– Мертвого?
– Да. А затем сбросил вниз вот отсюда, – махнул рукой капитан уголовного розыска Борщевский.
– А следы остались?
– Нет почти никаких следов, женщины все затоптали. Они-то думали, это пьяный лежит в луже, спустились к нему, сердобольные. А это оказался майор Штурмин.
– Все понял, – полковник Сорокин закурил очередную сигарету и закашлялся. – Как мне все это надоело! – пробурчал он, осматривая место, где был найден труп. – Женщин отпустил?
– Жду вашего распоряжения.
— Минутку. — К удивлению присутствующих, Куинси поднял руку, избавив таким образом агента Монтгомери от неприятной лекции, которая вряд ли помогла бы ему в дальнейшей карьере. — Повторите все еще раз.
– Допроси и отпусти. А если есть возможность, подвези.
— Телефонные звонки, — лениво, словно обращаясь к недоумкам, протянул Монтгомери. — Вопрос не в том — кто, а в том — зачем.
– Хорошо, – сказал капитан Борщевский.
Гленда Родман откинулась на спинку стула и медленно закивала. Рэнди Джексон зевнул.
* * *
Ровно в два закончилось совещание у генерала Глебова. В конце генерал спросил у Мещерякова:
— Монтгомери прав, — согласился он. — Если это дело рук какого-нибудь хакера, то парень вполне мог добыть не только номер телефона, но и адрес. Если это человек, случайно раздобывший твой номер, то ему ничего не стоит узнать по номеру адрес. В любом случае номер телефона равнозначен домашнему адресу.
– Будем отдавать приказ?
— Прекрасно, — сказал Куинси.
– Да-да, – сказал Мещеряков, – мы вчера этот вопрос утрясли. Майор Штурмин согласен, он займет место Забродова.
Как же так получилось, что он не связал очевидное? Вот и еще одно доказательство его полной неадекватности в последние дни. Тупая, ноющая боль снова пульсировала в висках. Утро, день и вечер. Горе стало похоже на похмелье, от которого никак не удавалось избавиться.
– Ну, вот и слава богу. Не хотелось бы силой человека заставлять, все-таки работа крайне ответственная.
Почему именно телефонные звонки? Очевидный ответ — кто-то вознамерился достать его, поквитаться с ним. Возможно, кто-то, о ком Куинси уже забыл. Психопаты — те же акулы. Смерть его дочери для них то же, что и попавшая в воду кровь, и теперь они торопятся на запах, чтобы разделаться с добычей. Почему бы и нет? Окружить. Наброситься. Растерзать. Черт, он сейчас совершенно не в состоянии отбиться.
– Да-да, генерал, – сказал Андрей Мещеряков, покидая кабинет своего шефа.
И тут же прямо в коридоре он увидел офицера, своего помощника.
Не потому ли и обратился за помощью к Рейни? Потому что понял — остался совсем один? Или потому, что хотел напомнить самому себе, как надо драться? Рейни никогда не поддавалась, даже когда ее загоняли в угол.
– Вас срочно к телефону.
«Сосредоточься, Куинси. Почему телефонные звонки?»
– Кто? – спокойно спросил полковник Мещеряков.
— Это уже серьезно, — заявил Эверетт. — Нужно незамедлительно проверить все информационные бюллетени и веб-сайты, чтобы установить источник объявлений. Далее, следует определить, сколько заключенных уже располагают данной информацией. Должны же мы выйти на какой-то след.
– Из Уголовного розыска полковник Сорокин беспокоит.
Куинси закрыл глаза.
– Сорокин? – Мещеряков вспомнил немного одутловатое, уставшее лицо полковника Сорокина и улыбнулся. – Интересно, на этот раз чем озадачит? Неужели он все еще думает, что наши люди годятся на роль маньяка?
— Бюллетеней столько, что и не сосчитаешь. Многотиражные и малотиражные. Насколько мы можем судить, объявления отправлены во все. Столько работы… Почему же… — Он вскинул голову и открыл глаза. Есть! Черт возьми, ему следовало догадаться еще прошлой ночью. — Прикрытие!
– Он просил перезвонить.
— Что? О чем это вы, агент Куинси?
Мещеряков вошел в свой кабинет, но тут же на столе у него зазвонил телефон.
— Прикрытие, — повторил за него Монтгомери и согласно хмыкнул, после чего посмотрел на Куинси уже с некоторым уважением. — Да, может быть. Предположим, сейчас у этого парня есть твой домашний адрес — такой вариант весьма вероятен. Завтра он является к тебе, чтобы восстановить справедливость, и мы определяем его методом исключения. Но информация распространена среди десятков заключенных, каждый из которых передает ее десятку других… и так далее. Теперь нам придется расширить зону поисков, распространив их не только на заключенных, но и на тех, кто на свободе. Получается настоящая криминальная паутина. Нам придется искать этих мерзавцев даже после твоих похорон.
– Алло, слушаю!
— Что ж, спасибо, — ровным к бесстрастным голосом ответил Куинси.
Голос был женский и Мещеряков не сразу понял, кто его беспокоит.
– Это Варвара, жена Штурмина.
