— Вот и замечательно, — она резко встала. Ошалевший от увиденного Банда не мог не заметить теперь, какая высокая у нее грудь, какие крутые бедра и какая вся она миниатюрная, ладненькая. — В таком случае… Моя смена заканчивается в шесть. Вы подождете меня у выхода?
— Здесь, в этом корпусе?
— Да.
— Хорошо. То есть, конечно, с удовольствием.
Странная улыбка скользнула по губам девушки, и, повернувшись, она вышла из комнаты…
Прошло довольно много времени, прежде чем к Банде, выкурившему несколько сигарет подряд, вернулась способность анализировать. Ситуация складывалась непростая «Она в открытую провоцировала меня. Что это? Она обыкновенная нимфоманка? Так неужели я, алкаш, могу служить объектом для удовлетворения ее прихотей? Или она уже со всеми здесь. Так, а если это… А если это проверка, то пошла серьезная игра. Она постарается выяснить, алкоголик ли я, можно ли меня соблазнить бесплатной выпивкой — это раз. Как там на мое здоровье повлиял Чернобыль — это два. Вот черт! Знать бы хоть что-нибудь о ней…»
И тут Банда вспомнил про дворника Артема, старого деда, присматривавшего за территорией больничного городка, и бросился разыскивать этого забулдыжку, предварительно сунув в карман бутылку припрятанных здесь же, в каморке, «чернил»
Этот дешевый портвейн Банда держал именно для таких случаев…
* * *
Уже через полчаса Банда знал главное — Наташкино появление никак не связано с нимфоманией или внезапно вспыхнувшей страстью. Это была настоящая проверка, проверка профессиональная, и теперь успех операции зависел от проведенного с этой стервой вечера. Банде стало не по себе.
«Я ее не хочу. Мне эта подстилка — до одного места. Но бабы — они хитрые. Неизвестно, что она вытворит. И тогда у меня, несчастного спившегося чернобыльца, торчать будет, как у мальчишки в пятнадцать лет… А надраться у нее еще более опасно — тогда вообще есть риск потерять над собой контроль. Не надраться — какой же я тогда алкоголик, когда счастье в виде бутылки само в руки плывет, да еще и бесплатно?!»
Промучившись и так ничего путного и не придумав, Банда пошел на свидание, полагаясь на то, что изобретет какую-нибудь «отмазку» прямо на месте.
Не пойти было нельзя. Уклонение от выпивки было бы равнозначно провалу Он мог бы, конечно, спастись, вдрызг напившись и заснув где-нибудь на виду, но за оставшиеся до назначенного срока полчаса для него с его бычьим здоровьем это было нереально…
* * *
— Нелли Кимовна, — Наташка зашли в кабинет Рябкиной без стука, как своя. — Ваше задание сегодня будет выполнено. В шесть часов вечера Банда идет ко мне на квартиру.
— Ну да!? — радостно воскликнула главврач. — Отлично. Как же тебе это удалось?
— Запросто. Оба-на, — Наташка вздернула юбку, продемонстрировав свой темный треугольничек внизу живота.
— Господи, меня-то ты своим богатством не пытаешься соблазнить, надеюсь?
— Ой, извините. Короче, он не устоял, а когда я еще упомянула про бренди…
— А как он реагировал?
— Как надо! По его взгляду я бы не сказала, что меня рассматривал импотент.
— Но… В общем, приставать не начал?
— Нет. Это-то меня и удивляет. Обстановочка была, должна вам сказать, самая подходящая — в подвале, в маленькой, всеми забытой каморке…
— Ладно, мне эти подробности неинтересны. Завтра утром сразу же зайдешь ко мне. Иди.
— Нелли Кимовна, — замялась девушка, — вы знаете, я туфли купила. Спасибо вам большое за вашу доброту и за вашу щедрость, но…
— Что еще?
— Я потратилась, а тут это бренди…
— Ах, да, конечно! — Рябкина поморщилась:
«Наглеет голубушка!» — и полезла в сумочку за очередной купюрой. — Десяти долларов хватит, чтобы твоего кавалера напоить? Или еще десятку дать?
— Хватит, хватит, — поспешила не злоупотреблять расположением начальницы девица. — Я уж и не знаю, как мне вас отблагодарить. Может, я с получки вам, Нелли Кимовна, верну…
— Перестань. Главное — выясни все. Это будет с твоей стороны самая большая благодарность…
* * *
Банда вышел от Корольковой около одиннадцати Пошатываясь и даже пытаясь напевать какую-то песенку, он отошел от дома девушки на два квартала и, усевшись на скамейку, закурил. Маленькая пауза нужна была ему для того, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста», как выражаются персонажи детективных фильмов и книг.
Убедившись, что все спокойно, Банда встал и нормальной походкой трезвого человека направился к трамваю, чтобы попасть наконец к себе, в свою маленькую комнатушку. Он твердо решил, что завтра обязательно позвонит Алине…
Настроение у парня было великолепное. Все прошло гораздо легче, чем он предполагал.
Наташка оказалась никудышным противником.
Мужской психологии она не знала совершенно.
