– Не откачают, – успокоил его Абзац. – И потом, тебе-то какое дело?

– Да никакого! – воскликнул Паук. – Я же говорю: клиент – типичный психопат, а я от него заразился. Понимаешь, как-то это все меня зацепило… Даже не знаю, как объяснить. В общем, я даже ездить стал осторожнее. Все время кажется, что вот сейчас выскочит на дорогу какая-нибудь старая кошелка с клюкой и авоськой, а я затормозить не успею.

– Действительно, психопат, – сказал Абзац. – Типичная фобия.

– Так я же говорю!

– Если, конечно, ты не водишь меня за нос, – продолжал Абзац. – Смотри, Паучилло! Мне как-то трудно поверить в твой альтруизм.

– Мне тоже, – признался Паук. – И на старуху бывает проруха! Но есть еще одна причина, по которой я тебя искал. Открой-ка бардачок. Там для тебя кое-что есть.

Абзац открыл бардачок. Поверх отверток, ветоши и каких-то путевых листов лежал сверток из пожелтевшей газеты. По размеру и форме свертка было нетрудно догадаться, что в нем. Абзац развернул газету и пробежал большим пальцем по срезу тощей пачки стодолларовых купюр. Потом он наугад вытащил одну бумажку из середины пачки и придирчиво осмотрел ее со всех сторон. Бумажка была новенькая и, казалось, все еще пахла типографской краской.

– Цена крови, – хмыкнул он, убирая деньги во внутренний карман куртки. – Ну да с паршивой овцы хоть шерсти клок…

– Дорога ложка к обеду, – подхватил Паук, – Я конечно, извиняюсь, но разве посреднику ничего не полагается?

– Посреднику, как правило, платит заказчик, – напомнил Абзац.

– Он нищий, – сказал Паук.

– Альтруист, – проворчал Абзац, копаясь во внутреннем кармане. – Благотворитель! Живодер, малолетний преступник… Кровопийца, паразит!

– Обожаю изящную словесность, – признался Паук. – Хватит, хватит! Сотни вполне достаточно. Я нищих не обираю. А деньги с тебя беру только для того, чтобы ты перестал прикидывать, сколько бабок я от тебя утаил.

– Вот спасибо! – воскликнул Абзац. – Теперь я буду спать спокойно. А заказчика своего прокати на похороны. Думаю, братва купит Моряку местечко на Ваганьковском.

Паук молча кивнул, задумчиво дымя зажатой в зубах сигаретой.

– На Ваганьковском хорошо, – сказал он. – Тихо, уютно… Да-а… Значит, потонул наш Моряк.

– Как «Титаник», – подтвердил Абзац. – Останови-ка здесь.

– Ты уже дома? – спросил Паук, притормаживая у бровки тротуара.

– Не смеши меня, – сказал Абзац. – Так я тебе и ответил. А будешь таскаться за мной по пятам, я решу, что у тебя в этом деле свой интерес, и отвинчу тебе голову.

– Что за время, – вздохнул Паук, – что за страна! Кругом грубые, глубоко невежественные люди, у которых на уме одни деньги.

– Зачем одни деньги? – с сильным кавказским акцентом возмутился Абзац. – Два, деньги, три Деньги.., много деньги!

Он пожал протянутую Пауком руку и выбрался из машины. Такси укатило, оставляя за собой длинный шлейф белого пара. Абзац поднял воротник кожанки, прикрывая уши от режущего морозного ветра, и не спеша двинулся к метро. На улице по-прежнему было холодно, но лежавший во внутреннем кармане кожанки газетный сверток уютно похрустывал при каждом движении, согревая душу. Абзац хотел было сразу зайти в обменный пункт, но передумал: в бумажнике еще оставалась кое-какая мелочь, а в холодильнике, что стоял на кухне у дяди Феди, должна была оставаться позавчерашняя колбаса. Пока перебьюсь, решил он. Зато можно будет вернуть дяде Феде долг, а то старик в последнее время начал много ворчать…

Ему казалось, что теперь он может немного отдохнуть, расслабиться и хотя бы в течение нескольких недель вообще не думать о деньгах. Деньги нужны для того, чтобы о них не думать, вспомнил он старую поговорку. Вот мы и попробуем немного пожить, не думая о деньгах…

Очень скоро ему суждено будет воочию убедиться в тщетности этих надежд, но идя от места, где его высадил Паук, к станции метро, Абзац испытывал облегчение.

Глава 13

Привет от дяди Бена

Леха-Лоха вернулся из деревни Ежики под вечер, чувствуя себя неимоверно грязным, заросшим и одичавшим, как Маугли. Свежего воздуха он наглотался на десять лет вперед, а на милые сердцу пейзажи средней полосы России насмотрелся буквально до тошноты. Теперь он ощущал себя как человек, в пешем строю переваливший через какие-нибудь Саяны. К таким результатам привело всего-навсего недельное пребывание на лоне природы, что лишний паз доказывало аксиому: Леха-Лоха был человеком сугубо городским. Разные деревенские прелести могли доставить ему удовольствие лишь тогда, когда употреблялись в малых дозах, как змеиный яд. Его знакомство с природой, погодой и прочими пейзажами ограничивалось нечастыми выездами на шашлыки с приятелями. Он ни разу не ночевал в палатке или, боже сохрани, на голой земле у костра – ни разу не ночевал и не собирался этого делать.

Конечно, в Ежиках, на усадьбе Кузнеца, которую Леха охранял от соседских кур и бродячих кобелей (благо больше охранять ее было не от кого), спать на голой земле ему не пришлось. В его распоряжении находился топчан, застеленный каким-то провонявшим соляркой тряпьем. Насколько понял Леха, на этой собачьей подстилке раньше ночевал сам Кузнец, которого что-то нигде не было видно. Горбатый Гаркун на вопрос о хозяине туманно ответил, что тот «укатил развеяться», но куда именно укатил и когда намерен вернуться, уточнять не стал. Впрочем, Лехе на это было в высшей степени начхать – нет и не надо.

Потом куда-то пропал Мышляев, а потом и очкарик Заболотный, который целыми днями что-то такое варил за плотно закрытыми и запертыми на засов дверями, смылся в город на рейсовом автобусе, прихватив с собой Гаркуна.

Леха остался один, как перст, на целых четыре дня. В принципе, это было не так уж плохо, поскольку деньги шли, работы никакой не предвиделось, а рожи Мышляева и его друзей-приятелей уже успели примелькаться до тошноты.

