– Это как сказать. У пенсионера, между прочим, генерал, время летит очень быстро, день улетит – не заметишь. Дел, как выяснилось за сорок четыре года, у меня накопилась прорва.

– Ну, это понятно. У всех нас есть дела, до которых не доходят руки.

– Не хочешь вернуться к нам назад?

– В прежнем качестве – нет.

– Значит, подумывал все-таки о возвращении?

– Сегодня утром я вспоминал Акима. Помните его, генерал?

– Как не помнить!

– И мне стало тревожно. Подумал, не дай бог дожить до таких лет живым и невредимым.

– А что ж тут страшного?

– Страшно то, что люди, знавшие тебя, не знают, жив ты или нет. Вот вы, например, знаете, где Аким сейчас, чем занимается?

– Знаю. Иногда мы к нему обращаемся за консультациями.

– Эти консультации в самом деле нужны или просто так, для отвода глаз, чтобы успокоить старика?

– Половина на половину. Ты же понимаешь, Илларион, что старик есть старик. Его можно выслушать, но слушаться не стоит. В Чечню его не пошлешь, в Таджикистан тоже, но советы дает толковые. Он всех знает, всех помнит. У нас для тебя есть серьезная работа.

– Специально для меня подыскивали, чтобы без дела не сидел? – поинтересовался Забродов.

– Мужик ты, Илларион, сложный, с тобой тяжело.

– А без тебя еще тяжелее, – сказал генерал Глебов, поддержав своего товарища.

– Я слушаю. Какая у вас для меня работа?

– Для начала, Илларион, мы хотели заручиться уверенностью, что в ближайшие пару дней ты будешь в Москве и мы сможем тебя найти.

– Чтобы встретиться? – спросил Илларион.

– Встретиться, поговорить. Дело серьезное, и здесь, за столом, нам не хочется портить тебе праздник.

– Какие-то неприятности?

– Ты же знаешь, Илларион, если к тебе обращаются за помощью, значит действительно неприятности.

– Ни в какие грязные дела, генерал, я больше не полезу.

– Не хочешь, не берись, – сказал Глебов, – пусть другие дерьмо разбирают, а ты будешь в белых перчатках и в белом смокинге на белом коне разъезжать.

– Тоже неплохо, – улыбнулся Илларион, – всю жизнь об этом мечтал. Красиво жить, красивая женщина рядом, и никаких неприятностей.

– Так не бывает.

– Знаю, – ответил Илларион, – но помечтать не вредно. Сегодня день удался безо всякого дерьма.

– По-моему\", Илларион, все твои дни рождения удавались, разве что, кроме того, в горах, когда нас накрыли душманы.

– О, да, о том дне рождения вспоминать не хочется. Сколько же это мне было?

– Сколько тебе было, – сказал генерал Глебов, – могу сказать точно: тридцать два. Как сейчас помню, ты тогда пошутил, что год остался до возраста Христа.

Но как видишь, ты пережил критический возраст, да и мы все – твои гости, живы.

– Не все живы, генерал, много наших и там осталось.

– Много, много.., лучше об этом не вспоминать.

– Вот и я говорю. Не хочется опять во все это окунаться.

– Но согласись, Илларион, сорок четыре года – это не тот возраст, когда можно начинать новую жизнь, не так уж много осталось.

– Кто знает, – Илларион опять улыбнулся, – сколько кому всевышний отмерил. Вот Аким жив.

– Но он новую жизнь не начал. Он по-прежнему ваш, спит и видит, что его позовут, и он опять будет заниматься тем, к чему привык и что знает. Ты же профессионал, Илларион, не зря же к тебе прилипли клички Инструктор, Ас? От них ты никуда не денешься, о тебе же в ГРУ легенды ходят, хотя многие и не знают, что Ас – это ты, Илларион Забродов.

– Наверное, генерал, им это знать не положено по уставу.

– Наверное, не положено.

Даже среди рослых и сильных мужчин майор Лев Штурмин выделялся и шириной плеч и ростом, и огромными кулаками, похожими на качаны капусты.

Правда, держался он среди полковников и генералов довольно-таки застенчиво, словно стеснялся своей силы.

