было времени. Он зашвырнул трос в окно кабины и плюхнулся в натекшую с его одежды лужу посреди водительского сиденья. Рядом упал на сиденье «Леннон»: воинственно сверкающие очки, спутанная грива, оскаленные в полубезумной усмешке зубы, в поднятой руке поблескивает вороненым стволом пистолет — гангстер, да и только, полусумасшедший террорист из голливудского боевика.

Илларион развернул машину, проехав правой парой колес по кустам, и рванул в сторону дачного поселка. В зеркало он увидел, что «мерседес», объехав неуклюжую тушу бронетранспортера, вырвался вперед и быстро сокращает расстояние, отделявшее его от «лендровера». Когда до него оставалось метров двадцать, «Леннон» вдруг по собственной инициативе высунулся в окно по пояс и пальнул по «мерседесу» из пистолета. Он, конечно, не попал — «лендровер» мотало по ухабам, как лодку в штормовом море, — но «мерседес» вильнул в сторону и немного отстал.

— Побереги патроны, — посоветовал Илларион.

— Что? — не расслышал тот.

— Патроны, говорю, береги! — крикнул Илларион.

— Для себя, что ли?

— Эх, товарищ Краузе! — процитировал Илларион любимую фразу из «Двух товарищей». — Патрон для вас и у красных найдется!

Это немедленно подтвердилось — из окна «мерседеса» тоже кто-то высунулся, опасно свесившись наружу, и дал очередь из автомата. Одна из пуль зацепила наружное зеркало со стороны водителя, и оно брызнуло во все стороны тучей мелких осколков.

— Вот сволочь, — пожаловался «Леннону» Забродов. — Я же его только месяц назад поменял, пятнадцать долларов отдал — нестандартное, говорят. Вот сволочь!

«Сволочь» выстрелила снова, на этот раз менее удачно: «мерседес» мотнуло на чудовищном ухабе, и пули ушли в придорожные кусты впереди и справа, только брызнули на дорогу состриженные листья и ветки. «Леннон» опять высунулся в окошко и выстрелил. Было ли это слепое везение, или этот волосатый умник и впрямь оказался неплохим стрелком, Илларион не знал, но автоматчик выронил оружие на дорогу и выпал следом. Некоторое время он волочился по дороге, зацепившись ногой за боковую кромку окна, но в конце концов упал и замер, прокатившись несколько метров. Шедший по пятам за «мерседесом» БТР резко вильнул, объезжая тело.

«Мерседес» еще немного сбавил скорость, снова пропуская бронетранспортер вперед. Пулемета на бронетранспортере не было, но из верхнего люка уже показалась голова в танковом шлемофоне и ствол автомата. «Леннон» снова выстрелил, и Иллариону почудилось, что он увидел белую искорку рикошета, на краткий миг вспыхнувшую на глухой зеленой лобовой броне. Человек с автоматом на секунду втянул голову в плечи, но тут же распрямился и выволок автомат из люка. Илларион перестал смотреть в зеркало и сосредоточился на дороге: пулю на подлете все равно не увидишь.

Болото по обеим сторонам дороги внезапно кончилось, местность стала постепенно подниматься, и Илларион подумал было рвануть напрямик через поля, но тут же отверг эту мысль: от «мерседеса» он бы таким способом ушел наверняка, но у бронетранспортера проходимость выше, чем у любого джипа, так что не было шансов убежать от него по бездорожью.

Впереди предстоял сравнительно ровный участок грунтовки, на котором можно было бы использовать преимущество «лендровера» в скорости, и Илларион вдавил педаль газа до пола. Автомобиль с ревом рванулся вперед, полускрытый клубами пыли гробоподобный корпус бронетранспортера в зеркале заднего вида начал быстро уменьшаться. И тут сзади прогремела еще одна очередь, и «лендровер» завилял по дороге, теряя управление, тяжело осев на левое заднее колесо.

Илларион вцепился в руль и сбросил скорость, пытаясь удержать сбесившуюся машину, не дать ей перевернуться. Бронетранспортер приближался с пугающей быстротой. Наконец «лендровер» косо остановился поперек дороги. Илларион вытолкнул «Леннона» из машины. Тот остановился возле дверцы, поднимая пистолет навстречу приближающемуся бронированному мастодонту, но Забродов вывернул оружие из сопротивляющихся пальцев и сильно толкнул попутчика в сторону придорожных зарослей.

— Беги, дурак!

«Леннон» растерянно оглянулся и нырнул в кусты. Илларион бросился в другую сторону. Сзади резко затормозил, присев на передние колеса, подъехавший бронетранспортер. Илларион оглянулся — и тут нога его потеряла опору, и он, ломая кусты, с треском покатился в овраг. Он сгруппировался, изо всех сил стараясь не потерять пистолет с двумя последними патронами, но его голова с глухим стуком вошла в соприкосновение со стволом березы, шершавым и очень твердым.

Он пришел в себя и некоторое время лежал, не открывая глаз и пытаясь определить, где он и что происходит вокруг. Сквозь сомкнутые веки в глаза светило солнце, превращая темноту в красноватый туман. Где-то совсем рядом мерно клокотал на холостых оборотах мощный двигатель, распространяя сильный запах бензинового перегара. Илларион понял, что лежит на дороге, и пистолета при нем нет.

У самого лица под чьими-то подошвами заскрипел мелкий гравий.

— Товарищ полковник, — позвал голос, — он, по-моему, очухался.

В лицо Забродову выплеснули примерно полведра воды, и он, поняв, что притворяться дальше бессмысленно, открыл глаза. Над ним стоял солдат в замасленном комбинезоне с ведром в руках. С края ведра, сверкая на солнце, срывались капли. Илларион сел, прислушиваясь к своим ощущениям. Он констатировал несколько незначительных ушибов, не имевших никакого значения. По-настоящему беспокоила только голова, гудевшая, как пчелиный улей. «Хорошо приложился», подумал он.