Леха-Лоха не был знаком с мудрым утверждением кого-то из великих мыслителей прошлого, гласившим, что сильнее всего мы не любим именно тех людей, которым сделали какую-нибудь пакость. Тем не менее, действовал он в полном соответствии с этой старой истиной. Окопавшуюся в Ежиках компанию он презирал. А как еще, скажите, можно относиться к людям, которые даже не заметили, что у них из-под носа увели двадцать пять тысяч баксов?! Даже если на минуту допустить, что двадцать пять штук для них – тьфу, мелочь, то все четверо все равно выглядели в глазах Лехи полными идиотами. Ты можешь спустить деньги в сортир, если у тебя есть лишние, но позволять себя обворовывать ты просто не имеешь права. Рассеянность Мышляева, который не заметил исчезновения такой крупной суммы, настолько поколебала Лехину веру в его умственные способности, что плечистый охранник почти перестал бояться своего грозного босса.

Оставшись на усадьбе полновластным хозяином, Леха предпринял ряд активных, но в целом безуспешных попыток разжиться еще чем-нибудь ценным.

Теперь, когда его долг Пистону был благополучно погашен, он внутренне расслабился. Настало время подумать уже не о спасении своей шкуры, а о материальной выгоде, которую можно было извлечь из своего нынешнего положения. Первым делом Лехе на ум пришли те десять тысяч, которые он не рискнул забрать из картонной коробки. Они могли по-прежнему лежать под раскладушкой. А может, чем черт ни шутит, к десяти тысячам за это время добавилось еще тысяч пятнадцать или даже двадцать?

Впрочем, его немедленно постигло горькое разочарование: дверь помещения, в котором жил и работал Гаркун, оказалась запертой. Это была простая, незатейливая и в то же время очень надежная дверь, представлявшая собой сплошной лист железа, приваренный к прочной стальной раме. В этой железной пластине имелось только одно отверстие – то, в которое вставлялся ключ. Ключа у Лехи не было, а все его попытки вскрыть дверь при помощи проволочек, штырьков и прочего подсобного материала результатов не дали. Отчаявшись, Леха попробовал отжать дверь ломом, но та стояла насмерть, а чертов лом оставил на железе глубокие, очень заметные царапины.

Конечно, в мастерской Кузнеца имелся автоген, но во-первых, Леха не умел им пользоваться, а во-вторых, действовать так нагло он не рискнул. Дурак Мышляев или нет, но его реакцию на вырезанную автогеном дверь мастерской предсказать нетрудно.

Отступившись от мастерской Гаркуна, Леха попробовал пробраться в ту часть подвала, где стоял непонятный агрегат, который он когда-то принял за отопительный котел. Возле этой странной, издававшей неприятные запахи, шумной штуковины целыми днями возился Заболотный. Леха не особенно рассчитывал найти там что-нибудь ценное, но свободного времени у него был вагон, и он решил попытать счастья.

Попытка закончилась полным крахом, после чего не отличавшийся наблюдательностью Леха наконец-то заметил, что все двери в бункере абсолютно одинаковы, просто одни из них открыты, а другие – нет.

Придя к такому неутешительному выводу, Леха гулко саданул по запертой двери кулаком, от души обматерил Кузнеца, Мышляева и всю здешнюю банду и приступил к поискам наживы в доступных ему помещениях.

Он посвящал этим поискам довольно много времени, и не потому, что действительно рассчитывал что-то найти, а по той простой причине, что шарить по углам и крысятничать по мелочи привык с раннего детства. Между делом он подкрепился мясной тушенкой из жестяных банок, запил это дело водкой, потом пивом, и от нечего делать растопил чугунную печку-буржуйку. Замерзнуть он не боялся: подвал обогревался электричеством, а печка была для Лехи всего-навсего экзотикой.

В первый раз выгребая из печки золу, Леха случайно заметил нечто, по цвету и фактуре сильно напоминавшее чудом уцелевший уголок одной из тех купюр, которые выпускает казначейство Соединенных Штатов. Он долго вертел обугленный клочок бумаги перед глазами, силясь понять, доллары ли это на самом деле, и если да, то какому идиоту взбрело на ум растапливать печку баксами. В конце концов он все-таки решил, что таких идиотов на свете не бывает, но тень сомнения осталась. Именно тогда, сидя на корточках перед открытой дверцей буржуйки, из которой невыносимо несло гарью, Леха почувствовал, что в этом подвале творится что-то очень неладное и, возможно, даже опасное. Это было не подозрение, а именно ощущение смутной угрозы, от которого по хребту пробегал неприятный холодок, а мошонка становилась маленькой и твердой.

Впрочем, поразмыслив, Леха решил, что его неприятные ощущения вызваны одиночеством и непривычной обстановкой. В самом деле, день за днем (и в особенности ночь за ночью) бродить по пустым полутемным казематам было как-то.., неуютно. Водка помогала слабо. Чтобы не замечать гнетущую тишину подземелья и не видеть, как осторожно шевелятся в углах мохнатые тени, нужно было принять дозу алкоголя, близкую к смертельной.

Стоявшие наверху и находившиеся на разных стадиях готовности диковинные машины, примелькавшись и утратив очарование новизны, очень быстро перестали вызывать у Лехи любопытство. Оценить блеск и оригинальность технических решений он был не в состоянии, заводиться эти механические уродцы не желали, а цветные металлы в них хотя и встречались, но в таких незначительных количествах и в такой неудобной для выламывания и хищения форме, что Леха не стал марать об них руки. Оставалось разве что подпрыгивать на сиденьях, дергать за рычаги и делать губами «др-р-р-р», но Леха давно вышел из возраста, когда подобные развлечения могут доставить человеку удовольствие.

Избыток свободного времени – штука коварная.

К концу недели Леха-Лоха был почти на сто процентов уверен в том, что Мышляев вместе со своей странной компанией попросту подставил его, скрывшись в неизвестном направлении и предоставив ему, Лехе Лопатину, в одиночку держать ответ за какие-то неведомые, но, безусловно, тяжкие преступления.

«Сдам, – решил Леха. – Если что – сдам со всеми потрохами, черта мордастого…»

Потом ему подумалось, что дожидаться беды, сидя в этом подземелье, незачем. Можно было просто выйти на улицу и начать попеременно переставлять ноги – левой-правой, левой-правой, пока деревня Ежики и жутковатая усадьба непонятного Кузнеца не остались бы далеко позади. Удерживало Леху только то, что все это могло оказаться пустыми страхами. Хорош бы он был, если бы смылся за день или два до возвращения Мышляева!

И он оказался прав. Мышляев действительно вернулся – отдохнувший, разжиревший, но при этом какой-то очень уж нервный. Он привез с собой Гаркуна и Заболотного. Гаркун выглядел, в общем, как всегда, а вот Заболотному было не по себе. Он все время дергался и оглядывался через плечо, словно боялся привидений. Склонный к скоропалительным выводам и простейшим решениям Леха объяснил такое странное поведение тем, что этот химик нанюхался какой-то своей химии и теперь ловит глюки.

Это предположение возродило в Лехиной душе старые подозрения: может быть, Мышляев со своей бандой все-таки гонит наркотики?