Хотя, надо отдать ей должное, кулинаром оказалась неплохим. Банда с удовольствием набросился на приготовленную девушкой картошку по-французски и салат из сыра с яйцом под майонезом, с превеликим сожалением отрываясь на очередную рюмку бренди «Слънчев бряг», — равнодушие к выпивке демонстрировать ему было никак нельзя.
Он помнил прочитанную когда-то в газете научно-популярную статью о вреде алкоголя, в которой подробно описывались разные стадии алкоголизма На последней стадии, как утверждал автор, опьянение наступает очень быстро, буквально после ста граммов сорокаградусного зелья. И Банда удачно воспользовался этим знанием, выпив две рюмки и тут же притворившись захмелевшим. Он начал нести всякий бред, несколько раз промахнулся вилкой мимо салата и, нелепо размахивая руками, «случайно» опрокинул рюмку. Сашка старался все делать как можно более естественно, и, судя по всему, ему это удалось.
Наташка смотрела на него с нескрываемым презрением, но вскоре волей-неволей ей пришлось перейти ко второму этапу испытаний. Исчезнув на время в ванной, она вскоре появилась оттуда в шикарном шелковом халате без пуговиц, перехваченном на талии узеньким пояском. Усевшись на диван рядом с Бандой, девушка закинула ногу на ногу, и взору парня открылось длинное загорелое бедро, только чуть прикрытое сверху полой халатика.
— Тебе нравится? — томно спросила Наташка, вытягивая ногу перед самым носом Банды.
— К-конечно, — пьяно кивнул он. — И салат тоже классный. Давай еще выпьем!
— Давай, — вздохнула слегка разочарованная девушка и, чуть привстав, потянулась через весь стол за бутылкой. Тяжелые полные груди качнулись, раздвинув отвороты халата. Садясь на место, Наташка не только не поправила халат, а наоборот, слегка раздвинула его на плечах, как будто давая своей груди больший простор.
«Ну вот, началось», — подумал Банда, вцепляясь в бутылку дрожащей неверной хваткой и разливая бренди по рюмкам.
— Как ты думаешь, я под стандарты «Плейбоя» подхожу? Посмотри, по-моему, грудь у меня красивая? — Наташке надоело неспешное разворачивание событий, и она решила брать быка за рога, решительно ускоряя события. Развязав пояс халата, она раздвинула в стороны его полы. Под халатом не было абсолютно ничего. Банда скользнул взглядом по ее телу и, чуть не поперхнувшись от такого неожиданного натиска, пробормотал:
— Ничего. Наверное, подошла бы. Я в этом деле не слишком большой специалист.
— Нет, ну почему же? Мужчины должны разбираться в этих делах даже лучше женщин, — она вдруг закинула одну ногу на него и оказалась у него на коленях, сидя к нему лицом и опустившись голой попкой на его ноги.
— Мужчины, конечно, разбираются. Но не все и не во всем. Ты лучше у кого другого спроси. И давай выпьем, а то налили… Положи мне еще салата.
— Погоди. Тебе не нравится? — она, взяв в руки свою налитую грудь, поднесла ее к самым губам Банды. — Посмотри, разве тебе не хочется ее поцеловать?
Банда уставился на сосок. Он был у нее большой, темно-коричневый, плоский, будто приплюснутый к груди. Такого добра Банда немало повидал на своем веку, и остаться безразличным ему не составило труда.
«Переигрывает, — отметил он про себя. — Не понимает, что женщина гораздо привлекательнее не открытая, не просящая взять ее, а таинственная, загадочная… А соски мне такие совсем не нравятся. И с такими цыцками она меня соблазнить пытается? Тьфу, смотреть противно».
— Ну, не надо, — он мягко оттолкнул от себя ее грудь, которую Наташка настойчиво пыталась засунуть ему в рот. — Перестань баловаться.
— Ну, посмотри, какие они гладкие, красивые, большие. Возьми в руку, потрогай, сожми, ну же, — она схватила его ладонь и с силой потянула к груди, пытаясь положить руку Банды на свое девичье «богатство». Он еле вырвался из ее цепких пальцев.
— Давай лучше выпьем, налито же.
— Не пропадет. Успеем еще.
— Так выдыхается… И вообще, я бы поел сначала. На голодный желудок…
— На голодный желудок — оно еще и лучше получается. Больше страсти, — перебила она его. — Или ты боишься меня? Ты же сам мне говорил, что иногда так хочется теплоты, ласки…
— И поесть… и-ик!.. тоже хочется, — Банда икнул совсем натурально, и Наташка брезгливо отдернулась, но тут же постаралась перебороть себя и снова взялась за свое:
— А посмотри, какой у меня животик, какие бедра… Погладь, не бойся, я разрешаю. Посмотри, как здесь тепло…
Она схватила Сашкину руку, потянув ее к своему пушистому холмику и ерзая по его коленям своей шикарной задницей. Банде ничего не оставалось, как погладить ее кудрявый пучок. Чувствуя, что мужчина в нем помимо его воли начинает постепенно просыпаться, парень нашел отличный выход.