Его грубо подняли на ноги и развернули лицом к бронетранспортеру. Он увидел вокруг четверых людей в военной форме и шлемофонах с короткоствольными автоматами наизготовку, и одного в штатском, тоже вооруженного автоматом. Илларион решил, что это водитель «мерседеса». Прямо перед Забродовым стоял Северцев с уже знакомым Иллариону «кольтом» в опущенной руке.

— Не делай глупостей, Забродов, — сказал Северцев. — Честно говоря, не ожидал тебя здесь встретить, но я очень рад. Тем более, что ты, похоже, уже сделал за меня всю работу. Сам отдашь дискету, или нам поискать?

Илларион окинул сборище ироническим взглядом.

— А не маловато вас? — спросил он.

— Я же говорю, не думал, что свидимся, — словно оправдываясь, объяснил Северцев. — И потом, не заговоренный же ты. Тебе ведь одной пули под завязку хватит.

Он сделал знак, и автоматчики, передернув затворы, навели стволы на Иллариона. До кустов было метра три, и на дороге стояли двое с автоматами. Северцев махнул пистолетом в сторону Иллариона, и тот, кого Забродов принял за водителя, осторожно двинулся к нему, предусмотрительно положив автомат на броню БТРа.

Северцев тоже поднял пистолет, направив его в лоб Иллариону.

— Пожалей человека, Забродов, — сказал он. — Если что, пристрелим обоих, так что не делай рефлекторных движений. А ты иди, иди, — сказал он замедлившему шаг водителю, — поторапливайся. Я ведь могу и с тебя начать, не сомневайся.

Водитель нерешительно приблизился и, видя, что Илларион стоит спокойно, вполне профессионально обыскал его, почти сразу же выудив дискету из заднего кармана джинсов.

— Аккуратнее, — сказал ему Илларион, — щекотно.

Водитель посмотрел на него, как на идиота, и протянул дискету Северцеву.

— Какая небрежность, — сказал полковник, убирая дискету во внутренний карман пиджака. — Хранить такую ценную вещь в заднем кармане брюк!

— Ну, — сказал ему Илларион, — я ведь тоже не рассчитывал на встречу именно здесь и именно сейчас.

— Ты сильный противник, капитан, — сказал полковник. — С тобой было интересно.

— Да, — сказал Илларион, — со мной не соскучишься.

Ему было все равно, что говорить. Он тянул время, даже не зная толком, на что именно рассчитывает. Ждать помощи было неоткуда. На секунду он пожалел, что отобрал у «Леннона» пистолет. Ему вдруг представилось, как вот сейчас, сию минуту из кустов раздается выстрел, Северцев складывается пополам, держась за простреленное брюхо, а он под шумок линяет в другую сторону…

Все это, конечно, глупости, бесплодные фантазии, но привычка не сдаваться до последнего была у Забродова в крови, и именно поэтому не кто-нибудь, а он первым заметил облачко пыли, приближавшееся к ним со стороны шоссе. Это, конечно, вряд ли была подмога, но ехавший в сторону дачного поселка автомобиль мог на какое-то время отвлечь внимание автоматчиков. Этим можно было бы воспользоваться, но до прибытия автомобиля нужно дожить, и потому Илларион прилагал все усилия, чтобы превратить тривиальный расстрел в задушевную беседу.

— Чем больше я на тебя смотрю, капитан, — сказал Северцев, — тем больше жалею, что мы не сошлись характерами. Мне было бы очень приятно с тобой поработать.

— Может быть, еще не все потеряно? — спросил Илларион, незаметно косясь в ту сторону, где уже можно было различить отблески солнца на лобовом стекле.

— Ну-ну, — сказал Северцев, — не надо портить впечатление. Мне-то показалось, что ты умеешь достойно проигрывать.

— Достойно проигрывать — тут большого ума не требуется, — проинформировал полковника Илларион. Он уже видел, что со стороны шоссе приближается грузовик. Для этого необходимо лишь хорошее воспитание. Вот достойно выигрывать — на это надобно уменье…

— …И слух совсем не ваш, — продолжил цитату Северцев. — Ты хочешь сказать, капитан, что я выиграл не совсем честно? Так имей в виду, что на это мне глубоко плевать. Победителей не судят.

— Хозяин, — сказал шофер, — сюда идет какой-то грузовик.

— Уберите оружие, — приказал полковник. — Я надеюсь, — повернулся он к Иллариону, — что ты не станешь выкидывать опасных для здоровья номеров.

— Как знать, — дружески улыбаясь, сказал Илларион.

Теперь было отчетливо видно, что к ним приближается грузовой «урал» повышенной проходимости с затянутым брезентовым тентом кузовом. Илларион потихоньку размечтался о том, что вот сейчас этот «Урал» резко затормозит рядом и из кузова посыплются до боли знакомые фигуры в камуфляже и черных трикотажных масках, закрывающих лицо…

Поравнявшись с бронетранспортером, «Урал» резко затормозил, подняв в воздух облако пыли, и из-под тента горохом посыпались автоматчики в камуфляже и черных масках. Илларион в этот момент всерьез задумался о том, не стал ли он в результате смертельного риска кем-то вроде волшебника, способного простым напряжением воли вызывать из небытия самые различные предметы. Например, машины со спецназовцами.

Автоматчики окружили присутствующих плотным кольцом. Глаза, смотревшие сквозь прорези масок, были глазами людей, в рабочее время абсолютно лишенных чувства юмора. Илларион посмотрел на Северцева и остался весьма доволен цветом его лица. В кабине «урала» открылась дверца. Илларион перевел взгляд туда и решил, что в его способности к материализации предметов есть какой-то серьезный изъян: из запыленной кабины на дорогу выпрыгнул генерал армии Драчев собственной персоной. Генерал был одет по-домашнему фривольно: форменные брюки с лампасами, форменная же рубашка без погон и галстука и плешь, прикрытая длинной редкой прядью волос там, где россияне привыкли видеть фуражку с двуглавым орлом.