Так или иначе, пошастав с полчаса по усадьбе и убедившись, что ничего не пропало, Мышляев вынес Лехе устную благодарность за образцовую службу, дал денег и лично подбросил до города на своих разболтанных ржавых «жигулях». Леха весь вечер собирался спросить у него, куда все-таки подевался Кузнец, но вопрос казался неуместным, а потом Леха как-то и вовсе о нем позабыл, довольный тем, что его бессменная вахта наконец-то закончилась.

Итак, Леха-Лоха вернулся домой под вечер и первым делом полез в горячую ванну. Отмокая в душистой пене, он курил купленную по дороге кубинскую сигару и потягивал приобретенный в том же магазине скотч.

Виски он, ясное дело, разбавлять не стал, а манеру портить хорошую выпивку, набивая стакан льдом, Леха считал извращением. Перед тем как залечь в ванну, Леха установил на крышке стиральной машины портативный магнитофон и теперь, помимо хорошего табака и отменной выпивки, наслаждался еще и песнями «для братвы», которых не слышал целую неделю и по которым основательно соскучился.

Тихую музыку Леха не понимал в принципе. Если уж Леха Лопатин включал магнитофон, то регулятор громкости всегда бывал у него вывернут вправо до упора независимо от мощности динамиков. Своих музыкальных пристрастий Леха не стеснялся, так что все его соседи имели отличную возможность слушать блатные песни вместе с ним. Леха Лопатин всегда и все делал, что называется, до упора: спал до полудня, проигрывался до нитки, давил на газ до пола, дрался до беспамятства и пил до полной потери человеческого облика, считая все это признаками истинно русской широты натуры. Он относился к той категории людей, которые должны совершить чрезвычайно крупную ошибку, причем не один раз, чтобы хоть чему-нибудь научиться.

Звонка в дверь Леха не слышал. Возможно, в дверь вообще не звонили, но если звонок и был, то его полностью заглушил хрипловатый баритон исполнителя блатных песен, от которого, казалось, мерно вибрировали железобетонные стены ванной. Этот же проникновенный в самом прямом смысле слова баритон помешал Лехе услышать грохот выбитой мощным ударом двери. Впрочем, в течение следующего часа Леха был так занят, что даже не удосужился посмотреть, была дверь его жилища грубо выломана или вскрыта каким-либо иным, более интеллигентным способом.

Так или иначе, когда Леха в очередной раз затянулся сигарой и, выпуская дым через ноздри двумя тонкими струйками, поднес к губам стакан со скотчем, дверь ванной ни с того ни с сего начала открываться. Со зрением у Лехи был полный порядок. Он сразу увидел, как поворачивается дверная ручка, и с несвойственной ему сообразительностью смекнул, что никаким полтергейстом тут не пахнет. Это был вульгарный взлом. Лехино тело содрогнулось от адреналинового взрыва в крови, под языком появился неприятный железистый привкус, а руки и ноги сделались легкими, словно их накачали водородом. Конечности вдруг словно обрели самостоятельность: руки до смерти хотели расталкивать и отбиваться, а ноги – улепетывать. Леха слепо зашарил вокруг себя в поисках какого-нибудь оружия, но под руку, как на грех, не подворачивалось ничего смертоноснее душевой насадки. Дымящаяся сигара выпала из шарящих пальцев, коротко зашипела и утонула в густой мыльной пене. Леха попытался вскочить, но поскользнулся и с громким плеском опустился на место, окатив брызгами стены и пол.

Дверь ванной, наконец, распахнулась, явив пораженному взгляду Лехи-Лохи тесную группу дорого и со вкусом одетых людей. Поначалу ему почудилось, что в прихожей толпится не менее полусотни незваных гостей, но когда он взял себя в руки, оказалось, что их там всего четверо. Зато что это были за люди! Узнав стоявшего впереди всех небезызвестного Серегу Барабана, Леха понял, что основательно влип, хотя и не понимал, чем вызван этот в высшей степени недружественный визит.

Окинув торчащую из мыльной пены растерянную физиономию Лехи Лопатина холодным, ничего не выражающим взглядом, Серега Барабан молча отступил в сторону, пропуская вперед своих подручных. Стоявший на стиральной машине магнитофон продолжал хрипло орать. Барабан не глядя протянул руку, нашел регулятор громкости и приглушил музыку. После этого он взял с полочки откупоренную бутылку скотча, внимательно изучил этикетку, одобрительно хмыкнул и сделал аккуратный глоток из горлышка.

– Ну что, козел, – небрежно обронил он, глядя мимо Лехи, – поговорим?

– Поговорить – не вопрос, – слегка дрожащим голосом откликнулся из ванны Леха. – С умным человеком побазарить приятно. Только я не всосал, о чем базар.

Конец его фразы утонул в судорожном бульканье, потому что один из вошедших вместе с Барабаном мордоворотов вдруг без предупреждения положил Лехе на макушку огромную, как лопата, ладонь и сильно надавил, заставив Лопатина погрузиться с головой. Леха замолотил руками и ногами, пытаясь всплыть за глотком воздуха, но чужая рука держала крепко. Лехе стоило огромного труда не заорать прямо под водой, но он сдержался: у него было сильное подозрение, что, если он захлебнется, эти ребята не станут его откачивать.

Потом лежавшая на Лехиной макушке ладонь сжалась в кулак, собрав в горсть его волосы, и выдернула наполовину захлебнувшегося Леху на поверхность, как морковку из рыхлой земли. Леха с громким всхлипом втянул в себя воздух и мучительно закашлялся, давясь и брызгая во все стороны мыльной водой. На щеке у него темнел разбухший табачный лист, по лицу стекали пенные струи.

– Спрашивать буду я, – спокойно сказал Барабан, когда Леха, наконец, прокашлялся. – А ты, мудило гороховое, будешь отвечать – коротко и ясно, без гнилого базара. Чем ты думал, падло, когда Пистона в ментовку сдал? Ты головой думал или тузом своим дырявым?

– Я?! – возмутился Леха и немедленно погрузился с головой. На сей раз его продержали под водой еще дольше. Он уже начал прощаться с жизнью, когда почувствовал, что снова может дышать. – Сергей… – давясь, задыхаясь и кашляя, простонал он. – Сергей Иваныч, за что? Не сдавал я никого, гадом буду! Мамой клянусь, не сдавал! Чтобы я – в ментовку?! Подставили меня, Сергей Иваныч, клянусь, подставили!

Серега Барабан с сомнением посмотрел на него, еще раз отхлебнул из бутылки и кивнул своему мордовороту. Заранее морщась и отворачивая лицо от брызг, тот снова обмакнул Леху в ванну.

– Во имя отца, и сына, и святого духа, – задумчиво сказал Барабан, поигрывая бутылкой. – Ладно, Матвей, доставай, а то как бы этот говноед и вправду не захлебнулся.

– Хрен его не возьмет, – презрительно заметил широкий, как трехстворчатый шкаф, Матвей, но Леху все-таки выудил.