Он решил свести все к шутке и звонко шлепнул ее по голому бедру.
— Ух ты, трясется!
Наташку снова передернуло от отвращения, но игра должна была быть продолжена, и, подавив неприязнь, она постаралась привлечь его внимание к самому заветному местечку, призывно раздвигая ноги.
— А посмотри сюда. Нравится? Тебе ничего не хочется? Посмотри, посмотри. Даже потрогать разрешаю. Ну давай, не бойся, я же тебя не укушу.
— Я не боюсь. Просто, знаешь, мы ведь это, как его, ужинаем. И это самое дело оно не гигиги… не гиги-е-нич-но, во! Понимаешь?
— Ну что ты, — гримаска бешенства мелькнула на лице Корольковой, — нам с тобой сегодня все можно… А ну-ка, покажи, как там мой мальчик поживает…
Она решилась пойти на последний, самый действенный шаг, рванувшись обеими руками к его ширинке. Банда инстинктивно попытался закрыться, она же, заметив его движение, неловко ткнулась пальцами в не самое удачное место, заставив Банду ойкнуть от болезненного ощущения.
— Блин, твою мать, Наташка, отобьешь мне все на хрен! Чего, аккуратнее не можешь? — чуть не скорчившись от боли. Банда с раздражением сбросил ее со своих колен, в душе порадовавшись — теперь на некоторое время полноценного мужчину ей в нем точно не удастся нащупать.
— Ox, ox! Извините, пожалуйста! — язвительно воскликнула девушка. — Какой недотрога!
— А ты не умеешь — не берись.
— Это кто, я не умею? — возмущение ее было совершенно искренним и неподдельным.
— А что, я, может быть?
— Да если хочешь знать, я уже тысячу раз… — начала было она, но вдруг осеклась, одумавшись.
— Что тысячу раз? В ширинку к мужикам лазила? Так бы и сказала, а то — «одиночество», «теплоты подайте», «так хочется прижаться к кому-нибудь»… Тьфу! — Банда специально шел на конфликт — все ему уже порядком надоело.
— А твое какое дело, импотент несчастный? Что ты тут расселся? А ну, вали отсюда!
— Сама позвала.
— Как позвала, так и выгоню. Иди отсюда, чтоб я тебя здесь не видела.
— Так давай выпьем, раз налили все-таки, — попытался на прощание еще поиграть в алкоголика Банда, этим еще более распалив неудавшуюся соблазнительницу.
— Выпьем?! Ах ты, алкаш драный. Иди в подворотню пей свои «чернила»!
— А ты меня чем поишь? Да этот «Слънчев бряг» всю жизнь самым дешевым пойлом был.
— Катись к чертовой матери! — Наташка бросилась на него, стягивая за руку с дивана и пытаясь вытолкать из комнаты. Распахнутый халат зацепился за стул и чуть не опрокинул его, что здорово развеселило Банду.
Не забывая об игре, он грубо расхохотался и указал пальцем на ее груди:
— Смотри, как смешно трясутся.
— Ах ты, ублюдок! — Наташка торопливо запахнула халат и схватила с дивана узенький поясок. — Сейчас ты у меня мигом вылетишь!
Банда воспользовался заминкой с пользой для дела. Пошатнувшись, он шагнул к столику, одним глотком осушил свою рюмку и, нетвердой рукой схватив за горлышко пузатенькую недопитую бутылку бренди, примирительно проканючил:
— Наташ, ты не обижайся, ладно? Можно, я с собой это возьму? Не подумай там… Но чего ж ему зря пропадать-то, правда же? Я вот завтра приду с этой… ну, с работы, так это, тогда и выпью за твое здоровье. Хорошо, Наташ?
— Ладно, — уже более спокойно сказала девушка. — Бери и катись, чтоб я тебя не видела.
— Ты не обижайся. Если б ты мне сразу объяснила, что надо, так я бы сказал… Вот те крест!.. Я же это, под Чернобылем работал. Сечешь?
Он стоял в дверях, привалившись к косяку и пьяно и виновато улыбался, часто моргая голубыми глазами. Взглянув на него, Наташка почему-то совсем смягчилась. То ли понравился он ей чем-то, то ли пожалела — она и сама не знала. Просто вдруг ей самой стало очень не по себе, и, чтобы как-то сгладить неловкость, она неожиданно для самой себя произнесла:
— Ты тоже не думай… Больно ты мне нужен. Просто посмотреть хотела, правду ли про тебя говорят, что ты алкаш последний да еще и инвалид чернобыльский к тому же.
— Ну чего? Убедилась?
— Ой, да иди ты с Богом!
— Короче, Наташ, прости. Если чего не так… Не виноватый я, в натуре тебе говорю… Не обижайся, хорошо? — и, повернувшись, он нетвердо ступил за порог ее квартиры и побрел по лестнице вниз, нежно прижимая к животу недопитую бутылку злосчастного бренди.
Наташка еще несколько секунд смотрела ему вслед, а затем со вздохом закрыла двери.