Он походил на огромного породистого пса, который вдруг оказался в стае менее рослых собратьев и не изъявляет желание стать их вожаком.

Пил он немного, а вот закусывал с аппетитом. Единственным недостатком Льва Штурмина было то, что он много курил. Создавалось впечатление, что зажженная сигарета приросла к его пальцам, и он с ней не расстается. Никто из присутствующих не видел, как он прикуривает, как выбрасывает окурок – дымил непрерывно.

Забродов подошел к нему, убедившись, что генералы заняты разговорами, и махнул рукой Мещерякову.

Тот, извинившись перед Болотовой, с которой пытался кокетничать, подошел к двум мужчинам. Он уже догадался, о чем пойдет разговор.

– Ну, что, Лев, он с тобой уже поговорил? – кивнув на Забродова, произнес Мещеряков.

– Нет, полковник.

– Ну, тогда я скажу, если Илларион такой нерешительный. Ты же понимаешь. Лев, генералам сделать это легко: отдал приказ, поставил подпись на бумаге и механически ты оказываешься на месте Иллариона – на месте инструктора.

Забродов согласно кивнул и улыбнулся.

– А ему вы предлагали вернуться? – поинтересовался Штурмин.

– Не согласился, так что вся надежда на тебя.

– Место не сладкое, – произнес Лев Штурмин.

– Да, Лев, не сладкое, – согласился Забродов.

– Наверное, если бы было хорошее, ты бы не ушел с него.

– Да нет, Лев, дело не в этом. Уходить надо всегда чуть раньше нужного, чтобы о тебе пожалели.

– Вот это-то и плохо. Я-то понимаю, – негромко говорил майор Штурмин, – я не смогу заменить на этом месте Забродова.

– А вот он так не считает, – вклинился, перебивая майора, полковник Мещеряков и, тронув за плечо Иллариона, посмотрел ему в глаза, дескать, что молчишь, давай, поддержи меня.

Забродов только пожал плечами:

– Решать, в конце концов, Штурмину. А я даже советовать ничего не хочу.

– Как это не хочешь? Ты же сам мне сказал, что лучшей замены, чем Штурмин, не видишь.

– Я не вижу. Но я – это одно, а те ребята, – Забродов кивнул головой в сторону сгрудившихся у костра, – у них свои интересы, свои мысли.

– Да-да, Штурмин, – заговорил Мещеряков, обращаясь к майору по фамилии, – ты мужик бывалый, как раньше говаривали, вся грудь в крестах и голова пока не в кустах, а на плечах.

– Медали – это одно, – рассудительно произнес Штурмин, – ордена, медали, благодарности… Да, я хлебнул, на пятерых хватит. Но одно дело, самому действовать, а совсем другое – учить. Там отвечаешь за них.

– А что, разве ты не отвечал за своих парней?

– Отвечал, конечно, – произнес Лев, – но они были не моими учениками, их Забродов до этого натренировал. И случались моменты, когда я видел, его ребята знают побольше меня. Но мало того, что знают, а и умеют побольше.

Подобная похвала грела душу Иллариону Забродову, но он продолжал сидеть на краю деревянной скамьи с непроницаемым лицом. Выражение было таким, словно разговор полковника и майора его абсолютно не касался, словно он сидит на троллейбусной остановке, а рядом с ним беседуют два посторонних человека.

Вот сейчас подъедет троллейбус, с шумом откроется дверь, он войдет, возьмется рукой за поручень и лишь увидит, как за стеклом спорят двое мужчин, каждый из которых по-своему прав, у каждого есть свой резон.

– Ну, что ты молчишь, черт тебя подери, Илларион? – уже начал злиться и нервничать Мещеряков.

– Ты же сам понимаешь, не хочу я, чтобы человек не по своей воле, а приказом…

– Так и я же не отдаю приказ. Зато ты его можешь убедить.

– Лев, я тебя убеждаю, – улыбнулся Илларион и, подняв правую руку, поводил перед лицом Штурмина. – Смотри внимательно на мои пальцы, смотри на кончики пальцев, – говорил Илларион вполне серьезным тоном, которому трудно было не поддаться.