Двое приятелей Барабана, не принимавшие участия в водной феерии, занимались в это время тем, что старательно, хотя и без энтузиазма, переворачивали квартиру вверх дном. Через открытую дверь в ванной были слышны грохот сдвигаемой с мест мебели, звон посуды и стук опорожняемых ящиков.

Прокашлявшийся Леха сидел в ванне, тараща на Барабана слезящиеся преданные глаза.

Барабан снял с крючка мохнатое полотенце и брезгливо вытер со своего модного плаща несколько попавших на него капель мыльной воды.

– Так ты, типа, не в курсе? – возобновил он прерванную беседу. – Ты без понятия, так тебя надо понимать? Типа, не при делах и вообще не врубаешься, что я тебе тут молочу, так? А если тебе, к примеру, яйца отрезать, тогда как – врубишься? Матвей, отрежь ему яйца.

С головы до ног забрызганный водой и пеной Матвей с непроницаемым выражением лица вынул из кармана пружинный нож и со щелчком открыл лезвие.

Леха-Лоха заверещал, как пойманный в силки заяц.

Барабан поморщился и до предела увеличил громкость магнитофона. Левый рукав и весь бок Матвеевой куртки промокли насквозь, так что терять ему в этом плане было нечего. Леха Лопатин барахтался и визжал, по-бабьи отмахиваясь от страшного Матвея руками и ногами. Матвей действовал спокойно и уверенно, со сноровкой бывалого живодера или полевого хирурга, которому в госпиталь полгода не подвозили анестезирующих препаратов. Хладнокровие, опыт и перевес в физической силе быстро одержали победу над истерикой и страхом. Матвею оставалось сделать единственное движение ножом, когда Барабан тронул его за плечо и отрицательно покачал головой. Бандит равнодушно выпустил Леху и стал вытираться полотенцем, начав с лица и закончив ботинками. Леха с плеском погрузился в воду, крепко сжимая обеими руками свое чуть было не утраченное сокровище.

– Ну, – сказал Барабан, – теперь врубился?

– Сергей Иваныч, – всхлипывая, взмолился Леха, – делайте, что хотите. Хоть бейте, хоть режьте, хоть топите… Только скажите: за что? Что я сделал-то, а?

– Смотри-ка, – обратился Барабан к Матвею, – по-человечески заговорил. А то «побазарить», да «не всосал»… Я тебе, браток, вот чего толкую, – снова повернулся он к Лехе:

– Ты, дешевка надувная, Валеру Пистона в лагерь упрятал. Ну, до этого, даст бог, не дойдет, но крови ты попортил и мне, и ему…

А бабок-то, бабок сколько придется выбросить!

– Не правда, – почуяв под ногами относительно твердую почву, возразил Леха. – Это Пистон на меня клепает. Долг я ему вернул до последнего цента.

Вам говорю и ему могу повторить прямо в глаза: я с ним расплатился.

– Расплатился, – с кривой усмешкой повторил Барабан. – Это точно, расплатился. Сколько ты ему висел?

– Д-двадцать пять штук, – с запинкой ответил Леха.

– Зеленью?

– Ну так не на деревянные же в карты играть!

– Пистон теперь на чай играет, – напомнил Барабан, – и на ярославскую «Приму». А знаешь, почему? Потому что когда он с твоими баксами в обменник пришел, его мусора в шесть секунд замели.

На хате у него шмон устроили, нашли тысяч пять нормальных баксов и двадцать пять – ну, без малого, конечно, – твоих.

– Что значит – «моих»? – верно уловив самую суть сообщения, удивился Леха. – А чем мои от нормальных отличаются?

– А тем, что банковская машинка их не признает, – пояснил Барабан. – Двадцать пять штук! Мало того, что долг ты, получается, не отдал. Ты прикинь, какая теперь Пистону статья светит, какой срок ломится! А все из-за тебя, петушина. Что делать думаешь, братан?

– Я бы на его месте повесился, – внес свой вклад в беседу Матвей.

– Да кто же ему даст повеситься-то?! – воскликнул Барабан. – Со жмурика взятки гладки. Нет, жить он будет до тех пор, пока бабки не вернет – и те, что Пистону должен, и те, что нам – за хлопоты.

Плюс возмещение убытков, конечно. А там пусть как хочет. Хочет – вешается, не хочет – не надо…

Дверь ванной, скрипнув, приоткрылась пошире и один из мордоворотов Барабана просунул в щель обритый наголо, исполосованный страшными шрамами череп. Спутать этот череп с каким-то другим было бы просто невозможно: вряд ли на свете насчитывался хотя бы десяток людей, головы которых выглядели так, словно на них шинковали капусту.

Перед глазами у Лехи плыло и двоилось от переживаний, но он без труда узнал приятеля Пистона Колю, который был в ресторане в тот недоброй памяти вечер, когда Леха проиграл Пистону двадцать пять тысяч.

– Помыться решил, братан? – осклабившись, спросил он у Матвея. – Так ты бы хоть шмотки снял, что ли…

– Тебя забыл спросить, – огрызнулся мокрый Матвей.

Барабан лениво повернул голову и через плечо посмотрел на Колю. Перехватив этот равнодушный взгляд, здоровяк с бритым черепом разом увял, заметно уменьшился в размерах и поспешно сообщил:

– Чисто, Серега.

Барабан кивнул, и покрытый шрамами череп исчез.

– Чисто, – задумчиво повторил Барабан, обращаясь к Лехе. – Ну, я, вообще-то, и не думал, что ты на хазе фальшивые баксы рисуешь. Ты же, козлина, собственный член с натуры срисовать не сможешь.

Давай, Лоха, расскажи папе Барабану, откуда у тебя столько паленой капусты.

У Лехи мелькнула было мысль рассказать Барабану какую-нибудь байку о кавказцах, которым он продал что-нибудь этакое, очень ценное, а расчет получил фальшивыми бумажками. Но эта история имела два существенных недостатка: во-первых, она была чересчур заезженной, а во-вторых, любой, кто был хотя бы понаслышке знаком с Лехой Лопатиным, отлично знал, что продать ему нечего, кроме грязного белья. Кроме того, это вранье не имело никакого смысла и не решало никаких проблем. Зачем, спрашивается, Лехе было покрывать Мышляева? Только теперь до Лопатина дошло, ЧТО он охранял в Ежиках. Он вдруг понял, что это были за деньги в обувной коробке и что за агрегаты стояли в подвале. Это была информация, которая могла его спасти, и Леха принялся говорить, сидя в остывающей ванне, шмыгая носом и заискивающе поглядывая на Барабана.

Барабан молча, очень внимательно дослушал его до конца, уточнил адрес, задал еще пару вопросов и на некоторое время впал в задумчивость. Он видел, что Леха не врет, и ничуть не сомневался, что набрел на золотое дно. То, что наниматели Лехи самостоятельно варили бумагу для изготовления фальшивых денег, заставляло думать о них, как о серьезных людях. Валера Пистон и даже этот ублюдок Лоха – это вам не старушки с рынка, которые с трудом отличают английский фунт от конфетной обертки. Если эти двое не смогли распознать фальшивки на глаз, значит, деньги выглядели как настоящие.