— Все верно, — согласилась Родман, у которой в отличие от Монтгомери хватило любезности посмотреть на него с некоторым сочувствием. — Если бы что-то случилось с вами вчера, мы, действуя по стандартной процедуре, начали бы с проверки родственников и знакомых, а уж потом переключились бы на тех, кто фигурировал в ваших прошлых делах. Дело нелегкое, но не безнадежное. Теперь ситуация совсем другая. Информация о вас имеется у сотен заключенных. Вас может избрать мишенью какой-нибудь ненавидящий федеральных агентов неонацист, или жаждущий прославиться гангстер, или скучающий психопат. Если с вами что-то случится… Да, зона поиска огромна. Сколько бы агентов ни приняло участие в операции, им никогда не проверить весь список подозреваемых. Надо честно признать — замечательная стратегия.
— Это не шутки, — снова напомнил Эверетт. Куинси вдруг почувствовал себя потенциальной жертвой неизвестного охотника.
– А, Варвара! Могу обрадовать. Как там, кстати, Лев?
Гленда принялась листать подготовленные Куинси материалы.
– Никак, – сказала Варвара.
– В смысле?
– Его нет.
– Как это нет? Не понял…
– Он не ночевал дома. Я уже вам звонила.
– Я был на совещании?
– Да, два раза набирала – утром и потом еще через два часа. Вы извините, конечно.
– Лев не ночевал дома?
– Я волнуюсь.
– Не волнуйтесь, всякое бывает.
– Не бывает. Никогда такого не случалось, он всегда предупреждал.
– Ну, знаете ли. Варвара, может, он у Забродова засиделся?
– Как это засиделся? Такого не может быть. Что, у Забродова нет телефона?
– Конечно же, есть. Но, знаете ли, мужская компания…
– Вы мне голову не морочьте, какая мужская компания? Может, вы его в командировку отправили?
– Нет, что вы. Варвара, никаких командировок.
– Не знаю…
– Я уточню, перезвоню. Не волнуйтесь, никуда Лев не денется, он же без вас, как иголка без витки.
Мещеряков поморщился:
«Вот еще не хватало! Майор ГРУ и проблемы с женой, не хватало еще мне в этом разбираться», – Варвара, я перезвоню, – Мещеряков положил трубку и тут же, абсолютно без паузы, телефон зазвонил пронзительно и зло.
Андрей перевел дыхание, поднял трубку и немного жестко бросил:
– Слушаю! – это прозвучало как приказ, «отставить», «кругом».
– Владимир Петрович беспокоит, Сорокин.
– А, Владимир Петрович! – с облегчением вздохнул Мещеряков. Услышать что-нибудь плохое от полковника Сорокина он не ожидал. – Ну, что у вас стряслось?
– Боюсь, не только у меня или, как вы говорите, у нас, боюсь, что и у вас стряслось.
– Ну, что, говорите.
— Есть и хорошие новости, — сказала она. — Некоторые из этих бюллетеней считаются якобы более заслуживающими доверия, чем другие. Они помещают объявления только в том случае, если оплата за них поступает почтовым переводом и с указанием всех требуемых в таких случаях данных. Может, нам повезет заполучить самое первое письмо и конверт. Тогда мы определим по почтовому штемпелю, из какого города оно пришло, проверим конверт на ДНК и отпечатки пальцев, проведем полный химический анализ. С другой стороны… — Гленда замолчала и, как бы извиняясь, посмотрела на Куинси. — Нам могут потребоваться недели, чтобы просто отследить каждую публикацию, содержащую объявление. И даже тогда…
– Фамилия Штурмин вам что-нибудь говорит?
– Да, говорит, – внутренне холодея, произнес полковник Мещеряков.
Родман не закончила, но в этом не было необходимости. Все и так всё знали. Далеко не все тюремные информационные бюллетени заботятся о своей репутации. В шестидесятые информацию передавали в тюрьмы в пачках сигарет. Когда на первое место вышла проблема наркотиков, тюремное начальство по всей стране решило покончить со всей контрабандой вообще, полностью запретив передачи, включая и те, что содержали табачные изделия. Заключенным разрешалось получать только письма и деньги, на которые они могли приобретать сигареты в тюремных ларьках. Трудно сказать, удалось ли с помощью этих мер решить проблему с наркотиками, но поток нелегальной информации был действительно перекрыт. Однако неутомимые заключенные быстро отыскали другую лазейку. Они получали письма с сигаретной бумагой, на которой писали то, что хотели, а потом передавали друг другу свернутые из этой бумаги самокрутки прямо на тюремном дворе. Со временем тюремное начальство догадалось, что к чему, и начало просматривать и поступающую в письмах сигаретную бумагу. К передаче каких-либо записок вообще стали относиться как к нарушению правил внутреннего распорядка.
– Его тело сегодня утром найдено у акведука.
– У какого акведука?
Это, в свою очередь, привело к появлению подпольной информационной сети и прочим чудесам конституционно гарантируемой свободы слова. Тюрьмы обзавелись компьютерами, программным обеспечением, и по всей стране начали возникать тюремные информационные бюллетени. Некоторые распространялись на ограниченной территории, но были и такие, которые достигли масштабов общенациональных изданий. Затем родились шифрованные объявления. Хочешь распространить какую-то информацию? Замаскируй ее под невинное объявление о поиске друга по переписке, заплати пять, десять, сто баксов и доведи свое послание до широких масс. Финансовые трудности? Некоторые веб-сайты обслуживают заключенных бесплатно. Пусть ты убил восемь человек — это не значит, что общество не должно услышать твой голос. Или что ты не можешь состоять в переписке с милой блондинкой по имени Кэнди.