А Банда даже песню какую-то затянул, как бы продолжая изображать пьяного, а на самом деле от удовольствия: теперь он получил подтверждение тому, что весь этот вечер был элементарной проверкой, устроенной для него руководством больницы, и ко всему прочему Банда знал, что проверку эту он прошел отлично…
* * *
— Виталий Викторович, у меня новости, — Котляров вошел в кабинет Мазурина без стука, более чем уверенный, что в эти дни генерал ждет докладов только от группы Банды.
— От Банды?
— Так точно.
— Ну и?
— Во-первых, Бондаровичу удалось внедриться и завоевать доверие. Вчера он прошел проверку на подлинность «легенды». Проколов нет.
— Хорошо. Просто замечательно! — Мазурин от волнения встал и подошел к окну. — Это было во-первых. Что у вас во-вторых, Степан Петрович?
— Установлен контакт с Ольгой Сергиенко, беременной, находящейся на сохранении в больнице. Контакт осуществлен через посредничество Дины Саркисян, коллеги Николая Самойленко.
Банда взял этот объект под особый контроль. Ей двадцать пять лет, замужем, учительница начальных классов. Муж — тоже учитель. Ольга на сохранении — с самого начала декретного отпуска по рекомендации районного лечащего врача. По ее словам, никаких предпосылок или причин для столь пристального внимания со стороны врачей к протеканию ее беременности не видит. Группа Бондаровича считает, что этот факт заслуживает внимания.
— Что-нибудь еще?
— Пока нет, Виталий Викторович.
— Ясно… Ну что ж. Я рад, что ребята там, в Одессе, начинают постепенно раскручиваться. Пусть работают. Пусть внимательно проверяют любые интересные случаи. А что у Федорова в Санкт-Петербурге?
— Через два дня он возвращается. «Никаких сколько-нибудь значительных следов, и сейчас он закрывает дело.
— Так. Значит, теперь у нас остается только группа Банды? Ну что ж, будем ждать…
* * *
В тот день, когда Банда проходил проверку Рябкиной, в Беларуси, на Брестском автомобильном КПП произошел совсем незначительный инцидент, который, как ни странно, впоследствии сыграл важную роль в цепи дальнейших событий.
К вечеру в зону контроля пограничной службы степенно вкатился «Мерседес» цвета «серый металлик» с баварскими номерами. Водитель машины, Карл Берхард, и его жена Хельга следовали через Беларусь транзитом на Украину, совершая маленькое туристическое путешествие.
Карл, инженер-компьютерщик, работающий в довольно крупной фирме, имел в этой жизни все: молодую жену, дом, хорошие деньги, солидное положение и солидный возраст в конце концов. Не хватало ему, пожалуй, только одного: утолить свою жажду странствий, и в день своего сорокалетия, прихватив Хельгу, которая была на пятнадцать лет моложе его, герр Берхард отправился в путешествие.
Первым человеком в форме, который с какой-то патологической дотошностью начал копаться в его документах, стал старший прапорщик погранвойск Республики Беларусь Василий Рыбачук.
Он долго и тщательно проверял техпаспорт на машину, затем страховой полис Берхарда, трижды, сдвинув фуражку на затылок и почесывая белесый чуб, пролистал паспорта добропорядочных немцев.
Наконец, вздохнув, изрек:
— Непорядок, герр Берхард. В ваших документах указано, что вы и ваша жена выезжаете за границу Германии вместе со своим сыном Йоганом нынешнего года рождения. Но в машине ребенка нет. Как это понимать?
— О, господин офицер! Мы, правда, очень хотели взять в дорогу нашего мальчика, потому что очень любим его и не хотим расставаться ни на один день. Вы понимаете?
— Да, я говорю по-немецки, — ничтоже сумняшеся гордо отрапортовал прапорщик. И вправду, чего там не понять, что этот немец своего киндера любит?
— Мы подготовили все документы, но перед самым выездом наш маленький Йоган вдруг заболел, — перешел вдруг немец на совсем неплохой русский. — Понимаете, мы не могли остаться, ведь наша поездка не совсем туристическая. Вот, посмотрите, я уполномочен от имени своей фирмы провести переговоры с властями города Одессы о сотрудничестве. А заодно отдохнуть. За меня платит фирма, понимаете? Я не мог отказаться.
— Ясно, ясно. Но непорядок все же.
— Герр офицер, я вас прошу еще раз внимательно посмотреть мой паспорт, — водитель шикарного «Мерседеса» снова протянул документы Рыбачуку.
Василий уверенно раскрыл паспорт. Поверх фотографии герра Берхарда лежали три красивые новенькие стодолларовые купюры.
«Ну, совсем другое дело! — подумал страж порядка. — И правда, с кем не бывает? Ну, заболел дитенок, что же, из-за этого нельзя и за границу смотаться?»
Купюры быстро и незаметно перекочевали в карман бдительного пограничника, и старший прапорщик погранвойск Василий Рыбачук почтительно приложил руку к козырьку зеленой фуражки.
— Ваши документы в порядке. Проезжайте на таможенный контроль, вон туда, — указал он рукой.