А если даже такой безмозглый мешок дерьма, как Леха-Лоха, ухитрился за один раз прикарманить двадцать пять штукарей, значит, их в том подвале немеряно…

– Ладно, – сказал Серега Барабан, возвращая бутылку с виски на полочку, где она стояла до его прихода. – Все ясно. Живи, братан. Мы ж не звери, правда, Матвей?

На мясистой физиономии Матвея на миг появилось выражение тупого недоумения, но тут же исчезло, сменившись почти комичной серьезностью. Матвей солидно кивнул.

– Если разобраться, – продолжал Барабан, – так ты ни в чем не виноват. Ты же был не в курсе, что капуста фальшивая. С этими козлами, которые тебя так развели, мы сами потолкуем. Они нам все отдадут – и за тебя, и за Пистона, и за хлопоты.

А ты, как отдохнешь немного, приходи. Подыщем тебе местечко, чтобы и тебе навар, и нам шерсти клок.

А что мы тебя чуток помяли, не обижайся, ладно?

Работа у нас такая. Все на бегу, все в спешке, с хорошим человеком по-человечески поговорить некогда™ Не обиделся?

– А-к… А-пс… Да как можно? – пробормотал окончательно потерявший связь с реальностью Леха. – Какие обиды, в натуре? Я же все понимаю. С-спасибо, Сергей Иванович…

– Кстати, – уже стоя в дверях, сказал Барабан, – моего папу звали не Иваном, а Николаем. Николаем Петровичем, ясно?

– Ясно, – сказал Леха. – Из-звините, Сергей Петрович.., то есть Николаевич.

Когда непрошеные гости ушли, Леха-Лоха осторожно выбрался из ванны. Он все еще не верил своему счастью. «Неужели жив? И не просто жив, а свободен! Долг списан, все прощено и забыто… Ну, Мышляев, с холодным злорадством подумал Леха. Ну, сучий потрох, теперь держись! Мало тебе не покажется. Барабан – парень реальный, шутить не станет. Перед ним ты боссом выставляться не будешь, кишка у тебя для этого тонка».

Леха подобрал с пола полотенце, которым Матвей собирал воду со своей одежды и ботинок, и рассеянно вытерся. Он с удивлением обнаружил, что посещение Барабана и его свиты не оставило на его теле ни единого синяка, если не считать неглубокой ссадины на правом локте, которую он, скорее всего, заработал, барахтаясь в ванне. Сквозняк из открытой входной двери неприятно холодил влажную кожу. Леха обмотал бедра полотенцем и босиком пошлепал в прихожую.

Как только он протянул руку, чтобы запереть дверь, та вдруг снова распахнулась. На пороге стоял Матвей.

– Извини, братан, – сказал он. – Я тут кое-что забыл.

«Нет проблем», – хотел сказать Леха-Лоха, но не успел. Матвей поднял пистолет с глушителем и выстрелил. Когда Леха упал, он выстрелил еще раз – в голову.

Изготовление фальшивых денег было серьезным делом, а Барабан считал себя серьезным человеком и, как серьезный человек, не хотел оглядываться на такую мелочь, как Леха Лопатин по прозвищу Леха-Лоха.

Глава 14

Подстава

Обычно Шкабров спал чутко, но на этот раз его разбудил только стук в дверь. Собственно, это был даже не стук как таковой, а один-единственный удар – сильный и раздраженный. Абзац понял, что это дядя Федя вернулся из ежедневного похода за кефиром и выражает подобным образом свое неудовольствие по поводу тяжелого финансового положения, в котором оказался по вине квартиранта.

Абзац потянулся, скрипнув старыми пружинами кровати, и рывком сел, сбросив на пол ноги в носках.

Спал он, не раздеваясь, совсем как в те времена, когда алкоголь, этот неразлучный и коварный друг, валил его, бывало, с ног в самое неподходящее время, не дав даже стащить с себя брюки.

Шкабров зевнул и ожесточенно почесал затылок.

Новости какие-то, подумал он с легким недоумением. С чего это я завалился спать в середине дня? Да еще так крепко закемарил… И ведь не пил как будто… Оказывается, благополучие расслабляет. Вернее, не благополучие как таковое, а возвращение к относительно спокойной жизни после долгого периода нищеты и бедствий. Чувствуешь себя так, будто вернулся с войны. Не мудрено, что начинает клонить в сон!

Он немного посидел на кровати, слушая, как дядя Федя бродит по квартире, шаркая ногами, и чем-то бренчит в ванной. Надо было купить старику пол-литра, подумал он с легким раскаянием. Пускай бы тоже порадовался. Впрочем, сейчас мы отдадим ему деньги, а бутылку он купит сам, и радости будет ничуть не меньше. Даже больше, пожалуй. Предвкушать удовольствие – тоже удовольствие…

Он сунул ноги в ботинки и затянул шнурки. Господи, подумал он с тоской, до чего же надоело день-деньской ходить в этих кандалах! Тапочки, что ли, купить?

Деньги лежали на месте. Абзац на ощупь отделил от пачки две купюры и сунул их в задний карман джинсов. Чтобы окончательно проснуться, он закурил, после чего отодвинул засов и вышел в прихожую.

Свет в прихожей не горел, и Абзац сразу вспомнил, что лампочка перегорела еще пару дней назад.

Дверь ванной была приоткрыта, и из нее на грязноватый дощатый пол падала расширяющаяся полоса электрического света. Там, в ванной, что-то брякало, потом скрипнул вентиль старого крана и зажурчала вода. Абзац еще раз потянулся, хрустнув суставами, и вдруг замер в позе распятого, чутко принюхиваясь к какому-то новому, очень знакомому запаху, который неожиданно возник в прихожей, забивая кислую вонь позавчерашних щей и старого, сто лет не стираного тряпья.

Определив, наконец, чем пахнет, Абзац досадливо поморщился и решительно двинулся к ванной, чтобы пресечь безобразие. Чертов старый алкаш добрался-таки до стоявшего на туалетной полочке французского одеколона. Это вполне предсказуемое, в общем-то, событие служило неопровержимым доказательством сразу двух утверждений: во-первых, того, что разум не всегда способен одержать верх над слепыми инстинктами, а во-вторых, что вещи, которыми ты хоть немного дорожишь, лучше хранить подальше от посторонних глаз. Короче говоря, подальше положишь – поближе возьмешь…

Старое раздражение всколыхнулось в душе Абзаца мутной волной. Какого черта, в самом-то деле?