Генерал подошел к своему референту, игнорируя Забродова. Илларион еще раз оглядел плотное кольцо автоматчиков и, как грамотный человек, занял позицию пассивного наблюдения. Пауки жрали друг друга, и оставалась тень надежды на то, что о нем попросту забудут — других шансов в этой ситуации не было. Мимоходом Илларион отметил, что водителю «мерседеса» успели вполне профессионально и непонятно когда и как разбить физиономию, а экипаж БТР, оказывается, уже лежал на дороге в классической позе: ноги шире плеч, руки за голову, носом в гравий.

Спецназ бывает разный, назидательно сказал себе Илларион, стоя на солнцепеке под дулами автоматов. Даже у МВД есть свой спецназ, так что парни в масках могли оказаться кем угодно. К своей более чем вероятной смерти Забродов относился вполне философски: в конце концов, за время своей службы он мог погибнуть тысячу раз и давно свыкся с мыслью, что смерть от старости ему не грозит.

— Что, Северцев, — сказал своему референту генерал, — не ждал? А я, понимаешь, думаю: надо бы полковнику помочь, чего он тут один в болоте ковыряется. А ты, оказывается, сам справился. Молодец, полковник, хвалю. Давай сюда дискету-то, а то, неровен час, потеряешь. Только не говори, что ее нет, сказал он, увидев, что полковник начал открывать рот. — Жарко, ребята нервничают. А ну как кто-нибудь ненароком пулю в затылок влепит? Или, того хуже, захочет с твоей бормашиной поиграть. Думаешь, ты один такой затейник?

Северцев гулко сглотнул набежавшую слюну, демонстрируя полное неумение достойно проигрывать. Наблюдая за ним, Илларион неторопливо размышлял о тщете человеческих усилий. Впрочем, то же можно было отнести и к генералу, только Северцев уже начал прозревать, а генералу до этого было еще весьма далеко — он торжествовал победу над своим подчиненным и плевать хотел как на восточную, так и на западную философские системы.

— Ну, — сказал генерал, и Северцев дрожащей рукой протянул ему дискету.

— Молодец, полковник, — сказал генерал, убирая дискету в карман. — Что значит, для себя человек старался. Шлепнуть бы тебя, — неожиданно добавил он безразлично-тусклым голосом, — да мараться неохота. Тебе и так не позавидуешь.

Несмотря на то, что генерал почти дословно процитировал артиста Евгения Леонова в роли матерого уголовника, Илларион не находил его смешным. Генерал был страшен, как оборотень в момент перерождения. Размышления Забродова прервал один из приехавших с генералом спецназовцев, который прибежал с той стороны, где сиротливо раскалялся на солнце северцевский «мерседес», и протянул генералу большой конверт из плотного картона. Генерал заглянул в конверт и вынул оттуда магнитофонную кассету.

— Любимые мелодии? — спросил он у полковника.

Илларион посмотрел на Северцева и поспешно отвел глаза: на полковника было жалко смотреть. Тем не менее, тот собрался с духом и довольно твердо сказал:

— Никак нет, товарищ генерал. Это коиия вашего досье. В случае моей внезапной смерти или исчезновения, а также в случае ареста оригиналы этих записей будут переданы в прокуратуру.

— Это наши с тобой разговоры, что ли? — вполне равнодушно спросил генерал.

— Совершенно верно.

Генерал помолчал, рассеянно похлопывая по конверту ладонью.

— Ты прапорщика Калищука знаешь? — спросил наконец он. — Должен знать. Такой усатый… начальником охраны у тебя на даче работает.

— Не может быть… — прохрипел Северцев.

— Еще как может, — уверил его генерал. — Оригиналы эти самые прямо сейчас горят в твоем камине — замерз прапорщик Калищук, греется. Так что, полковник, езжай домой и жди звонка из прокуратуры. А лучше сделай, как я советовал стреляйся к чертовой матери. Это, по крайней мере, красиво.

Он немного помолчал и вдруг сказал с доверительной интонацией, от которой Иллариона перекосило:

— А ведь я тебе, братец, доверял. Занесся ты не по чину, вот и результат. Жаль. Когда я еще себе путного помощника подберу?

Он направился к машине, совсем не по-генеральски помахивая конвертом, на который бедняга Северцев возлагал такие надежды, но вдруг остановился и оглянулся на Иллариона.

— Это тот самый спецназовец? — спросил он.

Северцев молча кивнул, не в силах выдавить из себя ни звука.

— Отведите в сторонку и шлепните, — распорядился генерал и полез в кабину грузовика. — И побыстрее, у меня дел по горло.

— Отделение, в машину, — скомандовал один из людей в масках и толкнул Иллариона стволом автомата: — Пошли.

Они скрылись в кустах. Через минуту там прогремела короткая очередь, и вскоре спецназовец тенью выскользнул на дорогу, не задев ни одной ветки. Пройдя мимо столбом стоявшего посреди дороги Северцева, как мимо пустого места, он рывком вскинул тренированное тело в кузов «урала», откуда уже протянулись ему навстречу готовые помочь руки. Мощный грузовик взревел двигателем, неуклюже развернулся на узкой дороге, мимоходом подвинул бампером загораживавший проезд «мерседес» — зазвенело разбитое стекло, заскрежетал сминаемый металл — и, поднимая пыль высокими колесами, покатил в сторону шоссе.