Сорокин что-то недовольно пробурчал в трубку, и Мещеряков не расслышал.
— Многие из этих бюллетеней, возможно, и не требуют серьезной платы, — закончил мысль Гленды Куинси. — А большинство, вероятно, уничтожают поступившие письма, исполняя собственные инструкции.
– Я не понял, Владимир Петрович, повтори то, что ты сказал.
— «Тюремные новости» — бюллетень почти респектабельный, — сказала Гленда. — Можно взяться за них.
– Тело майора Штурмина обнаружено сегодня утром.
— Хорошо, — одобрительно кивнул Эверетт.
– Да ты что, брось! Не может быть.
— Я могу позвонить в телефонную компанию, — добровольно вызвался Джексон. — Проверю, не было ли у них попыток несанкционированного проникновения в информационную базу данных. Думаю, возражать они не будут.
Эверетг снова кивнул. Настроение у него явно улучшилось.
– Штурмин мертв, – спокойно сказал Сорокин, так спокойно, как это говорят опытные сыщики, видевшие на своем веку всякое.
— Сомневаюсь, что вам удастся обнаружить оригинальный конверт и письмо, — негромко проговорил Куинси, устало потирая виски. — И даже если нам повезет, мы не найдем никаких улик. Не будет ни содержащего ДНК материала, ни отпечатков пальцев. Человек, который придумал столь изощренную стратегию, вряд ли упустит мелочи вроде отпечатков пальцев на конверте или слюны на клапане. Тот, кого мы ищем, изобретателен и умен.
– Погоди, погоди… Ты сейчас где?
— Вы считаете, здесь что-то личное, — сказала Родман. Куинси пожал плечами:
– У себя в конторе.
— Другое трудно себе представить.
– Выезжаю, сию минуту.
— Мы предлагаем кое-что иное, — подал голос Монтгомери. — Установить наблюдение за могилой.
– Да, я жду.
— Нет! — Куинси вскочил со стула.
Тут же Андрей Мещеряков связался с генералом Глебовым и доложил о случившемся.
— Такова стандартная процедура… — начал Монтгомери.
– Быстро поезжай, Андрей, – приказал генерал.
— К черту процедуру! — холодно бросил Куинси, уже во второй раз за последние дни пуская в ход крепкое выражение. — Это моя дочь. И я не позволю вам использовать ее.
Уже из машины полковник Мещеряков, вконец расстроенный, но все еще не верящий в случившееся, дважды позвонил Забродову. Телефон у того молчал. А через час он уже находился в кабинете у полковника Сорокина.
Монтгомери неуклюже поднялся со стула. Маленькие черные глаза почти спрятались в складках кожи, напоминая птичьи. Куинси вдруг пришло в голову, что именно таким видят его родственники жертв; он предстает перед ними не человеком, а хищной птицей, упавшей с неба вслед за убитой жертвой.
* * *
— Санчес сам намекнул, что знает, где похоронена твоя дочь, верно? — равнодушно сказал он.
Что-что, а рассказать о случившемся жене и детям Льва Штурмина было самым тяжелым, самым страшным испытанием, которые в последнее время выпали на долю полковника Мещерякова. Но он был человеком военным, и ехать на квартиру пришлось, причем сразу из морга.
— Я ошибся.
Уже из квартиры Штурмина Мещеряков направился к Иллариону. Поднялся наверх. Дверь заперта, телефон не отвечает, зеленого добитого «лэндровера» во дворе нет. Но Иллариона видели утром, он делал зарядку. А затем дворничиха, увидев удостоверение полковника Мещерякова, сообщила, что видела собственными глазами как хозяин зеленого «джипа» открывал капот, а затем, бросив в салон машины вещмешок, уехал.
— Черта с два ты ошибся. Он знал. А значит, наш парень побывал там. У него, конечно, хватит ума понять, что твой дом будет взят под наблюдение. Так что если он захочет подобраться к тебе поближе… посмеяться над тобой…
– Вещмешок.., вещмешок… – бормотал Мещеряков. – Куда он с вещмешком мог податься?
— Я против того, чтобы на могиле моей дочери устанавливали камеры. Я не дам разрешения.
Но это сообщение хоть немного обрадовало Мещерякова, у него в голове уже появлялись жуткие мысли, будто погиб не только Штурмин, но и Забродов.
Но Родман уже кивала, и Джексон тоже. Куинси медленно повернулся к Эверетту. Старший специальный агент смотрел на него с сочувствием. Но тоже кивал.
\"Куда он мог поехать? – задавал себе вопрос Мещеряков. – Куда угодно, – ответил сам себе, – он человек ничем и ни с кем не связанный, захотел и поехал. Ни семьи, никого. Раньше, когда он служил, найти его не составляло труда, начальство всегда знало, где находятся подчиненные, и в любой момент, если была необходимость, могло отыскать любого из своих сотрудников. Но так было до тех пор, пока Илларион Забродов являлся инструктором спецназа.
Что-то странное произошло вдруг с его памятью. Куинси вспомнил то, о чем не думал много лет. Летний день. Какой-то местный праздник. С ним дети, Мэнди и Кимберли. Он исполняет обещание. Карусели, аттракционы, угощения. Все, что только способны вместить их молодые желудки. А потом, только что купив им сладкую вату, он повернулся и увидел неподалеку какого-то мужчину, фотографировавшего детей на карусели.