Хохот разбирал Штурмина, но он продолжал сидеть с непроницаемым лицом. И вдруг почувствовал, что у него начинает кружиться голова, словно бы гипноз и в самом деле подействовал, и он вот-вот грохнется с лавки прямо на землю.

– Кончай, Илларион! Шаман чертов! В самом деле, голова кругом пошла.

– Я его убедил, – замогильным голосом произнес Илларион, и его правая рука застыла уже перед лицом Мещерякова.

– Пошел к черту! – крикнул полковник ГРУ Мещеряков, схватив Иллариона за руку, положил ладонь на стол, придавил сверху кулаком.

– А, Мещеряков, боишься! Не любишь гипноза, не любишь оккультные науки, а зря. Если бы ты в этом деле разбирался, ты бы сам Штурмина загипнотизировал, он бы все подписал. И подпись была бы не поддельная, а самая что ни на теть настоящая. Сделал бы из него зомби.

Майор Штурмин тряхнул головой:

– Слушай, Илларион, а что ты сделал? У меня в голове шумит.

– Поколдовал немного.

– А если серьезно? Научи!

– Если серьезно, то капнул тебе в водку, сам знаешь чего…

– Клофелина, что ли?

– Штурмин, брось, буду я тебя клофелином травить, тебя и цианистый калий не возьмет. Я тебе глазных капель накапал.

– Ну вас к черту!

– Значит, ты согласен?

– Ничего я не согласен, подумать надо, с женой посоветоваться.

– Вот и началось… Как что серьезное, ты, Штурмин, сразу с женой советуешься.

– Тут уж ничего не поделаешь. Она у меня такой человек – вроде тебя.

– То-то я смотрю, ты все на Наталью Болотову поглядываешь.

– Нравится она тебе? – спросил Забродов.

– Ничего, нравится, – честно признался майор.

– Это, наверное, потому, что она абсолютно не похожа на твою жену.

– Наверное, – согласился майор Штурмин, – на одну смотреть с другой жить.

Он по своему характеру не походил на классического гээрушника, слишком уж был прямым, честным, откровенным и не любил полунамеков, полутонов. Он всегда стремился говорить людям правду, какой бы неприятной она ни была, и очень переживал, если его в этом не понимали. После подобных разговоров он зажимался и сильно переживал, иногда даже доходило до того, что свои переживания он начинал топить в стакане с водкой.

Майор Штурмин отошел от стола.

– Зачем ты так не него, Андрей? – сказал Забродов.

– В каком смысле так?

– Зачем ты на него так круто наезжаешь?

– Ничего не круто. Я просто хочу, чтобы он сам согласился.

– Нормальные методы, – ухмыльнулся Забродов. – Это почти то же самое, что добиваться искреннего признания, зажав человеку пальцы в дверь.

– Ну, ты и скажешь! – хмыкнул Мещеряков. – Я же на него генералов не напускал, они бы с ним быстро, без церемоний, по стойке «смирно» – и пошел в должность.

– Знаешь, Андрей… Конечно, знаешь, – сам за полковника ответил Забродов, – на этой должности человек должен работать лишь тогда, когда ему это самому близко и нравится. Вот тогда он и станет выкладываться, стараться. А если будет стараться, то и толк будет.

– Нет, но согласись, Илларион, мужик он бывалый?

– Бывалый, – кивнул Забродов.

– Если кому и учить, так только ему. Понятно, лучше тебя мы не найдем, ты человек уникальный, не зря же тебя Асом за глаза называют.

– А мне все равно как называли, – тут же поправил Забродов Мещерякова.

– Почему называли? Сейчас тоже называют.

– Попомни мое слово, Андрей, он сам согласится.

Пусть время пройдет, пусть он с этой мыслью свыкнется. Даже пусть с женой посоветуется, она у него баба не глупая, я с ней разговаривал, знаю. Стервозная, правда, донельзя, но в кадровых делах понимает не хуже любого из наших генералов. Не зря же она вышла замуж за него, а не за тебя?

– Да, не зря. Но я бы с его женой и трех дней не прожил.

– Так это же ты.