Распластанные на дороге люди в замасленных комбинезонах встали и молча полезли в бронетранспортер. Водитель, часто шмыгая разбитым носом, задним ходом подогнал изувеченный «мерседес» к сгорбленной фигуре хозяина, по-прежнему понуро маячившей посреди дороги. Северцев молча сел в машину, и та, дребезжа смятым крылом, тоже двинулась в сторону шоссе.

До шоссе полковник не доехал. Он застрелился на два километра южнее того места, где незадолго до этого по его приказу был убит капитан армейской разведки Алехин. Он не выбирал место специально — просто вставил в рот дуло подобранного на дороге армейского «кольта», который кто-то небрежно выкинул из кузова отъезжавшего «урала», и спустил курок. Оглянувшийся на звук выстрела водитель затормозил так резко, что шедший следом бронетранспортер с грохотом смял багажник «мерседеса». Водитель, распахнув дверцу, выпустил на волю свой ранний завтрак, состоявший из куска ветчины с черным хлебом, двух сваренных вкрутую яиц и трех чашек растворимого кофе. После этого он вышел из машины и целеустремленно зашагал через расстилавшиеся до самого горизонта поля, кое-где оживленные темными островками перелесков. Его никто не задерживал, и обнаружить его впоследствии так и не удалось: видимо, он и в самом деле знал, куда шел.

Бронетранспортер немного сдал назад, объехал развалину, бывшую когда-то шикарным автомобилем, и на предельной скорости вернулся в воинскую часть.

«Урал» повышенной проходимости, в кабине которого сидел генерал Драчев, остановился в полукилометре от того места, где грунтовка впадала в шоссе, как ручей в полноводную реку. На обочине дороги стоял человек в выцветших джинсах и черной футболке с изображением черепа, скалившегося на фоне американского флага. Это был волосатый очкарик, больше всего смахивавший на покойного Джона Леннона.

Он стоял на обочине, задрав тощую руку в универсальном жесте. Водитель «урала» даже не посмотрел в его сторону, но генерал вдруг сказал:

— Останови.

Водитель едва удержался от того, чтобы пожать плечами, но машину остановил. «Леннон» подбежал к пассажирской дверце кабины, но генерал кивнул в сторону кузова. Очкарик резво метнулся туда, ухватился за задний борт и, подтянувшись, заглянул в кузов.

— Оба-на, — сказал он.

Из кузова протянулось не меньше десятка рук. Ухватив «Леннона» за одежду, они втащили его под тент, и машина тронулась. Вскоре она достигла окраины Москвы и затерялась в ревущем транспортном потоке. Водитель тихо матерился, лавируя среди легковушек, хозяева которых плевать хотели на правила и ехали кто как хотел. Каждый раз, помянув чью-нибудь мать, он осторожно косился на генерала, но тот никак не реагировал на явное нарушение субординации, занятый еобственными мыслями. В руке генерал все еще держал объемистый конверт из плотной бумаги, а в левом нагрудном кармане его форменной рубашки лежал квадратный кусочек черной пластмассы с металлическим диском в центре. Лицо генерала сохраняло привычную кислую мину, но в душе он улыбался — старые счета были, наконец, закрыты, и теперь можно было со спокойной душой приступать к реализации новых планов. Планы у генерала были далеко идущие.

Глава 12

Утро выдалось хлопотным, но это были вполне нормальные хозяйственные хлопоты, к которым прапорщик воздушно-десантных войск Федор Аристархович Калищук привык и относился не то чтобы положительно, но и без ярко выраженных отрицательных эмоций. Во всяком разе, по сравнению с тем бардаком, который творился на вверенном ему объекте минувшей ночью, это были семечки.

Прапорщик был кадровым военным и не зря носил голубой берет, что позволяло ему в полной мере оценить залихватскую дерзость проведенного ночью штурма. Он не верил в Бога, но, убедившись предварительно в том, что вокруг нет посторонних глаз, вознес к небу коротенькую благодарственную молитву. Он благодарил Всевышнего за то, что руководивший ночной атакой спецназовец, похоже, совсем не жаждал крови и разрушений. Он хотел лишь умыкнуть у полковника свою бабу, что и сделал с минимумом энергозатрат. Его профессионализм вызывал уважение прапорщик отлично понимал, что, руководи штурмом он сам или кто-нибудь из его бывших коллег и сослуживцев, охрану дачи вырезали бы подчистую или просто забросали бы гранатами, а от дома не оставили бы камня на камне. Нападавшие явно творили здесь, что хотели, и прапорщик в который уже раз порадовался тому, что хотели они немногого.

— Слава те, господи, — без затей сказал он, глядя в безоблачное небо. — . Надо бы тебе свечку, что ли, поставить. Хороший ты мужик. Понимающий.

Он немного подумал. Молитва получалась какой-то уж чересчур неформальной. Если предположить, что Бог на небе все-таки есть, то такого нарушения субординации он мог и не стерпеть. Если же его все-таки, согласно уставу, в наличии не имеется, то и молиться некому, и, значит, прапорщик Калищук попусту теряет время, разговаривая с загрязненной отходами промышленного производства атмосферой. Терять время попусту Федор Аристархович не любил, а уж навлекать на себя неудовольствие начальства — и подавно, поэтому, покопавшись в засоренной похабными анекдотами и параграфами Устава Внутренней службы памяти, он неумело перекрестился и сказал самое религиозное из всех известных ему слов:

— Аминь.

У поваленных ворот возились пятеро рядовых. Там скворчала и посвечивала бело-голубым огнем электросварка и громыхали стальные листы: солдаты варили новые ворота взамен изуродованных мебельным фургоном. Ими командовал тщедушный, задерганный и всего, даже собственных солдат боящийся лейтенант с эмблемами военного строителя на погонах. Был он мал ростом, узок в плечах и краснонос видно, что пьяница конченый. Недаром до сих пор лейтенант, хоть и лет ему, видать, под сорок. Он петухом прыгал вокруг лениво копошащихся рядовых, что-то вопя сорванным голосом, — рядовые спокойно посылали его по матушке, продолжая тянуть волынку. Спешить им было, конечно, некуда, разве что в вонючую свою казарму. Как человек Федор Аристархович их отлично понимал, но, пока ворота не стали куда следует, душа его была не на месте.