Сейчас же Мещеряков, как ни напрягался, так и не смог придумать, где искать Забродова. Единственное, что он сделал, так это вырвал из блокнота лист и написал записку: «Срочно! Очень срочно позвони мне!» и, подписавшись, сунул ее в дверь.
Куинси вспомнил, как с его лица сползла улыбка, как по спине пробежал холодок. Он наблюдал за щелкавшим затвором педофилом и думал лишь о том, что его девочки находятся в нескольких шагах от опасности. Его милые, чудесные, здоровые девочки с восхитительными русыми волосами, такими же, как у их матери. Он заговорил с ними. Жестко, сердито, требовательно. «Посмотрите на этого человека, — повторял он, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. — Запомните его. И не бойтесь бояться. Не стесняйтесь страха. От таких надо убегать».
«Объявится».
Кимберли, воспринимавшая его слова с недетской серьезностью, кивала. А вот Мэнди расплакалась. Проходили недели, а ей все снился мужчина в дурно пахнущем пальто, мужчина с фотоаппаратом, который приходил за ней.
Но Забродова искал не только Мещеряков. С ним жаждал встретиться и полковник уголовного розыска Сорокин. После выяснения обстоятельств вчерашнего вечера выходило, что одним из последних Штурмина видел Забродов. Но затем Забродов ушел, оставив Штурмина в одиночестве. Это подтвердил и официант. Официант же и припомнил, что за столик к Штурмину подсел мужчина – бородатый, крепко сложенный, с длинными волосами. Никогда раньше в кафе он его не видел. Ушли они одновременно, кажется, вместе, но куда потом направились, официант не знал. Но ведь могло случиться, что бородатый мужчина к смерти майора Штурмина не имел никакого отношения. По словам официанта выходило, что в кафе свободных столиков не было, кроме как за большим столом с засидевшимся Штурминым. Любой новый посетитель сел бы за этот столик.
— Нет, — хрипло сказал Куинси. — Никаких камер. Только попробуйте, и я перенесу ее могилу.
Полковник Мещеряков смог найти Болотову, но та ничего определенного о месте пребывания Забродова сказать полковнику Мещерякову не смогла. Нет, Илларион ей ничего не говорил, о следующей встрече они не договаривались. Куда он мог отправиться, ей не известно, и вообще, как понял Мещеряков, она человек очень занятой, у нее какая-то важная срочная работа.
Коллеги смотрели на него с любопытством.
А Илларион в это время уже находился далеко от Москвы и прогуливался по берегу реки у Завидовского заповедника.
— Может, вам лучше взять небольшой отпуск… по болезни, — предложил Эверетт.
* * *
— Я здоров! — возразил он и едва узнал собственный голос.
Новости обрушились на Иллариона Забродова как снежная лавина, причем сразу, едва он успел переступить порог своей квартиры. В двери торчала записка.
Голос звучал непривычно. Как голос отчаявшегося человека. Он, Куинси, говорил голосом потерявшего надежду отца. И тогда в голову ему пришла неожиданная мысль. Мысль, подсказанная инстинктом, тем, что он понимал лучше, чем правду. Вот чего хотел неизвестный. Его цель — сам Куинси. Он понимал это, чувствовал нутром. Все, что сделано этим не установленным лицом, сделано не только с целью максимально затруднить поиски, но и для того, чтобы поразвлечься. Найти слабое место, найти самую глубокую душевную рану и бить по ней.
Илларион передернул плечами, внес в квартиру рюкзак, в котором была свежая, совсем недавно пойманная рыба. Прочел записку, хмыкнул, а затем, неторопливо переложив рыбу в морозильную камеру холодильника, тщательно вымыв руки, набрал номер Мещерякова. То, что эта записка от него, хоть подпись и была неразборчивой, у Иллариона сомнений не оставалось. А то, что он услышал от полковника Мещерякова, его потрясло:
Куинси облизнул пересохшие губы и попытался успокоиться.
– Вчера, Илларион, днем, на Котляковском кладбище мы похоронили Льва, – после долгой тягостной паузы сообщил полковник Мещеряков.
— Послушайте меня. Дело не в моей дочери. Ему наплевать на нее. Он распространил эту информацию просто ради собственного дешевого удовольствия.
– Черт, не успел!
— Так вы, получается, знаете, кто он? Гленда Родман спросила это так, словно уличила Куинси во лжи.
– Куда не успел – на похороны? Почему ты, Илларион, даже адреса не оставил, уехал, как будто…
— Нет, не знаю. Просто размышляю исходя из того, с какими типами приходилось иметь дело.
– Хватит, Андрей, понял. Виноват, – сказал Илларион.
— Другими словами, ты не знаешь ни хрена, — объявил Монтгомери.
— Вот что, агент, я не позволю превращать могилу моей дочери в наблюдательный пункт.
Настроение у Забродова сразу же стало отвратительным, хуже некуда. Ведь он потерял человека, которого хорошо знал, человека, который собирался занять его место.
— А почему? — не унимался Монтгомери. — Разве ты не проделывал это с другими семьями?
— Сукин сын…
– Что же это такое? Как это могло случиться? Ты что-нибудь можешь рассказать более подробно?
— Куинси! — резко оборвал его Эверетт.
Куинси замер, все вскочили. Он с некоторым удивлением обнаружил, что поднял руку и тычет указательным пальцем в грудь Монтгомери, как будто желая проткнуть его.