– Да, я, – сказал Мещеряков, как бы этим подводя черту под разговором. – Пойду, – сказал он, – а то генералы сейчас твою Наталью Болотову охмурят и от тебя уведут.

– Пусть попробуют, – ухмыльнулся Забродов, – думаю, взять Болотову посложнее, чем дворец Амина в Кабуле.

– Ты хочешь сказать, она такая неприступная?

– Уж не знаю, как насчет неприступности, я с ней знаком совсем немного, но то, что она на генерала не клюнет, нюхом чую.

– Ей капитана подавай, чтобы четыре звезды на погонах было?

– Не в звездах, Андрей, дело. Она любит про искусство порассуждать, а с тобой об этой эфемерной материи не поговоришь.

Мещеряков обиделся, хотя это был постоянный прикол. Если разговор заходил в тупик, Илларион упрекал своего начальника и друга, ловя его на элементарной необразованности.

– Ну, да, я не знаю, кто какую оперу написал, кто какой собор построил или кто какую книжку напечатал, но скажи, много тебе это в жизни помогло?

– Много, – произнес Забродов и рассмеялся. Анекдот есть хороший, Андрюха, на эту тему…

– Какой? – спросил Мещеряков.

– Ты его, наверное, знаешь, старый анекдот, вот с такой бородой, – и Илларион провел ладонью по широкому ремню.

Но анекдот рассказывать не стал, оставив Мещерякова в легком недоумении. Легко поднялся и пружинистым шагом двинулся к костру. Он шел так, что ни одна ветка, ни одна травинка не шелестела и не хрустела. Когда Мещеряков смотрел вслед Забродову, ему казалось, что трава даже не приминается, словно Забродов идет по воздуху и абсолютно невесом.

«Дьявол какой-то! Хорошо, что не дал ему рукой перед лицом водить, а то точно, голова закружилась бы, а потом дал бы щелчка в лоб и я оказался бы под лавкой. А генералы подумали бы, что напился до чертиков, до синих соплей».

Забродов подошел к костру, генералы расступились.

Генерал Глебов посмотрел на Забродова и поинтересовался:

– Ну, что, поговорили с Штурминым?

– Поговорили, – произнес Забродов.

– Он дал «добро»?

– Даст, – уклончиво ответил Илларион.

– И как скоро?

– Вот этого я сказать не могу. Думаю, не раньше, чем через месяц.

– Надо это дело ускорить, – и шепнул на ухо другому генералу. – Наверное, придется послать в дальнюю командировку Штурмина, чтобы его жена почувствовала одиночество и стала его пилить, чтобы перешел на такое место, где каждый вечер будет возвращаться домой, откуда не надо ездить в чертовы командировки, а из них возвращаться израненным и усталым.

Глава 10

Так уж случается, что люди, знающие друг друга, иногда абсолютно неожиданно встречаются в гостях у общих знакомых. Известный российский скульптор Савелий Ефимович Ямщиков праздновал пятидесятилетний юбилей. Ему не хотелось устраивать пышных торжеств, но тем не менее друзья не дали забыть об этой дате. Тем более дела у Ямщикова шли как нельзя лучше, в последние два года он едва успевал выполнять заказы, которые буквально десятками плыли к нему в руки.

Заказы были важные, как никак приятельские отношения с мэрами провинциальных городов сделали свое дело, и государственная казна денег на монументальную пропаганду не жалела. Объекты строились по всей стране.

Москва жила своей жизнью, и деньги к Савелию Ямщикову плыли не из столицы, тут царствовал Церетели. После знаменитого грузина Ямщикову доставались лишь крохи. Правда, и эти, малые столичные крохи дорогого стоили, в других российских регионах Савелий Ямщиков обскакал даже Церетели. И если в Соединенных Штатах проекты главного российско-грузинского скульптора оказывались ненужными, то небольшие скульптурки Савелия Ямщикова пришлись по душе и американцам. В Европе его тоже жаловали.

Последняя работа Савелия Ямщикова – памятник императору Наполеону для небольшого французского городка, название которого и сам скульптор выговорить не мог. Не мог, потому как слово было длинное, а Ямщиков был косноязычен. Наполеона он изготовил, как положено, в треуголке, с рукой, заложенной за борт сюртука.