Поэтому он неторопливо, вразвалочку подошел к устроившимся на третий в течение последнего часа перекур воинам и, поправляя на плече ремень автомата, миролюбиво спросил:

— Что, бойцы, притомились?

— Так точно, товарищ прапорщик, — скаля лошадиные зубы, сказал стриженный под машинку рыжий говноед. Говорил он, не вынимая сигареты из толстых веснушчатых губ, сильно щурясь, чтобы дым не ел глаза. — Солдат спит, а служба идет.

— Давайте-ка за работу, ребята, — все еще миролюбиво сказал Калищук. — Вот закончите — тогда курите, сколько влезет. Может, и по сто грамм найдется. Только сначала работа.

— Работа, товарищ прапорщик, не это самое, — снова оскалился рыжий, — как стояла, так и будет стоять. А по сто грамм я бы и сейчас не отказался.

В следующую секунду он уже с воем катался по траве, обеими руками держась за свои драгоценные побрякушки. Прапорщик Калищук в последний миг сдержал силу второго удара, и тяжелый десантный ботинок вместо того, чтобы сломать подонку челюсть, лишь легонько толкнул его в конопатую рожу.

— Вставай, пидорюга, — ласково сказал прапорщик, — и бегом работать. Прыжками. Чтоб через час все было в ажуре. Я доступно излагаю?

— Д-д-да, — проныл рыжий, лихорадочно копошась в траве в безуспешных попытках подняться.

— Не понял, — сказал Калищук, толкая его ботинком в грудь.

Рыжий без сопротивления повалился на спину, словно набитое соломой чучело, и, глядя снизу вверх преданными глазами, выдавил:

— Виноват. Так точно. Есть закончить работу.

Калищук сплюнул в сторонку, не отводя от рыжего внимательных глаз, разгладил согнутым указательным пальцем пышные усы и, круто повернувшись на каблуках, все так же неторопливо зашагал прочь, по дороге сильно задев плечом стоявшего с разинутой пастью красноносого лейтенанта. Позади затрещала электросварка.

Прапорщик окинул территорию хозяйским взглядом. Он служил здесь далеко не первый год и знал эту кухню как свои пять пальцев. Дела здесь творились разные, но об этом он предпочитал не думать: его дело маленькое — не пропускать на территорию посторонних и следить за внутренним порядком. Платили за это прилично, да еще появился в последнее время приработок на стороне, о котором хозяин знать не знал, а кабы узнал, не сносить бы Федору Аристарховичу головы. Конечно, то, чем он в последние месяцы зарабатывал себе лишнюю сотню-другую долларов в неделю, было не слишком красиво по отношению к хозяину, но прапорщик оправдывал себя соображениями субординации и воинской дисциплины. Хотя, конечно, полковнику Северцеву он был обязан многим.

Он невольно вспомнил неожиданно охватившее его чувство леденящего, сковывающего по рукам и ногам ужаса. Такого не было даже тогда, когда у него не раскрылся парашют, и он несколько сот метров камнем падал вниз, пока не вспомнил о запаске. А в тот раз не было никакого парашюта. Был приказ командования, в котором черным по белому была прописана верная смерть от чеченской пули.

Он не мог сказать ни тогда, ни сейчас, откуда взялась такая твердая уверенность в том, что его непременно убьют. Он просто знал это, знал наверняка, как и то, что жена, крашенная в платиновый цвет стерва Машка со своей роскошной задницей не будет долго горевать о погибшем герое и двое детей ее не остановят. Знающие люди подсказали: запишись на прием к Северцеву, объясни ситуацию детки, мол, то да се, мать-старуха… ну, а дальше по обстановке. Только учти, он дорого берет.

Так он и поступил. Пришлось продать новенький «москвич» и выскрести до дна все Машкины заначки — скандал был на весь дом, но широкий офицерский ремень, как всегда, решил дело. Северцев оказался мужиком понятливым: Калищук не успел произнести и половину заготовленной речи, а полковник уже встал из-за стола, выдвинув пустой ящик, и отошел к окну полюбоваться пейзажем. Вдоволь насмотревшись, он вернулся за стол, проверил, не появилось ли чего в ящике, пересчитал то, что там, оказывается, и в самом деле появилось, кивнул и пообещал, что вопрос будет решен в течение суток. А потом предложил возглавить службу охраны у него на даче: там, мол, бывают весьма большие люди и даже иностранные делегации, и нужен серьезный человек, а главное — заслуживающий полного доверия.

Так и началось. Машка быстро притихла, потому как Федя взамен проданного отечественного драндулета вскорости приобрел лаково сверкающий джип и деньги приносил домой совсем не прапорщицкие и, коли уж на то пошло, так, пожалуй, даже и не генеральские. Стерва или не стерва, а была Машка по-своему очень даже не глупа, так что в доме воцарились армейский порядок и культ горячо любимого кормильца-мужа, что и требовалось доказать. Задницу свою и прочие разные прелести она теперь подставляла без всегдашних ядовитых комментариев и по первому требованию. А когда требование не поступало, то, опять же, не лезла в глаза и тихо занималась своими делами — перекрашивала по сотому разу ногти на руках и на ногах и трепалась по телефону, попутно нанося значительный урон мировым запасам шоколада и спиртных напитков. Дети росли, ни в чем не зная отказа, ходили в престижную школу и выглядели там не хуже других. Короче, Федя Кали-щук уверенно встал на обе ноги и уже начал было чувствовать себя человеком, но, как говорится, недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал…

Нет, хозяин, Дмитрий Антонович тоже был сволочью изрядной, и никакой такой личной привязанности прапорщик к нему не ощущал. Но уж чего бы он никогда по своей воле не стал делать, так это стучать на хозяина его кисломордому шефу. Не стал бы — да вот пришлось.