– Что я тебе могу рассказать, Илларион, ищут.
— Знаю, это тяжело, — тихо сказал Эверетт, — но вы федеральный агент, Куинси, и то, что случилось, является угрозой для всех нас. Отдохните несколько дней. Ваш дом возьмут под наблюдение. Вас будут держать в курсе. Устройтесь пока в каком-нибудь отеле, навестите родных.
— Сэр, послушайте меня…
Ищут какого-то бородатого мужчину, с которым Штурмина видели в кафе.
— Когда вы в последний раз спали?
Куинси замолчал. Он знал, что выглядит плохо, что под глазами у него мешки, что он потерял в весе. Когда умерла Мэнди, он сказал себе, что не поддастся горю. Не получилось.
– Бородатого мужчину?
Другие агенты продолжали смотреть на него. По их лицам было ясно, о чем они думают.
«Бедняга Куинси сдает. Не выдержал. Говорю тебе, нельзя было выходить на работу сразу после похорон…»
– Да. И, судя по всему, он не слабый. Видишь, как все получается! Мы еще пошутили тогда у полковника Сорокина, что человека из ГРУ…
Фэбээровцы, подумал он, как и дикие звери, отгоняют слабого от стада.
— Я… я перееду в отель, — коротко сказал Куинси. — Мне только нужно взять кое-какие вещи.
– Помню, все помню, Андрей, не надо, – остановил друга Илларион, – эту сволочь надо найти.
— Отлично. Гленда, вы и Альберт отвечаете за наблюдение за домом.
Гленда кивнула.
– Буду надеяться, найдут.
— Я буду присылать вам ежедневные отчеты, — обратилась она к Куинси.
Голос ее звучал бесстрастно, но глаза смотрели по-доброму.
– Нет, надо найти самим.
— Спасибо, — сдержанно ответил он.
— У нас все под контролем, — твердо закончил Эверетг. — Вот увидишь, Куинси, все будет в порядке.
– Илларион, не наше дело ловить маньяков.
Куинси лишь покачал головой. Он молча спустился в офис. Понаблюдал за игрой неживого флуоресцентного света на тусклой поверхности шлакобетонного блока, не в первый уже раз стараясь представить себе человека, который отказал работающим здесь людям в праве видеть дневной свет.
– Может ты и прав, не наше. Но он убил Льва, а это меняет дело, очень сильно меняет.
Войдя в кабинет, Куинси закрыл дверь. И позвонил той единственной, которая могла помочь ему сейчас, той, которая могла защитить могилу Мэнди.
– Наши уже подключились, и ФСБ сейчас занимается этим делом.
Он позвонил Бетти, но там, в Филадельфии, телефон только звонил, звонил и звонил.
– Я к тебе сейчас приеду, надо поговорить.
– Приезжай, жду. Тебя, возможно, будет разыскивать полковник Сорокин и люди из ФСБ. Но ты пока на телефонные звонки не отзывайся, жди меня.
10
– Договорились, – бросил в трубку Забродов, ощущая, что его руки подрагивают, а в горле першит, словно туда попал песок.
Район Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк
\"Что же это такое!? Вот, Штурмин Лева, сколько лет я его знал? Лет пятнадцать, – сам себе ответил Илларион. – Он же из таких передряг выбирался, в таких операциях участвовал! Его ни пуля, ни нож не брали, а тут, на тебе, в городе погиб, в своем городе.
Кимберли спешила. Она встала рано — в среду у нее был урок по стрельбе. Натянула джинсы и первую попавшую под руку майку, завязала волосы в хвостик и торопливо выбежала из квартиры, чтобы успеть на пригородный поезд до Джерси. «Все как по часам, — сказала себе Кимберли. — Утро этой среды ничем не отличается от утра любой другой среды. Дыши глубже. Вдыхай смог».
Что же это за несправедливость такая!\"
Однако нынешнее утро все же отличалось от других. Например, ей не нужно идти на работу. Накануне профессор Эндрюс, обратив внимание на ее бледность и нервозность, ворчливо приказал отдохнуть до конца недели. Первые выходные после похорон Мэнди. Сегодня можно отдохнуть. Остановиться и понюхать розы. Немного расслабиться, как и порекомендовал профессор.
О том, что полковник Сорокин сможет предположить, будто виновник смерти Штурмина Илларион Забродов, не было даже и мысли. Сейчас Забродов не думал о себе, не думал о своей безопасности, о том, что ему говорить. Он всецело погрузился в воспоминания и в тягостные размышления о случившемся.
Но расслабиться не получалось. Ноги сами двигались в привычном ритме, больше похожем на бег, а не ходьбу. Она часто оглядывалась через плечо, во всяком случае, чаще, чем любой обычный пешеход. И, наконец, прекрасно понимая, что это неправильно, Кимберли взяла с собой заряженный и снятый с предохранителя «глок». «Успокойся, не дергайся», — твердила и твердила Кимберли.
«Да, да, приедет Мещеряков, я получу хоть какую-то информацию. Это дело так оставлять нельзя. Нет, ни в коем случае нельзя! Эту сволочь, тварь, надо найти. Ведь все-таки я виновен, частично, но виновен. Это я потащил всю компанию в кафе. Ах, да, кафе… – Илларион посмотрел на часы, до приезда Мещерякова еще оставалось время. – Надо сбегать туда!»