А еще через несколько минут по территории Беларуси катился «Мерседес» с баварскими номерами, в салоне которого сидели Карл и Хельга Берхарды, родители маленького, рожденного в этом году гражданина Германии Йогана Берхарда, который по причине внезапной болезни не смог, к сожалению, посетить гостеприимную землю СНГ.
Жаль, здесь бы ему, наверное, понравилось…
II
Они ждали этого момента и тщательно готовились к нему. Они приехали сюда, в Одессу, теперь уже в чужое государство, только ради того, чтобы принять участие в событиях, каким-то образом повлиять на ситуацию, и тем не менее, когда все наконец-то произошло, это оказалось таким неожиданным, случилось так внезапно и быстро, что Банда в какую-то секунду даже запаниковал. Ему показалось, что его захватила снежная лавина и теперь тащит по склону вниз, засыпая и переворачивая, не давая никакой возможности вздохнуть и задержаться, не давая никакой надежды на спасение…
С Олей Сергиенко они быстро нашли общий язык. Дина представила Банду как своего хорошего знакомого, «опера» из угрозыска города, который под видом алкоголика-санитара расследует дело о воровстве наркосодержащих лекарственных препаратов и дефицитных витаминов. Беременная учительница, несколько раз поболтав с Бандой о том, о сем, с легкостью в эту версию поверила, убедившись, что под внешностью небритого пропойцы на самом деле скрывается умный и неординарный человек. Банда наплел Оле сказок про чудесные витамины, которыми ее по три раза на день потчуют, и предупредил, что эти редкие таблетки, — а таких таблеток и впрямь не давали ее соседкам по палате, — исключительно интересны для следствия. Мол, ему очень важно знать, что таблетки продолжают давать неукоснительно и не заменяют никакими другими препаратами. А потому им с Олей просто необходимо каждое утро видеться.
Вскоре они договорились, что во время завтрака, когда Банда по утрам проносит в столовую котлы с кашей или чаем, Оля будет ожидать его в коридоре.
Ей не нужно ничего ему говорить, не нужно подавать никаких условных знаков — само ее появление и будет этим условным знаком.
И в любом случае их знакомство нужно держать в строгом секрете, не посвящая в это дело никого.
Кроме, разве что, мужа Оли, каждый день приходившего на свидание с пакетом фруктов и всякой домашней вкуснятины.
Система заработала очень удачно и четко, и каждое утро в больнице Банда начинал с главного — он знал, что с его подопечной за прошедшие сутки Ничего не случилось…
В то утро Ольги в коридоре не оказалось.
Поначалу Банда постарался подавить в себе беспокойство, списав ее отсутствие на непредсказуемый женский характер или на особенности физиологии. Но, продефилировав спустя десять, а затем двадцать минут по коридору вновь и так и не заметив нигде Сергиенко, Банда понял, что что-то случилось.
Дину к тому времени уже выписали, и надеяться ему можно было только на себя.
Он выбежал на улицу, купил десяток апельсинов и снова бросился к желтому корпусу, на трех этажах которого разместились все женские отделения.
Найти знакомую санитарку тетю Глашу оказалось делом нескольких секунд. Санитарки здесь в отличие от медсестер были не избалованными — нормальные сердобольные старушки, работавшие за копейки и скрывавшие за вечным ворчанием и матюгами свой добрый характер. Такой же была и тетя Глаша.
— Теть Глаш.
— Чего тебе?
— Ты мне Сергиенко не вызовешь, а?
— А чего тебе от нее?
— Да вот муж просил передачу передать. Он там на какое-то совещание торопится, так это… сам не может. Слышь, позови ее, хорошо, теть Глаш? — отчаянно врал Банда, искренне хлопая своими голубыми глазищами. — Ну, я ж тебя ни о чем не просил. Ну, позарез надо.
— Чего это ты так беспокоишься-то, а?
— Он меня просил передать ей и на словах кое-что, так это, мне ее лично увидеть надо.
— Так скажи мне…
— Ну, тетя Глаша!
— Что, перепало от мужа что-нибудь, раз так стараешься? — подозрительно прищурилась старуха, окидывая Банду цепким взглядом. — Небось, окаянный, бутылку уже отрабатываешь, да? Сейчас пойдешь, зенки зальешь, а мне потом самой котлы с обедом с кухни волочь по улице?
— Ну, теть Глаш! — канючил Банда. — Ну есть, конечно, бутылка. Ну мы ее с дедом Артемом выпьем, чего там. Но котлы я понесу, зуб даю!
— У, змей! — старуха, кряхтя, поднялась с маленького диванчика в комнатке для свиданий, и Банда чуть не подпрыгнул от радости — сработало! — Гляди тут, никого не впускай и никого не выпускай. А то мне Нелли Кимовна голову оторвет…
— Да все будет нормально, не боись, тетя Глаша. Ты мне ее только вызови, а я мигом…
— Как фамилия-то?
— Сергиенко. Ольга Сергиенко. Из этой, из двадцать четвертой палаты.
Старуха, шаркая кожаными больничными тапочками, поползла по лестнице на второй этаж, а Банда нетерпеливо заходил по комнате, меряя ее огромными шагами, в ожидании появления своего агента.