Генерал нашел его в выходной. Калищук прогуливался от пивного павильона к кафе «Улыбка», где предполагал пополнить запас оптимизма и жизненных сил: в «Улыбке» этого добра было навалом, продавали и так, и навынос круглые сутки. Рядом вдруг тормознул длинный, как товарный вагон, матово-черный лимузин, электрический подъемник плавно опустил тонированное стекло, и прапорщик увидел вечно недовольную физиономию поверх золотого генеральского погона.

— Вот что, прапорщик, — без вступления сказал генерал. — Я тут просматривал твое личное дело. Ты, как я погляжу, везунчик — в Чечню не попал, а там, между прочим, до сих пор стреляют. Надо, братец, чтобы ты кое-что для меня сделал…

Работать на двух хозяев оказалось совсем не хлопотно, тем более, что генерал от него не требовал ничего, кроме информации, а платил хорошо. Постепенно Калищук привык к такой жизни и уже воспринимал ее, как нечто вполне нормальное и само собой разумеющееся. Правда, в последнее время ему стало казаться, что оба его хозяина как-то уж очень разошлись, целиком погрузившись в большую игру и наплевав даже на те немногие правила, которыми та могла похвастаться. Но и Федор Аристархович давно уже был не тот., что раньше. Были у него теперь и запасные документы, и валютный счет в банке, про который не знала ни одна сволочь, и купленная на чужое имя квартирка в провинции, и даже запасная жена на первое время. А ночной штурм северцевского замка был, по мнению Федора Аристарховича, первым звоночком к отправлению. Он сбежал бы с давшего течь корабля уже давно, если бы не боялся, что его исчезновение в разгар ремонтных работ будет замечено. На планомерное отступление требовалось время.

Между тем на вверенную его попечению территорию пожаловал участковый мент в чине старшего лейтенанта. Приехал он явно без большой охоты. Прапорщик встретил его у ворот, угостил сигаретой и поинтересовался, зачем тот пожаловал. С уважением посасывая «Кэмел», старлей объяснил, что кто-то из жильцов поселка накатал в участок целую «телегу» по поводу имевшей место сегодняшней ночью автоматной стрельбы, каковая доносилась с дачи полковника Сёверцева.

Калищук пригласил старлея войти, усадил его за столиком в беседке и мигнул ребятам. Ребята моментально организовали ледяную водочку и все, что к ней полагается. Участковый для вида поотнекивался, но в конце концов сдвинул на затылок фуражку, обнажая потный незагорелый лоб. Через полчаса он уже горячо соглашался, что да, в поселке живут сплошные козлы, которые не понимают, что если у одного из ребят день рождения, то надобно же дать салют из всех стволов; что, конечно же, выпить в день рождения — святое дело, а тут уж недалеко и до сломанных ворот и простреленного забора; что, в самом деле, раз никто не пострадал, то и жаловаться не на что и не о чем тут говорить; и что, наконец, прапорщик Федя Калищук лучший его друг и отец родной.

Нагруженный двумя бутылками водки и пакетом импортной снеди в ярких упаковках, мент отбыл, с видимым усилием взобравшись в кабину своего «уазика». Вопрос был исчерпан, а тем временем воины под руководством своего красноносого полководца приладили на место ворота и в течение получаса, работая с похвальным усердием, в пять кистей замазали их черной краской. Калищук проверил работу, скупо похвалил и вынес семь бутылок водки — по одной на брата и две лейтенанту, раз уж он так страдает без цирроза печени. Один из подчиненных прапорщика выгнал из гаража микроавтобус и повез эту банду туда, откуда они приехали.

Калищук как раз стоял на подъездной дорожке, задумчиво разглядывая ворота, когда в кармане комбинезона запищал телефон. Звонил генерал Драчев.

— Калищук?

— Так точно, товарищ генерал.

— Где твой полковник?

— Не могу знать, товарищ генерал. Укатил куда-то на своем «мерее». С собой взял двоих в штатском, но с автоматами.

— Интересно… Чем он там вообще у тебя сегодня занимался?

— Утром что-то делал с магнитофоном — кажись, переписывал что-то. Мне показалось, что я слышал ваш голос.

— Вот мухомор, — сказал генерал. — Он меня, выходит, записывал.

— Похоже на то, товарищ генерал.

— Вот что, прапорщик: надо эти кассеты найти и уничтожить. Сжечь, например, чтоб ни сантиметра пленки не осталось. Полковника своего не бойся, он погорел, как швед под Полтавой. Сделаешь и беги оттуда куда глаза глядят. Он тебя искать не станет, не до тебя ему будет. Только кассеты сначала уничтожь, не то я тебя, засранца, из-под земли достану.

— Как можно, товарищ генерал. Все будет в лучшем виде.

— Смотри у меня… Порядок-то навел там у себя?

— Какой порядок?

— Уставной. А то твой полковник мне нынче жаловался, что у вас всю ночь какие-то неуставные взаимоотношения творились: не то вы кого-то трахали, не то вас…

— А, это… Так точно, товарищ генерал, было дело. Уже все в порядке.

— Зря старался, прапорщик. Никому это теперь не надо, вот разве что новый хозяин порадуется. Так, говоришь, полковник уехал?

— Так точно.

— И давно?

— Да уж порядком. Часа два, наверное, прошло, не меньше.

— Ладно, прапорщик, действуй. Думаю, я твоего полковника вот-вот повстречаю. Привет передать?

— Как хотите… Виноват. Не могу знать, товарищ генерал!

— Передам… Отбой.