И все равно нервничала, дергалась и не могла успокоиться.
И он, захлопнув дверь квартиры, как был, в куртке защитного цвета и в высоких ботинках на шнуровке, сбежал на улицу, забрался в «джип» и быстро вырулил через узкую арку на улицу. До кафе было близко.
Странно, но чувствовала она себя совсем неплохо. Волосы на затылке не шевелились, не вставали дыбом. По спине не бегали мурашки на холодных ножках. Отсутствовало и ощущение обреченности, которое всегда предшествовало приступам беспокойства. Чудесная погода. Напоенный благоухающими ароматами воздух. На улицах вполне достаточно людей, чтобы не чувствовать себя одинокой, но и не так много, чтобы не было возможности сохранять разумно безопасную дистанцию. И если даже кто-то попытается напасть на нее — откуда только эти мысли? — то ведь она обучена приемам самозащиты и отлично вооружена. Кимберли Куинси — жертва? Маловероятно. Тем не менее она испытала облегчение, когда оказалась на Пенсильванском вокзале. Заняла место в вагоне. Присмотрелась к пассажирам. И пришла к выводу, что ни один из них не проявляет к ней ни малейшего интереса. Одни читали газеты. Другие смотрели в окно. Никто не обращал внимания на Кимберли, отдавая предпочтение себе самому. А почему должно быть иначе?
Если бы Илларион знал, что он припарковал свою машину точно на том месте, где несколько дней назад стояла машина убийцы Штурмина! Но это ему не было известно. Он вошел в кафе, даже не раздеваясь. В кафе был занят только один столик, за которым сидели парень с девушкой и пили вино из высокой узкой бутылки. Закусывали вино шоколадом.
— Ты чертова психопатка, — пробормотала Кимберли и тут же удостоилась взгляда со стороны сидевшего рядом парня.
Забродов осмотрелся.
Она даже подумала, не стоит ли сообщить ему, что у нее при себе заряженный пистолет, но удержалась от этого порыва, логично предположив, что если он едет в Джерси, то, возможно, тоже не с пустыми руками. Как любил повторять доктор Эндрюс: нормальность — понятие относительное.
– Вы кого-то ждете, ищете? – странным взглядом осмотрел Забродова, абсолютно его не узнавая, один из официантов.
Поезд начал сбавлять скорость, подходя к ее остановке. Кимберли повернулась к соседу и дерзко ухмыльнулась. Просто так, ни с того ни с сего. Парень сразу разорвал зрительный контакт, вобрал голову в плечи и съежился. Впервые за несколько последних дней Кимберли стало лучше.
– Мне Бориса надо.
Девушка легко соскочила с поезда и тут же подверглась нападению стодесятипроцентной влажности, Ах, какой чудный денек!
– Сейчас позову, он там.
Она сбросила с плеча сумку, засунула в нее руку, передвинула предохранитель на «глоке» и зашагала дальше уже с почти нормальной скоростью. Нью-Йорк остался позади. До тира всего пара кварталов. Нью-Джерси вряд ли намного безопаснее Гринвич-Виллиджа, но здесь Кимберли чувствовала себя значительно лучше. Легче. Свободной от некоего неопределенного бремени.
Через пару минут появился Борис в черной бабочке, в белой накрахмаленной рубахе, еще не смятой, с блокнотом в руке.
Ей всегда нравилось стрелять. С того самого дня, когда родители уступили мольбам дочери и разрешили взять в руки оружие. Осада началась в восемь лет. Услышав ее просьбу, отец поступил абсолютно предсказуемо: направил к матери. Мать тоже поступила абсолютно предсказуемо: ответила категорическим отказом. Но Кимберли не унималась. Каждый раз, когда отец отправлялся в тир, она принималась за свое. Прошло, однако, четыре года, прежде чем однажды, в ее двенадцатый день рождения, мать наконец уступила.
Илларион поприветствовал официанта, тот вежливо кивнул.
— Оружие — это шум, оружие — это насилие, оружие — это зло. Но раз уж ты мне не веришь — отлично! Иди и убедись сама, глупышка.
– Слушай, Борис, я к тебе по этому делу.
Мэнди тоже хотела пойти, но родители — редчайший случай — сошлись во мнении, что знакомство с пистолетом не в ее интересах. Кимберли это устраивало как нельзя лучше. Мэнди плакала. Мэнди расстраивалась. Мэнди была большим ребенком, и Кимберли с радостью заполучила отца в свое полное распоряжение на целых полдня.
– Знаю, знаю, – сказал официант, – меня уже вызывали, я уже разговаривал со следователем.
Что он думал об этом, она не знала. Понять, о чем думает папочка, всегда трудно.
– А что ты мне скажешь?
– Что я могу сказать…
В тире отец подробно объяснил ей основные правила обращения с оружием и стрелковой безопасности. Кимберли научилась разбирать «чиф спешл» тридцать восьмого калибра, запомнила названия всех его составных частей, освоила разборку, чистку и сборку. Затем последовали лекции.
– Давай присядем, – взяв за локоть официанта, Илларион усадил его рядом с тем столиком, за каким сидел в тот злополучный день.
«Всегда направляй пистолет на безопасную мишень. Всегда держи пистолет разряженным, пока не придет время приготовиться к стрельбе. Всегда ставь пистолет на предохранитель, пока не придет время приготовиться к стрельбе. Всегда вставляй в уши затычки и носи защитные очки. Всегда слушай, что говорит инструктор. Если он говорит „заряжай“ — заряжай. Если он говорит „огонь“ — стреляй. Если он говорит „прекратить огонь“ — прекращай».