Но, к его удивлению, минут через десять снова появилась тетя Глаша.
— Слышь, Сашка, а муж-то ее давно ушел? Ты его догнать не сможешь?
— Нет, а что стряслось-то?
Лицо старухи как-то странно изменилось, и Банда почувствовал неладное.
— Ольга твоя не может спуститься. Она в родильном уже лежит, отходит…
— Как отходит?
— Да после кесарева.
— А чего, ей кесарево сечение делали?
— Да. Главное — ребенок родился мертвым… Вот, горе-то какое у людей! Это ж только подумать! Ходила, ходила девять месяцев, мучилась, на сохранении лежала… Всяк ее досматривал, осматривал… А ребенок — мертвый… Вот в наше время — бабы в поле родят, отлежатся немного, покормят малого, завернут в подол — да снова в поле. А нынче девки совсем никудышные пошли — то сами мрут, то выносить не могут, то детей мертвых рожают… Господи, что делается, а все Чернобыль проклятый виноват!
Чтоб их черти в этой радиации купали… — завела причитания тетя Глаша, но Банда уже не слушал ее.
Именно в эту секунду он почувствовал себя в лавине. Именно в это мгновение он растерялся, не зная, куда кинуться и что делать. Несколько минут он стоял посреди комнаты для посетителей, не в силах сдвинуться с места. Но вдруг, очнувшись, яростно шмякнул пакет с апельсинами об пол.
— Ты что делаешь-то, а? Ты чего беспорядки наводишь тут? Совсем очумел, окаянный… — заверещала тетя Глаша. — Зенки позаливают с утра…
— Нет, тетя Глаша, хорош. С меня довольно. Теперь я не беспорядки, теперь я порядки буду наводить. Пора разобраться в конце концов, что здесь творится, — и он бросился вверх по лестнице.
— Куда тебя несет, ирод? Нельзя тебе туда. Увидит Кимовна — выгонит в два счета. А ну, вернись! — кричала старуха, но Банде было уже не до нее.
Он, как смерч, влетел в двадцать четвертую палату, и испуганные его внезапным появлением женщины завизжали, укрывшись по горло одеялами.
— Тише, милые! — протестующе поднял руки Банда, пытаясь их успокоить. — Здесь Оля Сергиенко лежала?
— Да, — робко ответила рыженькая курносая девушка, совсем, еще девочка, лежавшая у самого окна. — Здесь. Вот на этой койке Оля лежала.
— Где она? Что с ней случилось?
— Говорят, родила уже. Мертвого мальчика. Недоразвитого. Говорят, он давно уже мертвый был, не развивался. Ей кесарево сечение делать пришлось, чтобы извлечь…
— Когда операция была? — перебил словоохотливую помощницу Банда, стараясь как можно быстрее все выяснить, без ненужных эмоций и оценок.
— Ночью, наверное, точно не знаем.
— Ее вчера с утра начали готовить. Обедать не разрешили, — подала голос соседка рыженькой, крупная немолодая женщина. — А где-то перед ужином и увезли.
— В родильное?
— Ну да. А почему вы, собственно, интересуетесь? — женщина вдруг взглянула на него с подозрением. — Вы ведь не ее муж и не врач. Что-то мы вас никогда раньше здесь не замечали…
— Нет, я видела его. Он санитаром работает, нам еду в столовую привозит, — рыженькая оказалась куда более глазастой, чем ее подозрительная соседка.
Банда, не отвечая, повернулся, собираясь уходить, но в дверях палаты нос к носу столкнулся с Альпенгольцем, заведующим отделением, — худым высоким мужчиной лет сорока. Банда знал его только по фамилии, Альпенгольц же вряд ли знал Банду вообще.
— Кто вы такой и что вы здесь делаете? Это в этой палате кричали? — строго спросил врач, решительным движением поправив очки на носу.
— Кто дал приказ о переводе Сергиенко в родильное?
— Какая вам разница? Быстро покиньте помещение. Что вы вообще здесь делаете?
— Слушай, ты, — Банда одной рукой сгреб халат на груди врача и, приподняв немного этого тощего субъекта, легонько стукнул его спиной о косяк, — я задал вопрос и жду ответа. Времени у меня очень мало…
— Что вы себе позволяете? — испуганно взвизгнул Альпенгольц, снова поправляя очки.
— Тебе не ясно? — Банда повторил процедуру «постукивания» о косяк, и Альпенгольц с готовностью заговорил:
— Распоряжение было Рябкиной. По всем показателям Сергиенко пришло время рожать.
— У нее были схватки? Какие-нибудь там еще признаки подошедшего срока?
— Нет. Но ее осматривала накануне сама Рябкина совместно с доктором Кварцевым…
— Это заведующий родильным отделением, да? Заместитель Нелли Кимовны? — уточнил на всякий случай Банда.
— Да. Они очень обеспокоились после осмотра, их насторожило состояние и положение плода. По их словам, плод был мертв или, по крайней мере, не подавал признаков жизни…
— Это они сказали при Ольге?