Получил он за этот небольшой трехметровый памятник в стиле чистого реализма столько, как в лучшие времена советские скульпторы получали за пятиметрового Ильича для областного города. За эти деньги можно было купить пять новых иномарок, причем хороших. Но машины у Савелия были – две, и мастерская имелась шикарная, приватизированная почти за бесценок, – мэр Москвы поставил подпись под важной для Савелия бумагой.

Мастерская была огромная, скульптуры толпились по углам, как люди на коммунистическом митинге. Имелись среди изваяний и дважды, и трижды герои, космонавты и колхозницы со снопами, с серпами, сталевары с поднятыми забралами, сельские девицы с венками. А еще на стеллажах стояло много бюстов всевозможных градоначальников и известных политиков.

Даже Владимир Вольфович был тщательно протерт от пыли. Жириновского скульптор изобразил чуть ли не ямщиком – в знаменитой фуражке, такой же любой народу, как Ленинская кепка или солдатская буденовка.

Мастерская могла вместить человек пятьдесят, столько она и вместила. Торжества продолжались несколько дней. На торжестве один из приглашенных – Леонид Хоботов, облаченный по случаю юбилея коллеги в костюм, и увидел искусствоведа Болотову. Та со скептичной улыбкой рассматривала гипсовую скульптуру, иногда исподтишка делая снимки.

Он подошел к ней и подмигнул:

– Вот уж не думал встретить тебя здесь!

– Что яс поделаешь, Ямщикова я не люблю, но редакция журнала заказала о нем большую статью. Я человек подневольный.

– И меня тоже заказали?

– Нет, ты для души.

– И что хочешь о нем написать?

– Пока не знаю. Могу сказать лишь одно, что он на удивление плодовит.

– Он всегда таким был, – осклабился Хоботов, – сколько я его знаю, мечет скульптуры, как рыба икру.

Все они у него одинаковые, как чугунные болванчики.

Смотреть тошно!

– Тогда зачем пришли? – официально спросила Болотова.

– Коллега как-никак, преподавал в свое время у меня. Тупой тип, как все скульпторы. А амбиций – словно он Микеланджело или Роден. В начале этого застолья или, вернее сказать, сабантуя он рассказывал о своем Бонапарте, как будто это что-то такое.., покруче Роденовских «Граждан Кале» или «Давида» Микеланджело. Хотя, честно признаться, – Хоботов махнул широкой ладонью и уж, было, хотел сплюнуть себе под ноги, но удержался, – ни то, ни другое, ни третье мне не нравится.

– Зачем все-таки пришли?

– Хочу на бездарей посмотреть. Не каждый день такой паноптикум увидишь, да еще и в одном месте.

Церетели вот только нет, как-никак Ямщиков ему конкурент, отрывает кусочки от пирога. Один дедушку ваяет с золотой рыбкой, другой – работника Балду. Но ни тот, ни другой попа слепить не отваживаются, как-никак, с православием конфликтовать не хотят.

– Да и вы, по-моему, попов не лепили.

– Не лепил, не леплю и лепить не буду. Они за гранью эстетики. Вон, смотрите, смотрите, – и Хоботов взял за плечи Болотову, развернул ее, показывая на дальнюю стену, – видите, бюст патриарха? Все как положено, с крестом в голову ввинченном, в головном уборе, только что крест бриллиантами не выложил.

Ну и сволочь же, этот Ямщиков! Берется лепить то, за что браться не имеет права.

Хозяин застолья, виновник торжества, заприметив Хоботова, с приподнятой рюмкой двинулся к нему.

– О, Леонид, как я рад, что ты пожаловал!

– Я уже у тебя второй раз.

– Ну, сам понимаю, и у тебя полтинник не за горами, так что готовься, учись.

– Чему, Савелий? – со своим учителем Хоботов разговаривал на «ты».

– Как это чему – как встречать, как принимать, как провожать гостей. Хотя, думаю, ты это умеешь.

– Умею, – сказал Хоботов.

– Слыхал, у тебя дела идут ничего, но ни одной твоей скульптуры, к сожалению, не видел. Разве что на снимках. Хорошо ты устроился, все за границу со станка сходу сплавляешь.