Почему он, Олег Шкабров, должен держаться из последних сил, когда у него более чем достаточно причин для настоящего запоя, в то время как старый алкаш неспособен потерпеть пять минут? Все-таки верно что бывших алкоголиков и бывших наркоманов в природе не существует. Алкоголики и наркоманы – это всегда алкоголики и всегда наркоманы, просто одни из них держат себя в руках, а другие нет. Настолько не держат, что воруют и пьют чужой одеколон…

Он рывком распахнул дверь ванной и с первого взгляда понял, что опоздал. Дядя Федя, красный, как свекла, со слезящимися мутными глазами и надутыми щеками, стоял над раковиной с пустым стаканчиком для зубных щеток в руке и, судя по его виду, прилагал мучительные усилия, пытаясь удержать дорогую французскую косметику в себе. Вид этого старого, насквозь проспиртованного животного окончательно вывел Абзаца из равновесия, и он с подобающей случаю вежливостью поинтересовался:

– Ты что это делаешь, старый козел?!

Дядя Федя поперхнулся от неожиданности и закашлялся, брызгая во все стороны благоухающей одеколоном слюной. Абзац отступил от него на шаг и усиленно задымил сигаретой, чтобы забить одеколонный аромат, который в таком контексте казался хуже любой вони. Ему приходилось сдерживаться, чтобы не засветить дяде Феде в глаз. В то же время где-то на задворках его сознания притаился бесстрастный наблюдатель, который четко фиксировал и беспристрастно оценивал все его слова и мысли.

Этот холодный и абсолютно трезвый тип непрерывно вмешивался в ход событий, комментируя ситуацию.

Он, видите ли, считал, что поведение Абзаца нельзя назвать разумным, чем безумно мешал Шкаброву, которому очень хотелось хотя бы раз в жизни дать себе волю.

Вместо того, чтобы извиниться, дядя Федя перешел в наступление. Упоминания о жуликах, бандитах, квартирной плате, участковом инспекторе, бессовестных буржуях и прочих прелестях современной жизни сыпались из него, как картошка. Абзац на секунду прикрыл глаза, но тут же открыл их снова, потому что это не помогло. Вот так и происходят убийства на бытовой почве, подумал он. Слово за слово – и готов свеженький покойник…

Тут дядя Федя окончательно распоясался, перешел на личности и докатился до того, что обозвал Абзаца чеченским бандитом, по которому плачет кутузка. Тогда Абзац сгреб дядю Федю за грудки и припечатал к стенке, да так, что с нее посыпался какой-то хлам.

– Помолчи, Федор Артемьевич, – негромко сказал он. – Ты, когда пьяный, много лишнего говоришь. А язык, он ведь, знаешь, не только до Киева может довести, но и до могилы.

– Ты… Ты… – пробормотал дядя Федя, трясущимися руками заталкивая обратно в штаны выбившуюся из-под ремня байковую рубашку. – Ты чего делаешь, гад? Ты меня, пожилого человека, в моем же доме…

Голос его внезапно дрогнул от приступа жалости к себе, и по горящей нездоровым румянцем дряблой щеке медленно скатилась одинокая мутная слеза.

Абзацу вдруг сделалось невыносимо тошно и муторно, как бывало наутро после жестокой попойки, когда он сидел на кровати, глядя на ободранные кулаки, и не мог припомнить, где был и что делал накануне.

Воистину, бывших алкоголиков не существует, подумал он с внезапным раскаянием. Ну, чего я, спрашивается, на него наехал? Одеколона мне жалко, что ли? Весь кайф старику поломал…

– Ладно, старик, – глухо сказал он и, обойдя дядю Федю, подошел к умывальнику. Вода с шумом полилась в треснувшую, заляпанную зубной пастой и ржавыми потеками раковину. – Ладно, – повторил он, споласкивая руки под тугой, сильно отдающей хлоркой струей. – Повоевали, и хватит. Про Грозный – это ты зря. Со зла ты это, Федор Артемьевич.

Ну, какой из меня чеченец? А деньги – вот, возьми.

Он сунул руку в задний карман джинсов и сделал то с чего, собственно, и следовало начать разговор.

– Держи, – протягивая деньги, сказал он дяде Феде. – Я тебе сильно задолжал. Так уж получилось, извини.

– Да чего там, – рассеянно сказал дядя Федя, с видимой опаской беря деньги. – Чего там – извини, – продолжал он, бережно засовывая деньги в нагрудный карман рубашки и застегивая клапан на пуговку. – Дело житейское, с кем не бывает. Ты мне слово, я тебе два… Не поубивали друг дружку, и ладно. Я в молодости, бывало, тоже.

После того как инцидент был исчерпан, дядя Федя сразу же засобирался в магазин. То обстоятельство, что он вернулся оттуда не более пятнадцати минут назад, казалось, совсем не волновало старика.

Абзац не удивился, поскольку ожидал именно такой реакции. Реакция на деньги у всех людей в целом одинакова, а исключения из общего правила крайне редки и встречаются в основном в художественных произведениях – в романах или кинофильмах, например. Чтобы окончательно загладить неприятное впечатление, Абзац посоветовал дяде Феде не пытаться сбыть доллары уличным менялам, а обратиться прямиком в обменный пункт, благо недостатка в подобных заведениях Москва не испытывала. Дядя Федя ответил, что сам знает, с какой стороны у щуки зубы, и отбыл, пребывая в превосходном настроении.

Глядя ему вслед, Абзац подумал, что, если бы не возраст, старик наверняка шел бы вприпрыжку, как школьник, обнаруживший, что в его любимом учебном заведении объявили карантин.

Уходя, дядя Федя по обыкновению запер дверь снаружи своим ключом. Абзац выкурил еще одну сигарету, стоя посреди прихожей и думая о том, как жить дальше. С дяди-Фединой квартиры, пожалуй, пора съезжать. Во-первых, этот тараканий рай надоел Шкаброву до смерти, а во-вторых, когда прячешься, не стоит подолгу сидеть на одном месте. Он и так задержался здесь на непозволительно длинный период времени. Дядя Федя по пьяной лавочке действительно любил поболтать, а уж что касается его дружка Баламута… Их рассказы о таинственном квартиранте дяди Феди тем или иным образом могли достичь ушей, для которых не были предназначены. Например, ушей Барабана или какого-нибудь честолюбивого мента, который засиделся в лейтенантах и мечтал продвинуться по службе путем поимки опасного преступника, киллера по кличке Абзац…

«Да, – решил он, – пора и честь знать. Хотя теперь, когда у меня появились деньги, дядя Федя наверняка будет огорчен расставанием. Ничего, переживет как-нибудь…»

Продолжая размышлять, он совершил прогулку к ржавому холодильнику «Саратов», который гудел и щелкал на кухне. Здесь Абзац экспроприировал одну из принесенных дядей Федей бутылок кефира и задумчиво употребил ее по назначению. Совесть его не мучила: теперь дядя Федя вряд ли вспомнит о кефире, пока у него опять не кончатся деньги. Вот интересно, подумал Абзац, когда человек пьет – не выпивает, а пьет всерьез, – его ничто не мучит: ни безденежье, ни скверные бытовые условия, ни плохое здоровье, ни проблемы с пищеварением…

Даже на политику ему наплевать, лишь бы политическое положение страны не отражалось на стоимости водки. А как только запой кончается, вот тут его, болезного, и прижимает: там у него колет, тут стреляет, участковый смотрит косо, чеченцы людей похищают, а по утрам в сортире ничего не получается, хоть тресни. Вот уж воистину блажен, кто рано поутру…

Он не спеша допил кефир, сполоснул бутылку и выкурил еще одну сигарету, наслаждаясь не столько вкусом дорогого табака, сколько отсутствием необходимости экономить, выгадывая каждую копейку.