— Ну что вы! — возмущенно сверкнул глазами за стеклами очков Альпенгольц. — Как можно — при больной говорить такие вещи! Эта информация предназначалась только для меня.
— А вы? Вы смотрели Ольгу?
— Нет. А почему я, собственно, не должен доверять своим коллегам, к тому же более опытным, чем я…
— Занимающим более высокие должности, лучше скажи!
— А почему бы и нет?! — сорвался на фальцет Альпенгольц. — Должности просто так не занимают, и, зная этих людей, я ни секунды не сомневаюсь, что они, особенно Нелли Кимовна, вполне…
— Ладно, не надо мне про Рябкину сказки рассказывать. Сам разберусь… А неужели вы или кто там еще… лечащий врач, например… не видели, что с плодом что-то не так? — Банда пытался разобраться в системе медицинского наблюдения больницы, чтобы как можно лучше понять механизм возможного преступления. А в том, что дело с Ольгой Сергиенко нечисто, он уже не сомневался.
— Нет. Мы ничего не замечали. Но, как вам сказать… Это дело такое — сегодня все хорошо, все нормально, а завтра… Или даже через минуту…
— Ладно, ясно! — Банда шагнул из палаты, но Альпенгольц вдруг схватил его за рукав:
— Но кто вы? И что вам надо? Почему вы все это у меня выспрашиваете?
— Руки убери! — грубо вырвался Банда. — Смазать бы тебе разок по роже…
— За что? — отшатнулся от него врач, испуганно сверкнув глазами.
— За все хорошее. За то, что так хорошо своих пациенток смотришь. Почему так долго держали здесь Сергиенко?
— Это было распоряжение Нелли Кимовны. Она вообще сама занималась этой больной.
— Так. Интересно, — Банда снова повернулся к врачу. — И что, это так принято — главврачу больницы становиться лечащим врачом какого-нибудь пациента?
— Нет, но вы же сами понимаете — может, это была ее родственница или подруга…
— А показания держать ее на стационарном сохранении были?
— Как вам сказать… Вообще-то нет.
— Я так и думал!
— Но все же сейчас мы любим перестраховываться, лишь бы все обошлось. У Сергиенко наблюдался высокий тонус матки, а это довольно опасная…
— Ладно, понятно, — у Банды больше не оставалось времени выслушивать разглагольствования доктора Альпенгольца.
Он бросился по лестнице наверх, на третий этаж. В родильное отделение…
* * *
Наташка Королькова сидела на посту у палаты новорожденных, грустно поклевывая носом над раскрытой страничкой какого-то иллюстрированного журнала.
Подходило время очередного кормления малышей, а желания развозить их по палатам Наташка не испытывала никакого. Ведь как-никак пошли уже вторые сутки ее бессменного дежурства, и сменять ее до шести вечера, до самого конца дежурства, никто не должен был.
Конечно, приятно сознавать, что в сумочке нежно похрустывают две стодолларовые бумажки, но сил ради них было потрачено все же слишком много…
Накануне Рябкина предупредила:
— Поменяйся дежурствами, мне надо, чтобы ты и эту ночь провела на посту.
И несчастной Наташке ничего не оставалось делать, как попросить напарницу о замене — мол, надо уехать, так я сразу два дня, чтобы побольше потом времени было.
А ночь во время их «мероприятия», о котором никто в больнице не знал, была тревожной. Наташка знала это по предыдущему опыту, поскольку во время ночного кесарева всегда оставалась одна и та же бригада медперсонала, личная команда Рябкиной, в которую входила и сама Наташка.
В общем-то, ее обязанности во время дежурства этой «спецбригады» нельзя было назвать особо сложными. Задача Корольковой состояла в обеспечении полного душевного комфорта Рябкиной и безопасности их общего дела — в коридоре отделения не должна была появиться в эту ночь ни одна роженица, ни кто-либо из непосвященного медперсонала, а самое главное — нужно было быстро и осторожно вынести в нужный момент «груз» по черной лестнице к поджидающей у подъезда машине.
За такие дежурства Наташка с чистой совестью получала свои двести долларов. Столько же ей заплатили и в эту ночь за «сверток», доставленный к стоявшему в условленном месте «Мерседесу» цвета «серый металлик» с баварскими номерами…
Банда ворвался на этаж так неожиданно, что Королькова даже вскрикнула, но все же сумела сразу взять себя в руки:
— Что ты здесь делаешь? Совсем упился что ли? А ну, марш отсюда!
— Заткнись!
Не обращая на нее ни малейшего внимания, Банда бросился к шкафчику с медкартами рожениц, судорожно перебирая стоявшие в нем журналы регистрации.
— Что это значит? — как можно строже воскликнула Наташка, чувствуя, что теряет самообладание Ей почему-то стало вдруг очень страшно. Она не знала еще, чего испугалась, но сердце подсказывало, что произошло нечто важное, что-то такое, что очень круто и бесповоротно изменит всю ее дальнейшую судьбу. И Наташка всеми силами цеплялась за свою привычную роль, будто надеясь, что в этом случае все останется по-прежнему, ничего не разрушится, а Банда вновь превратится в обыкновенного спившегося санитара-импотента, на которого, кстати, сейчас он почему-то был совершенно не похож:
— Что тебе. Банда, здесь надо?