– Я бы хотел в России оставлять, но здесь это никому не надо.

– Ты просто не хочешь идти к властям, говорить комплименты градоначальникам. Так бы и твои работы пришлись ко двору. Правда, они у тебя странноваты, слишком уж.., на любителя.

– Ты знаешь, Савелий, всем нравится только золотой червонец царской чеканки, а скульптура – не червонец.

– Это как сказать. Вон за первосвященника патриархия знаешь, сколько мне отвалила?

– Ну и сколько?

– Боюсь говорить. У нас церковь бедная, не поверишь мне, – По-моему, православная церковь вообще-то скульптур не признает.

– Как же, знаю, знаю… Не сотвори себе кумира, золотой телец.., и все такое прочее. А вот я тебе скажу, бюст патриарха мне Синод заказал, и самое главное, патриарх исправно приезжал ко мне, сидел вот здесь, – он показал на кресло, в котором сидела молодая артистка, закинув ногу за ногу, с сигаретой на отлете и с высоким бокалом шампанского в левой руке, – на этом же кресле сидел. На работу меня благословил, хотел поститься заставить. Так я ему и говорю: скульптор без мяса не может, силы ему нужны.

– Это точно, – пробурчал Хоботов.

– А вы, Наталья, что-то давно ко мне не заходили.

– Вот и зашла, – улыбнулась Болотова.

– А что бы так, без юбилея, без торжеств, по-дружески? Статейки ваши люблю, правда, злые они, но остроумные. Когда про других пишете, то обожаю читать, а когда про меня – злиться начинаю. Понимаю, что справедливо упрекаете, а душой принять не могу.

Ну, давайте, за мое здоровье, – набился на тост виновник торжества.

– Давай, живи долго, Савелий, успехов тебе, – рюмки встретились с легким звоном, и Савелий Ямщиков, заприметив помощника градоначальника по архитектурным вопросам, даже не извиняясь, а виновато улыбнувшись, заспешил навстречу. Тот держал в руках огромный букет ярко-красных роз. В мастерской зааплодировали.

– Вот так всегда, – пробурчал Хоботов, – мерзавец он, прогибается перед начальством, готов пыль с ботинок слизывать. А на хрена все это нужно – болваны, весь этот мраморный мусор, все это благолепие?

Ведь это же, Наталья, согласись, не искусство, и к искусству отношения не имеет.

Наталья пожала плечами. В общем-то, она была согласна с Хоботовым, согласна с его злостью.

– Развращают народ такие памятнички. Ему что патриарха, что Наполеона – лишь бы деньги платили. Кует металл, презренный металл.

– Так и вы же не бедствуете, Леонид.

– Я не бедствую. И если бы захотел, развернулся бы круче Ямщикова, и может, круче Церетели. Но мне это ни к чему, за всем этим нет легенды, нет мифа, и поэтому долго его болваны не проживут.

– Вы имеете в виду скульптуры?

– И скульптуры, и их авторов. Их помнят, пока они на виду. Пройдите по городу, спросите у людей.

Они авторов скульптур, как правило, не знают. А мне хочется, чтобы имя автора и сама скульптура так врезались в память, так засели в голове, чтобы любой безошибочно называл бы: «это сделал Хоботов».

– Да, у вас планы, как у Наполеона, – улыбалась Болотова, указывая зажженной сигаретой на маленький макет памятника французскому императору.

– Вспомни Гогена.

– Автопортрет с отрезанным ухом?

– Да.

– Я начинаю тебя понимать.

– А они в этом ничего не смыслят. Наполеон есть Наполеон, и неважно, ставят ему памятники или нет.

Наполеона знают все, потому что за ним легенда, миф.

И Христа, кстати, знают потому, что он легенда, а не потому, что клепают распятия, и у каждого бандита на груди висит крестик с гимнастом на золотой цепи.

– Это то же самое, что рассуждать о первичности духа и материи или о том, что было раньше – яйцо или курица.

Хоботов нервно засмеялся.

– По-моему, все-таки раньше была курица.

Болотова была немного пьяна и вспомнила:

– Курица – не птица, баба – не человек.