Прапорщик вошел в дом и направился к кабинету хозяина. Кабинет оказался запертым на ключ. Калищук только хмыкнул — будучи начальником охраны, он единственный во всем доме имел дубликаты ключей от каждой двери. Мелодично позвенев связкой, он выбрал нужный и отпер дверь.

Войдя, прапорщик быстрым взглядом пробежался по периметру кабинета, обставленного импортной офисной мебелью. Калищуку новая мебель нравилась: во-первых, она была красива, а во-вторых, удобна во всех отношениях. Все поверхности легко просматривались, стеклянные дверцы шкафов ничего не скрывали.

Прямо на письменном столе полковника стоял большой двухкассетный «Панасоник». Прапорщик подошел поближе и заглянул в кассетоприемники. Оба были пусты, чего и следовало ожидать. Собственно, прапорщик был уверен, что если на кассетах было записано что-то важное, то они должны находиться в сейфе. По кабинету он шарил просто на всякий случай.

Ключа от своего сейфа Северцев ему, конечно же, не доверял, но Калищук был стреляным воробьем и давным-давно изготовил себе дубликат, о котором хозяин понятия не имел. До сих пор прапорщик ни разу не пользовался этим ключом, и вот теперь этот момент настал.

Когда дверца сейфа открылась, прапорщик первым делом увидел сложенные стопкой кассеты — всего их было четыре. Еще здесь были доллары — тысяч пять, не больше. Как видно, Северцев хранил их здесь, чтобы иметь под рукой в случае непредвиденных расходов. Калищук решил, что сейчас как раз такой случай, и спокойно прикарманил деньги — раз генерал сказал, что Северцеву они больше не нужны, значит, так оно и есть.

Больше в сейфе ничего интересного не обнаружилось. Федор Аристархович постоял некоторое время, разглядывая кассеты. Он никогда не считал себя мастером интриги, всегда предпочитая простые решения вроде сломанной челюсти или отбитых гениталий, но в данном случае идея лежала на поверхности и ее следовало всесторонне обмозговать. Генерал явно боялся этих кассет, а значит, они могли послужить неплохим залогом его, Калищука, безопасности. Вероятно, хозяин тоже намеревался использовать их таким же образом, но что-то у него там не задалось генерал оказался совсем не таким чурбаном в погонах, каким мнил его полковник Северцев, да и со временем у полковника вдруг оказалось туго. Этот спецназовец здорово урезал отведенные товарищу полковнику сроки, и Калищук снова покачал головой, дивясь удачливости невзрачного с виду мужика, которого привез давеча этот слизняк Рябцев.

Но думать сейчас следовало не о спецназовце, а о кассетах, по-прежнему лежавших на полке открытого полковничьего сейфа. Можно было, выполняя приказ, уничтожить кассеты, заслужив тем самым благодарность генерала. Калищук подергал себя за ус, с сомнением качая головой. Ему почему-то казалось, что в сложившейся ситуации благодарность может выразиться в довольно странной форме. Преданный или не преданный, прапорщик Калищук генералу нужен не был: у того хватало своих холуев, а прапорщик знал слишком много. Получалось, что кассеты нужно взять себе и со временем осторожно проинформировать об этом товарища генерала.

Была еще и третья возможность — самая, пожалуй, соблазнительная в том смысле, что для ее осуществления ничего не требовалось предпринимать. Кассеты можно было оставить там, где они лежали, аккуратно закрыть сейф, запереть кабинет, выйти за ворота и бежать на заранее подготовленные рубежи. Если кассеты останутся у Северцева, то пусть эти два волка грызутся в свое удовольствие; если же они попадут в руки милиции или прокуратуры, то и в этом случае прапорщику Калищуку ничто не грозит: его-то имя на кассетах вряд ли упоминается.

Было, правда, и здесь одно «но»: а что, если оба его хозяина выйдут сухими из воды? Они начнут искать беглого прапорщика каждый по своим каналам, а эти двое будут, пожалуй, пострашнее любой прокуратуры… Нет, кассеты следовало взять. В случае чего, Северцев ему за это спасибо скажет: подстраховал, мол, в трудный момент, выручил.

Прапорщик решительно выгреб из сейфа кассеты и распихал по карманам. Было бы неплохо их прослушать, но это еще успеется — сейчас Федор Аристархович чувствовал, что надо поторапливаться. Он закрыл сейф, запер кабинет двумя оборотами ключа и спустился в гараж для автомобилей обслуживающего персонала, где стоял его «чероки». Устроенные по последнему слову техники ворота послушно поползли вверх, стоило нажать кнопку на пульте дистанционного управления. Прапорщик едва справлялся с нетерпением, наблюдая за тем, как неторопливо расширяется щель дневного света между бетонным полом гаража и нижней кромкой ворот. Наконец ворота поднялись — и Кали-щук дал газ.

Два охранника откатили в стороны тяжелые свежеокрашенные створки наружных ворот.

— Я в город, — бросил им Калищук. — Лыков за старшего.

Когда знакомый забор скрылся за поворотом, прапорщик подумал, что стоило, возможно, предупредить ребят, чтоб рвали отсюда когти, но только пожал плечами: да какое ему, в сущности, до них дело? Пусть выбираются, как хотят. Старик Дарвин был прав: выживает сильнейший, а недоумкам туда и дорога.

И потом, что им грозит? Они же пешки, болванчики с автоматами, военные, которые служат там, куда направит командование. Направило командование караулить дачу, вот они и караулили. Направило бы дерьмо возить — возили бы как миленькие. Так что с них и взятки гладки.

Выехав на шоссе, прапорщик почему-то свернул не к Москве, а в прямо противоположном направлении. В Москве ему теперь было совершенно нечего делать, а все, что могло пригодиться в «загробной» жизни, он вот уже неделю возил в машине — и, выходит, не зря.