— Где журнал регистрации новорожденных?
— Что ты имеешь в виду?
— Как ты узнаешь, где чей ребенок?
— У каждого есть бирочка…
— Сколько в палате детей?
— Какая тебе разница?
— Ты! — Банда яростно сверкнул глазами, решительно повернувшись к ней всем корпусом — Я спрашиваю, у тебя есть список детей с именами матерей… график кормления… или еще что-нибудь в этом роде?
— Есть. Так бы сразу и сказал… — все, сопротивление было бесполезным. Королькова поняла это и сдалась почти сразу:
— На, держи.
Банда схватил журнал, жадно пробегая глазами последнюю страницу записей.
— Так… Сколько рожениц в отделении?
— Я что тебе, отчитываться должна?
— Говори, бляха!
— Девятнадцать женщин.
— Сколько детей в палате?
— Дай посчитать…
— Где ребенок Сергиенко? Почему он не зарегистрирован у тебя? — он швырнул в нее журнал учета. — Где мальчик, которого родила сегодня ночью Ольга Сергиенко?
— Что тебе надо?
— Я тебя предупреждаю — ты будешь нести ответ за каждое свое слово. Если ты мне хоть разочек соврешь, я из тебя лично, не дожидаясь никакого правосудия, такую отбивную сделаю, что твои органы даже на донорство не сгодятся. Ты поняла, стерва? — тяжело дыша, не стесняясь в выражениях, Банда прижал ее к самой стенке и теперь заглядывал ей в глаза с такой ненавистью и с таким презрением, что в какой-то момент Корольковой показалось, будто сама смерть сверлит ее взглядом из глубины отливавших холодной сталью глаз парня.
— Он умер… Он умер, еще не родившись, там, в животе… — и она не выдержала. У женского организма есть замечательный природный предохранитель, срабатывающий в самый страшный момент и помогающий «стравить пар» ужаса и безысходности, — женщины начинают рыдать. Это-то и случилось с Корольковой, и она, заливаясь слезами и срывая голос, истерически закричала:
— Я ничего не знаю! Я пешка в этой игре! Я ничего не видела и ничего не знала! Сашенька, миленький, я ни в чем не виновата, поверь! Меня заставляли…
Она хватала его за руки, упала перед ним на колени, пытаясь обнять его ноги, но Банда, глядя на нее с нескрываемым отвращением, как последнюю падаль, отшвырнул ее от себя ногой. Наташка пролетела через всю комнату, больно ударившись спиной о стену.
— Убью, падла! — в какую-то секунду он рванулся к ней, и девушка, обмирая от ужаса, истошно завизжала, прикрывая голову руками, боясь, что он просто проломит ей голову, но вдруг Банда остановился. Его взгляд упал на валявшийся на полу журнал регистрации, и последняя надежда вдруг озарила его лицо.
«А вдруг… А вдруг там лежит Ольгин мальчик, просто-напросто незарегистрированный?»
Он схватил книгу и рванулся к стеклянной двери, за которой в беленьких аккуратных стерильных кюветах лежали дети.
— Куда? — попыталась остановить его Королькова. — Нельзя… «Намордник» хоть надень!
— Отстань!
Банда резко распахнул дверь, ступил в святая святых любого роддома и вдруг как будто натолкнулся на невидимую стену. Тишина, покой, стерильность этой палаты моментально подействовали на него отрезвляюще. Сделав шаг, он остановился, осматриваясь со странным чувством вины.
Дети лежали ровными рядами, такие маленькие, такие беззащитные в эти свои первые дни жизни.
Их крошечные красные и желтые сморщенные личики хранили выражение самого безмятежного покоя. Покоя, какой может быть только у новорожденных, еще не понявших, не осознавших, в какой страшный мир они попали, покинув уютную и безопасную утробу матери.
Почти все они спали, лишь два или три ребенка недовольно завертели головками, смешно зачмокали и наморщили носики, потревоженные криками Корольковой и резким стуком двери. Малыш у самой двери вдруг открыл глазки, малюсенькие, ничего не видящие голубовато-белесые глазки, и Банде показалось, что этот ребенок совершенно осознанно осуждающе на него смотрит, готовясь вот-вот расплакаться, кривя ротик в недовольной гримаске.
Парень поспешил ретироваться.
— Давай «намордник» и пошли со мной. Поможешь мне разобраться. И не реви ты! — прикрикнул он на Королькову, поднимая ее с пола. — А ну, успокойся!
Он шлепнул ее пару раз по щекам, унимая истерику, и сунул в руки стакан воды, жестом заставляя выпить. Стуча зубами о край стакана, Наташка сделала пару глотков, всеми силами стараясь сдержать рыдания.
— Я правда ни в чем не виновата…
— Я тебя и не обвинял. Прокурор разбираться и обвинять будет. А мне нужна твоя, помощь.
— Я помогу…
— Пей!