– Я уже все рассказал Сорокину.
– Повтори, пожалуйста, мне.
Затем отец разрешил ей — наконец! — взять «чиф спешл», прицелиться в бумажную мишень и попрактиковаться в стрельбе вхолостую. Сам же он стоял рядом и показывал, как держать руку. Кимберли запомнился приглушенный звук его голоса, напоминавший скорее ворчание далекого грома, чем человеческую речь. И еще она запомнила, что после непрерывной двухчасовой лекции горела желанием получить настоящие патроны, тогда как отец оставался совершенно спокойным, что было типично для него и безумно раздражало ее.
– Мест в кафе не было, – Борис посмотрел на часы, – ну, как раз в такое время, так бывает. Все столики оказались заняты. Не каждый день такое происходит, но случается. А ваш друг остался сидеть. Я убрал посуду, а он все сидит. Счет был оплачен, вы же и оплатили.
— Пистолет — не игрушка. Сам по себе пистолет даже не оружие. Это неодушевленный предмет. Ты вызываешь его к жизни и потому обязана пользоваться им ответственно. Итак, кто обязан нести ответственность за использование оружия?
– Да, я помню, продолжай, Борис, – сказал Забродов.
— Я!
– Вошел мужчина, посмотрел по сторонам… Все как всегда. Видит, место свободное возле вашего друга, подошел и сел.
— Хорошо. А теперь давай повторим все еще раз… Они сходили в тир четыре раза, прежде чем он позволил ей выстрелить настоящими патронами. Мишень висела на расстоянии пятнадцати футов. Она послала в нее шесть пуль: четыре из которых попали в «яблочко». Кимберли выронили пистолет, сдернула очки и обняла отца за шею.
– Что заказывал? – спросил Илларион.
— Есть! Я сделала это! Я сделала это, папочка!
– Водку не заказывал, заказал кофе и два салата., – А у моего приятеля водка еще была?
И ее отец сказал:
– Да, была, где-то полграфина.
— Никогда больше не бросай оружие так, как ты только что сделала! Оно может выстрелить и ранить кого-то. Сначала поставь его на предохранитель, потом положи и отступи с линии огня. Помни, ты должна обращаться с оружием ответственно.
– Он много выпил?
Вся радость как будто испарилась. Возможно, даже слезы навернулись на глаза. Кимберли не помнила больше ничего. Кроме того, что папино лицо претерпело любопытную метаморфозу. Он заметил ее недоуменное выражение и, возможно, наконец-то услышал собственные слова.
– Нет, что вы! Я потом водку унес, когда они ушли.
— А знаешь что, Кимми? — негромко сказал он. — Ты отлично стреляла. Ты прекрасно справилась. А твой отец… иногда бывает… настоящей задницей.
– Они уходили вместе?
Прежде Кимберли ни разу не слышала, чтобы папа называл себя задницей. Мало того, была абсолютно уверена, что это слово относится к числу тех, которые лучше не повторять. И ей это понравилось. В этом было что-то особенное. Впервые они оба почувствовали себя близкими людьми, отцом и дочерью. Она могла стрелять из пистолета. А папочка мог иногда быть настоящей задницей.
С той поры Кимберли регулярно ходила с отцом в тир, где под его терпеливым руководством постепенно переходила от «чиф спешл» к «магнуму», а потом к девятимиллиметровому полуавтоматическому. Выражая молчаливый протест, мать записала ее на балет. Кимберли посетила два занятия и, вернувшись домой после второго, заявила:
– Встали они одновременно, а как пошли, кто ж их знает? Я потом убрал стол и посадил других посетителей, какая-то компания из шести человек – четверо мужчин и две женщины.
— К черту балет! Хочу винтовку!
– А как выглядел, Борис, человек, который сидел с моим другом?
Кимберли заставили вымыть рот с мылом и на неделю лишили телевизора, но она ни на секунду не пожалела ни о едином произнесенном звуке. Даже на Мэнди это произвело впечатление. Проявив редкую солидарность с сестрой, она на протяжении двух или трех последующих недель посылала всех и все куда подальше, так что вдвоем они извели два кусочка мыла «Айвори». Сумасшедший, отчаянный месяц. Тогда они четверо еще были одной семьей.
Интересно то, что Кимберли так долго об этом не вспоминала, а вспомнила только теперь. И как странно, что от воспоминания сдавило грудь, стало трудно дышать, как будто кто-то двинул ей кулаком в живот.
– Здоровый такой. С моих слов фоторобот составили, кстати, я сейчас его покажу, дали, что бы постоянным посетителям показывал, – официант вытащил из заднего кармана черных отутюженных брюк сложенный вчетверо лист бумаги, развернул и положил перед Забродовым, аккуратно разгладив. – Ну, примерно, вот такой.
«Черт бы тебя побрал, Мэнди! Почему ты села за руль? Конечно, бросить пить трудно, но можно же было хотя бы не съезжать с дороги!» И больше никакого дурацкого балета. Вообще ничего. Только красивый белый крест на престижном Арлингтонском кладбище, потому что у маминых родственников обнаружились какие-то связи среди военных и благодаря этим связям Бетти и ее детям была оказана честь. Мэнди и герои войн. Кто бы подумал?