– Тоже мне, жемчужина народной мудрости! Вот он – народ!

В мастерской раздался оглушительный хохот, который почему-то привел Болотову в бешенство. Она почувствовала, насколько прав Хоботов, который ненавидит людей, собравшихся тут. И смеялись они не искренне, и улыбались притворно. Она их не любила тоже, но не спешила высказывать тем, кого плохо знала. А вот Хоботов мог сказать это сходу, чем и был известен. Его недолюбливали, приглашали в гости не часто, он слыл нелюдимым.

Особенно эта внутрицеховая неприязнь усилилась, когда Хоботов стал известен на Западе, ему просто-напросто завидовали.

– А где ты пропадала последние дни? Не заходишь сфотографировать меня, скульптура-то близится к завершению.

– Дела были. – Наталья умолчала о дне рождения Забродова, проведенном на лесной горе.

Хоботов внимательно посмотрел в глаза Болотовой.

– Никаких дел у тебя не было.

– С чего взял?

– Отдохнувшая ты.

– Отдых – это тоже дело. Не все же время мне по мастерским ходить, да за компьютером сидеть? Иногда следует и расслабиться.

– Я смотрю, ты хорошо расслабилась, даже лицо загорело, – Хоботов взял Болотову под локоть и повел по залу, ища место, где присесть.

Мебели здесь было не так уж много, и они отыскали место на подиуме, застеленном мешковиной, чистой, еще ни разу не бывшей в употреблении – даже пахла льном. Присели, поставив бокалы. И тут же подошел официант с круглым подносом в руках, на котором, прижавшись друг к другу, лежали маленькие бутербродики, в каждом из которых была воткнута пластмассовая вилочка.

– Нет, спасибо, – сказала женщина.

Официант тут же исчез. Появился другой, на подносе которого сгрудились высокие бокалы, тоже тесно прижавшиеся друг к другу, как люди под дождем.

– Водки принеси, – сказал Хоботов, будто бы сидел в баре за стойкой и сам за все платил.

На удивление, официант кивнул, исчез всего лишь секунд на пятнадцать и вернулся с подносом, на котором стояла бутылка водки и два низких стакана, в которых уже позванивали кубики льда. Ловко налил стаканы на треть и поставил перед мужчиной и женщиной.

– Вот если бы я сказала, – прошептала Наталья Болотова, – он бы ни за что не принес.

– Нужно уметь приказывать, они чувствуют силу и покоряются единственно силе.

Хоботов взял стакан, и тот полностью спрятался в его ладони. Сделал два глотка.

– А водка у него, мерзавца, хорошая. Небось, заказал прямо с завода.

Торжество шло своим чередом. Возле длинного стола, накрытого в середине мастерской, толпились любители выпить на дармовщину. Люди уходили и появлялись. Сюда вполне мог зайти кто-нибудь и с улицы, лишь бы был прилично одет, и никто бы не заметил появление чужого. Букетов в мастерской набралось уже столько, словно здесь не юбилей отмечался; а проходили похороны. Даже воздух был напоен цветочным ароматом, который смешивался с запахом алкоголя и дыма. Но при всем при том цветочный запах оставался каким-то фальшивым, словно тут разбрызгивали освежитель воздуха.

– Как в дешевом общественном туалете воняет, чтоб дерьмом не пахло, дезодорантом побрызгали, – ничуть не стесняясь таких сравнений, произнес Хоботов.

К скульптору и его собеседнице, семеня, подошел тщедушный старикашка в сером костюме и с такой же серой бородкой клином, отчего он походил на сказочного доктора Айболита.

– Леонид, сынок, здравствуй!

– Здравствуйте, профессор! – подавая свою лапу, в которой мгновенно исчезла сухонькая ладонь старика, произнес Хоботов.

– Как твои делишки, как жизнь?

– Все идет, профессор, своим чохом.

– Это как понимать?

– Скульптуры лепятся, деньги за них платят. Вот, на пьянку вытащил меня этот мерзавец.

– Могли бы и не идти, он бы не обиделся. Ты знаешь, он бездарь. Я его учил, учил, а он такой бестолковый, правда, несмотря на бездарность, стал известным.