Раньше он даже не подозревал, как это, оказывается, унизительно – экономить на еде и сигаретах.

Когда сигарета истлела до самого фильтра, Абзац еще раз потянулся и пошел одеваться. Жизнь научила его не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Если уж решил сниматься с места, нужно сразу же начинать действовать, пока не стало поздно. К тому же, это решение не было высосано из пальца: тяга к перемене места не возникла сама по себе, а была подсказана интуицией, которая еще ни разу не подводила Абзаца.

Деньги и все еще лежавший в куртке «вальтер» он убрал в тайник под половицей, оставив в кармане сто долларов на непредвиденные мелкие расходы.

Съезжать с квартиры было рановато: следовало сначала оборудовать себе новое убежище.

Выходя из дома, Абзац посмотрел на часы и подумал, что дядя Федя слишком долго ходит по магазинам. До коммерческой палатки, где торговали водкой, было рукой подать, а до обменного пункта лишь немногим дальше. Так где его носит, этого старца? Впрочем, он мог встретиться с кем-нибудь из старых приятелей и на радостях начать пир прямо в какой-нибудь подворотне или на скамейке в сквере. Попадет в вытрезвитель, старый дуралей, с досадой подумал Абзац. На поиски дяди Феди он, конечно же, не пошел, решив, что своим временем и своими деньгами старик волен распоряжаться по собственному усмотрению. Здоровья у него хватит на троих, а если ему хочется проснуться посреди ночи в подворотне с вывернутыми карманами, это его проблемы.

В газетном киоске Абзац приобрел толстое рекламное приложение и телефонную карточку, после чего засел в кафе, чтобы в тепле и уюте внимательно изучить раздел объявлений о сдаче жилья внаем.

Оказалось, что он забыл купить ручку, но эта проблема легко решилась с помощью молоденькой и симпатичной официантки, которая охотно ссудила ему огрызок карандаша. Вооружившись этим немудреным инструментом, Абзац углубился в чтение, время от времени помечая заинтересовавшие его объявления. Когда нужный раздел был прочитан до конца, а кофе выпит, Шкабров расплатился, сложил газету и вышел на улицу, высматривая будку таксофона.

Набирая первый из помеченных номеров, он подумал, что в чем-то времена, несомненно, меняются к лучшему. По крайней мере, телефонный звонок в Москве перестал быть проблемой. Ему припомнились грязные улицы с пыльными витринами, чахлые от бензинового угара деревья на газонах и исписанные похабщиной, провонявшие мочой будки с развороченными телефонами без трубок. Так бывает всегда, когда гибнут империи, независимо от эпохи и географического положения. Если и есть какая-то разница, то она заключается лишь в количестве пролитой крови и жестокости последующего кризиса. Впрочем, для тех, кто переживает кризис, он всегда кажется более жестоким, чем все предыдущие, потому что он переживает его лично, а не читает о социальных потрясениях в учебнике истории…

– Слушаю, – произнес в трубке скрипучий старушечий голос.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Абзац. – Я звоню по объявлению…

* * *

Домой он возвращался уже довольно поздно. Часы показывали всего половину восьмого, но темнота наступила уже почти три часа назад, так что с непривычки казалось, будто стоит глубокая ночь.

С неба падал мокрый снег. Абзац основательно продрог и мечтал только о стакане горячего чая и теплой постели.

Первый день поисков, как и следовало ожидать, успехом не увенчался. Он сделал десятка два звонков и побывал в шести местах, но так и не смог остановиться ни на чем конкретном. Хозяин одной из осмотренных им квартир показался Шкаброву профессиональным стукачом, а неподалеку от Разгуляя на звонок Абзаца дверь открыл угрюмый небритый мужчина в мятом милицейском кителе с капитанскими погонами. В остальных местах тоже неизменно находилось что-нибудь не то. В конце концов Абзац пришел к выводу, что ему просто не хочется съезжать от дяди Феди. В самом деле, нора на Остоженке была почти идеальной: в отличном районе и в то же время как бы на отшибе, просторная, с хозяином, который большую часть своей жизни проводил в алкогольном тумане, она вполне устраивала Абзаца. Если бы еще не это сосущее предчувствие чего-то скверного, что вот-вот должно было произойти…

Он вошел во двор, держа руки в карманах и втягивая голову в поднятый воротник, как черепаха в панцирь, и сразу замедлил шаг. Ему захотелось остановиться, замереть на месте, а еще лучше – броситься наутек, но он заставил себя идти дальше ленивой походкой человека, которому не от кого прятаться и совершенно нечего скрывать.

Во дворе стояли две милицейские машины, а прямо у дверей подъезда, в котором находилась квартира дяди Феди, топтались двое в бронежилетах и трикотажных масках. Все остальные атрибуты профессии – пятнистые комбинезоны, сапоги, автоматы, наручники и дубинки – тоже были при них. В обеих машинах скучали водители. В целом картина была знакомая, наводившая на неприятные мысли об обыске или задержании.., только вот кого именно тут обыскивали и задерживали?

Ясно было одно: соваться в подъезд нельзя ни при каких обстоятельствах. Абзац хотел было пройти мимо, но тут один из стоявших у дверей омоновцев повернул к нему безликую прорезь своей маски. В свете висевшего над подъездом фонаря его глаза поблескивали, как кусочки слюды. Абзац немедленно остановился, закурил и стал с крайне заинтересованным видом пялиться на дверь подъезда и на охранявших ее автоматчиков.

– Проходите, – сказал ему один из них, – не положено.

– А что, нельзя? – лениво возмутился Абзац. – Я же ничего не делаю, просто смотрю. Между прочим, я работаю нештатным корреспондентом молодежной газеты…

– Толян, объясни корреспонденту, где находится пресс-служба МВД, – попросил автоматчик своего напарника. – Только хорошо объясни – так, чтобы он понял. А то я ему сейчас объясню, в какой стороне больница, а в какой – вытрезвитель.

Второй автоматчик лениво тронулся с места – вернее, сделал вид, что собирается тронуться.