– А что еще ты запомнил? Какие-нибудь приметы?
Похороны дались Кимберли тяжело. Мысль о соседстве ее тихой, совсем не воинственной сестры с теми, кто прославился на полях сражений, сводила девушку с ума. Кимберли не думала, что мать выдержит, если она вдруг разразится истеричным смехом, а потому простояла всю церемонию с плотно сжатыми губами. А отец? Как всегда, его лицо оставалось непроницаемой маской, не выдававшей никаких мыслей.
– Нет, ничего особенного.
В последнее время он несколько раз звонил ей. Оставлял осторожные сообщения, потому что она не снимала трубку. Кимберли не перезванивала. Ни ему, ни матери. Никому вообще. Не сейчас. Когда? Она не знала. Может быть, скоро… Ей совсем не нравились участившиеся приступы необъяснимого беспокойства. Кимберли стыдилась их и не хотела разговаривать с отцом, который, несомненно, уловил бы в ее голосе страх. «Знаешь что, папа? Я не смогла научить Мэнди быть сильной, зато она, похоже, заразила меня своей неуверенностью. Вот так-то. Повезло тебе, да? Две психованные дочки».
– Борис, подумай, подумай. Может, на руках что-нибудь было?
– Нет. У меня уже все спрашивали, я ничего не помню.
Вот и стрелковый клуб. Кимберли открыла деревянные двери и оказалась в тускло освещенной комнате отдыха, встретившей ее приятным дуновением прохладного ветерка. Сейчас, ранним утром, в этой комнате никого не было. Закрыта была и вторая дверь, за которой находился напоминающий пещеру стрелковый зал. Внимание Кимберли не привлекли ни голый диванчик у стены, ни застекленная полочка с завоеванными членами клуба медалями, ни охотничьи трофеи, представленные головами животных. Ее взгляд скользнул по всему этому равнодушно, потому что Кимберли искала его. И как бы она ни пыталась убедить себя в том, что примчалась в тир только ради того, чтобы пострелять, на самом деле ей был нужен он, новый инструктор Даг Джеймс.
– А ты бы его узнал?
Густые каштановые волосы с проседью на висках. Синие глаза с морщинками в уголках. Высокий. Натренированное тело. Широкая мускулистая грудь. Даг Джеймс появился здесь шесть месяцев назад, и Кимберли была не единственной особой женского пола, у которой вдруг пробудился горячий интерес к урокам.
– Конечно, узнал бы. Я на память не жалуюсь, помню даже тех, кто в кафе два или три раза бывал.
Конечно, ни о чем таком она и не думала. Она же не Мэнди. Это та всегда искала себе мужчину. И она не такая как мама, которая не умеет воспринимать себя иначе, чем с мужской точки зрения. В любом случае Даг Джеймс — почти ровесник ее отца. К тому же счастливо женат. И разумеется, он прекрасно стрелял. Выиграл кучу всяких соревнований. По крайней мере так говорили.
– Да, это хорошо, – Забродов развернул лист бумаги и принялся рассматривать портрет мужчины.
В общем, Даг Джеймс оказался прекрасным инструктором, значительно улучшившим ее стойку.
– А руки какие у него были?
– Здоровые, пальцы толстые, как у лодочника.
И еще очень терпеливым. Добрым. Смотрел на Кимберли так, словно ему и впрямь было интересно, что она говорит. Встречал так, словно она осчастливливала его уже одним своим появлением. Разговаривал с ней так, словно знал обо всем: о мучивших Кимберли кошмарах, в которых она сидела рядом с Мэнди в той злосчастной машине и отчаянно хваталась за руль, когда… О чувстве одиночества, изолированности от людей, которое теперь, после смерти сестры и расставания родителей, накатывало внезапно и превращало Кимберли в песчинку, гонимую ветром по огромной равнодушной пустыне.
– Почему как у лодочника? – спросил Забродов.
Что заставило ее прийти в тир сегодня? Неосознанная потребность расстрелять из стального чудовища жалкую бумажную мишень? Зачем? Разве мир после этого сможет стать прежним? Разве сама она вернет былую уверенность? Нет.
– У меня дядя-лодочник на Оке, так у него мизинец толще моего большого пальца. Понимаете, он на веслах лет сорок, каждый день гребет, гребет, вот пальцы и становятся такими сильными.
Кимберли подошла к стойке, из-за которой высовывалась макушка начальника стрелковой ассоциации Фреда Игена, склонившегося над стопкой бумаг.
– Ты думаешь, он гребец?
– Не знаю. Может, в детстве греблей занимался, очень сильный.
— Я готова. А где Даг?
– А роста какого?
– Ростом он с вас, где-то метр семьдесят восемь, может, быть метр восемьдесят. Но высоким не выглядит, потому что плечи очень широкие.
— Его сегодня нет. Позвонил и сказал, что не придет. Заболел. — Фред перевернул очередной лист и расписался в самом низу. — Пытался дозвониться до вас, но вы, наверное, уже ушли.
– А как он был одет? Пиджак, свитер, шарф, брюки, шарф хороший, дорогой? Часы какие у него были?
– Какие часы, не помню, не видел. Вполне может быть, их у него и не было.
Кимберли растерянно заморгала:
– Так ты говоришь, Борис, смог бы его опознать?
— Но… но…
– Конечно, узнал бы! Если зайдет, сразу позвоню.