Джип несся по шоссе, на сиденье справа от Калищука тихо побрякивали кассеты. Ему пришло в голову, что времени на их прослушивание у него теперь предостаточно, да и места лучшего не найдешь, сколько ни ищи. Он на ощупь взял первую попавшуюся из четырех кассет и скормил ее магнитоле. Скрытые под черным пластиком передней панели динамики заговорили голосами его погоревших боссов. Калищук закурил и стал слушать, не отрывая глаз от дороги и время от времени покачивая головой в невольном удивлении, потому что то, что он слушал, было гораздо увлекательнее любой радиопостановки.

Мещеряков непроизвольно широко зевнул и, спохватившись, запоздало прикрыл рот ладонью — бессонная ночь уже давала о себе знать. Сидевший во главе стола генерал Федотов с интересом посмотрел на него, подавшись вперед грузным телом.

— Соскучился, полковник? — осведомился он.

— Виноват, товарищ генерал. Просто ночью поспать не удалось.

— И где ж тебя черти носили? — Радушно осведомился генерал. — жена за порог, а тебя уже и след простыл. Не мальчик уже, кажется. Или ты как в поговорке седина в бороду, а бес в ребро?

— Да какой там бес, — махнул рукой Андрей. — У меня и бороды-то нет…

Он замялся. Участники оперативного совещания во главе с генералом заинтересованно смотрели на него, ожидая продолжения и втихаря радуясь паузе совещания у генерала Федотова всегда проходили напряженно, и генерал любил в целях разрядки устраивать подобные лирические отступления. Андрей был не против, но именно сейчас он не знал, что сказать генералу. Сидевшие за столом люди были давними друзьями и коллегами, которых за долгие годы совместной службы Мещеряков привык воспринимать как свою вторую семью, и он непременно выложил бы все прямо при них, если бы не помнил все время, что кто-то из них двурушничал, работая на Северцева.

Генерал подождал еще пару секунд и, кажется, понял, в чем дело. Он быстро закруглил совещание, тем более, что все основные вопросы были уже решены и разговор последние десять минут велся в основном о мелочах.

— Все свободны, — сказал Федотов. — Мещеряков, задержись.

Коллеги, выходя из кабинета, посылали полковнику иезуитски-сочувственные взгляды и молчаливые напутствия: кто-то сделал почти незаметный, но очень неприличный жест весьма натуралистического свойства, кто-то, косясь на генерала, поднял на уровень плеча сжатый кулак — дескать, но па-саран… Генерал перекладывал на столе бумаги, старательно делая вид, что ничего не замечает.

— Кофейку не хочешь? — спросил генерал, когда за последним из его подчиненных закрылась дверь.

— Не откажусь, — сказал Мещеряков, массируя ладонью лицо. — Извините, товарищ генерал. Всю ночь не спал, устал, как собака, а у вас тут кресла мягкие…

— Стареешь, Мещеряков, — сказал генерал и распорядился по селектору насчет кофе. — Может, коньячку?

— На службе… — с сомнением протянул Андрей.

— Не пудри мне мозги, полковник. Будто я не знаю, что ты в сейфе у себя хранишь. Тебе какого: такого, как у тебя, или моего?

— Даже марку знаете, — покачал головой Андрей.

— Работа у нас с тобой такая, товарищ полковник. Так какого тебе?

— Лучше вашего.

— Губа не дура. А откуда ты знаешь, что мой лучше?

— Работа такая, товарищ генерал.

Генерал хмыкнул и полез в тумбу своего огромного письменного стола. Пожилая секретарша принесла кофе и тихо удалилась, неслышно ступая по толстому, но уже порядком вытертому ковру. Тишину нарушало только мерное тиканье больших напольных часов черного дерева, стоявших в углу кабинета. Пока генерал колдовал под столом, Мещеряков еще раз с наслаждением зевнул, едва не вывихнув челюсть.

Генерал вынырнул, наконец, на поверхность и поставил на стол бутылку и две коньячные рюмки. Андрей посмотрел на этикетку и понял, что не прогадал: коньяк и впрямь был отменный. Генерал наполнил рюмки.

— Или тебе в кофе? — спохватившись, спросил он.

— Никак нет, — ответил Мещеряков. — Что касается коньяка, тут я сторонник раздельного питания.

— Правильно, — одобрил генерал, — нечего добро переводить. В кофе мы потом еще нальем.

Они выпили коньяк и принялись за кофе.

— Докладывай, — сказал Федотов. — Где тебя по ночам носит? Я так понимаю, что все же не у бабы. И, кстати, как продвигается твое служебное расследование?

— Насчет расследования пока глухо, товарищ генерал, — признался Мещеряков. — Боюсь, что нашего стукача мы возьмем только тогда, когда Северцев нам его назовет. Вообще, создается впечатление, что контакт между ними был разовый других утечек информации мне обнаружить не удалось.

— Так может, и нет никакого стукача?

— А откуда у Северцева информация по Забродову?

— Тоже верно. Боюсь только, что в таком случае этот гад так и останется безнаказанным. Как я понял, Северцева голыми руками не возьмешь.

— Как сказать, товарищ генерал. Я ведь сегодня ночью был у него в гостях…

— Посмотрите на него! — воскликнул генерал. — Сидит тут, пьет натуральный кофе из генеральских запасов, наливается дорогим коньяком и утаивает ценную информацию!

— Да ничего я не утаиваю, а что до коньяка, то можно было бы и повторить.

— Ты ж на службе, — заметил генерал, опять наполняя рюмки.

— А мне положен отгул за сверхурочную работу, — ответил Мещеряков.

Они выпили по второй, и Мещеряков подробно описал события минувшей ночи, старательно обходя всякие упоминания о мебельном фургоне и его пассажирах.

Генерала, однако, было не так-то просто провести.

— Подожди, подожди, — сказал он. — Это что же, вы втроем штурмовали дачу?