Хоботов посмотрел на Болотову и сказал так, чтобы старик услышал:

– Это, голубушка, профессор пластической анатомии. Он у нас лекции по этой науке читал. Трупы потрошит так, что никакой патологоанатом не докажет.

– Ладно тебе, Леонид, не в застолье же об этом говорить!

– А почему не поговорить, профессор? Присаживайтесь. Водки выпьете? – он налил в свой стакан и подал профессору.

– А вы знаете, голубушка, – обратился к Болотовой старик, и той показалось, что в воздухе, кроме прежних ароматов, запахло еще и формалином, – Леня – один из лучших на курсе был. Он в анатомии разбирался, как бог. Из него бы такой хирург получился! Руки у него золотые и абсолютно к нашему делу не брезглив.

– Это правда? – спросила Болотова.

– Уже не помню. Но вроде бы не брезглив.

– Правда, потом и он испортился, что-то такое несуразное стал лепить, все законы анатомии нарушает.

Суставы выкручены, выворочены – словом, безобразие, как в камере пыток, – старик говорил торопливо в надежде, что его услышат.

Хоботов посмотрел на профессора и сказал:

– Идите, профессор, видите, мы заняты?

– Как же, как же, пойду, – и старик удалился.

– Зачем вы так? Прогнали…

– Надоел. Он, просто-напросто, завернут. Ему дай волю, так он всем мозги начнет вправлять. Это он придумал, что пластическая анатомия – царь, бог и руль скульптуры. Хотя, на самом деле, она для творчества не имеет никакого значения.

– А что имеет? – спросила Болотова.

– Легенда и энергия.

– Что значит энергия? Насчет легенды я уже, кажется, поняла, а что значит энергия?

– От скульптуры должна исходить сила. Если силы нет, то скульптура не существует. Все сфинксы, рабы, Давид – они наполнены силой, энергией, поэтому и живут. От них можно оторвать головы и руки, а скульптура продолжит жизнь, столько в ней силы. Это как инвалид: вроде руки оторваны, ноги, а они живы, даже песни поют.

– Страшное сравнение, – призналась Болотова.

– Да уж… Но тем не менее.

Водка полилась в стакан, и Хоботов сделал два больших глотка.

– А ты чего не пьешь?

– Что-то расхотелось, – призналась Болотова.

– Расхотелось… Водка в данной ситуации как обезболивающее, ее надо принимать как лекарство, чтобы не заразиться местной гадостью, чтобы бациллы и микробы глупости не попали в организм.

– Да, я согласна, – Болотова сделала глоток.

– Пойдем отсюда, – сказал Хоботов, – мне надоел паноптикум, глупая ярмарка тщеславия. Все ломают комедию друг перед другом. Разве это скульптор?

Это марионетки и бездари, сборище бездарей.

Кто-то подошел и хотел пожать Хоботову руку, но тот отвернулся, причем не сделав вид, что не заметил протянутой руки, а демонстративно. Болотовой даже стало неудобно, что она сидит рядом с Хоботовым. Ей захотелось извиниться, но вместо этого она поднялась и заспешила к выходу.

Леонид Хоботов шел рядом с ней. И если Наталья раскланивалась, прощаясь, то Леонид держал руки в карманах, чтобы кому-нибудь, не дай бог, не пришло в голову подать ему руку на прощание. Он толкнул плечом дверь и вышел первым. В прихожей он даже не помог одеться своей спутнице, но это было так естественно для этого человека.

Вместе они вышли на улицу, где уже парили сумерки.

Воздух был напоен влагой, стояла оттепель, с крыш капало.

Здесь, во дворе мастерской, почти в самом центре Москвы, пейзаж походил на деревенский. Жестяные желоба, капель, длинные сосульки, пустая собачья будка возле ворот.

– Весна… – сказал Хоботов. – Почему-то именно весной, а не осенью меня охватывает тоска.

– У каждого свое время.

– И жить не хочется, – словно не услышав Болотову, добавил скульптор.

– А мне хочется.

Они вышли на тротуар, в конце улицы показалось такси. Оно ехало медленно, плафон на крыше горел теплым желтым светом, от которого на душе тут же становилось уютно.