– Все, все, – поспешно сказал Абзац, решив, что не стоит переигрывать. – Уже ухожу. Экие вы, право, серьезные ребята…

Сворачивая за угол дома, Абзац уже был спокоен, собран и деловит. Он больше не ощущал холода, и его тревожные предчувствия исчезли, превратившись в твердую уверенность. Подъезд, в котором жил дядя Федя, считался спокойным. Единственным дебоширом там был сам дядя Федя, а единственным криминальным элементом – Абзац. Конечно, милиция могла приехать потому, что ограбили кого-нибудь из жильцов, но никакого желания рисковать, основываясь на таком шатком предположении, у Абзаца не было. Гораздо логичнее было предположить, что кавалерия прибыла по его душу. Его могли выследить, а могли и попросту сдать – тот же дядя Федя или Баламут, например. Причин для личной неприязни к нему у обоих было предостаточно, а дядя Федя и вовсе в открытую грозился вызвать милицию…

За углом Абзац остановился и стал ждать развития событий, прячась в тени. Между делом он подумал, что интуиция – великая вещь. Ведь как ему сегодня не хотелось во второй раз выходить из дома! На улице холод, слякоть, грязища, а дома, хоть и грязно, но зато тепло. Можно завалиться на кровать и вздремнуть минут шестьсот… Но червяк, который засел где-то не то глубоко в мозгу, не то под ложечкой, упорно вертелся, не давал покоя и в конце концов выгнал-таки его на холод. А если бы не выгнал?

Между тем дверь подъезда распахнулась, и из нее начали выходить какие-то оживленные и вместе с тем испуганные люди в штатском. Здесь был знакомый Абзацу сантехник из домоуправления, две шушукающихся тетки в пуховых платках и даже – легок на помине! – Баламут собственной персоной.

Абзац с трудом удержался, чтобы не присвистнуть. Понятые! Значит, обыск… Неужели все-таки у дяди Феди? Но почему, черт подери?!

Существовал довольно простой способ узнать многое, и Абзац без колебаний решил к нему прибегнуть. Он еще плотнее вжался в стену, почти слившись с сырой штукатуркой и, когда продолжающий недоуменно качать головой и что-то бормотать себе под нос Баламут прошел мимо, неслышно, как тень, двинулся за ним.

Баламут жил в соседнем доме. Абзац дождался, пока тот войдет в подъезд, скользнул следом, в три прыжка настиг его на лестнице и схватил за плечо.

Баламут коротко вякнул с перепугу, решив, по всей видимости, что его собираются грабить.

– Тих-хо, ты, – прошипел Абзац. – Говори, в чем дело. Быстро! Вякнешь – пришибу на месте.

– А, – разглядев его в полумраке, без особенной приветливости сказал Баламут, – ты… Нарисовался, значит, бандитская морда…

– У кого какая морда, мы уточним позднее, – пообещал Абзац. Слова Баламута косвенно подтверждали его подозрения. – Так в чем дело?

– Это тебе виднее, в чем дело, – огрызнулся Баламут. Тон ответа был самый неприязненный, но говорил Баламут тихо – видимо, то, что он увидел в квартире дяди Феди, произвело на него куда большее впечатление, чем любые угрозы. Подумав о том, что именно он мог там увидеть, Абзац едва не застонал от досады. Опять без денег, без крыши над головой, а теперь еще и без оружия!..

– Слушай, мужик, – сказал Баламуту Абзац, – мне тебя уговаривать некогда. Я вижу, что получилась какая-то непонятная ботва, но откуда она растет, никак не могу сообразить. Давай для разнообразия поговорим спокойно. Ты не будешь гавкать, как дворовый кобель, а я не стану сворачивать тебе шею за твое гавканье. Ну, договорились?

– Плечо отпусти, – потребовал Баламут. – Договариваться мне с тобой не об чем. А будешь много выступать, заору так, что все менты со всей Москвы сюда сбегутся. Вот им и расскажешь, какой ты страшный. В кутузке расскажешь, понял? Артемича подставил, а теперь спрашивает, что, дескать, за ботва и откудова она растет. Из тебя она растет, душегуб, из задницы твоей протокольной!

– Погоди, – прервал его обвинительную речь Абзац, – постой, родной, что ты несешь? Кого я подставил? Как?

– А скажешь, не ты Артемичу баксы дал?

– Ну, допустим, я.

– Так чего ж ты тогда спрашиваешь? На обмене его повязали, болезного. Самого в отделение, а на дом опергруппу. Сам, небось, знаешь, как это нынче делается. А в дому под половицей – мать моя, мамочка! Оружия вагон и без малого пять тыщ баксов.

И все фальшивые.

– Погоди… Как это – фальшивые?

– А вот так – фальшивые. Тебе виднее, как.

Плечо, говорю, пусти, гад!

Абзац рассеянно выпустил его плечо, и Баламут немедленно принялся растирать пострадавшее место с преувеличенно болезненной гримасой.

– Вот дерьмо, – пробормотал Абзац. – Черт, этого просто не может быть!

– Так уж и не может, – проворчал Баламут, к которому никто, по сути дела, не обращался. – Скажи еще, что мешок с оружием тебе под кровать менты подбросили!

– Черт с ним, с оружием! Но деньги!.. Слушай, а ты уверен, что они точно фальшивые?

– Сам протокол подписывал, – важно ответил Баламут. – Вот этой вот рукой. За что ж ты, гад, Федора в тюрьму посадил?

– Не ной, – сказал Абзац. – Отпустят твоего Артемьевича, как миленького. Тоже мне, фальшивомонетчик выискался.

– Его-то отпустят, факт, – ехидно заметил Баламут, – а вот тебя точно упекут на всю катушку.

– Пускай сначала найдут, – возразил Абзац. – Ведь мы же никому не станем говорить о нашей встрече, правда? А может, все-таки придушить тебя, а? Так, на всякий пожарный случай?

– Ни-ни, – поспешно отступая на шаг, возразил Баламут. – Я – могила.

– Трепло ты, а не могила. Впрочем, что ты им можешь рассказать, чего они про меня не знают?

– Ничего, – отступая еще на шаг, согласился Баламут. – А ты по какой же части будешь? В смысле, специальность у тебя какая?

– Специальность? Охотник за донорскими органами, – сказал Абзац и смерил собеседника с головы до ног оценивающим взглядом. – Как у тебя с органами, Баламут? Печень, почки, поджелудочная железа… А?

После этих слов Баламут с неожиданной прытью бросился вверх по лестнице. Теперь его можно было считать окончательно дискредитированным в качестве свидетеля. Он наверняка начнет плести байки про Джека-Потрошителя, как только войдет к себе в квартиру, а к тому времени, когда его соберутся допросить, уже насочиняет с три короба и сам успеет поверить в свое вранье, из-под которого правду уже не выкопаешь никаким экскаватором. Баламут был идеальным лжесвидетелем, способным сбить со следа любое следствие и довести до истерики служебную собаку вместе с кинологом – нужно лишь умело подтолкнуть его в нужном направлении.

Выйдя из подъезда, Абзац закурил очередную сигарету и быстрым шагом двинулся в сторону центра. Ему предстояла долгая прогулка пешком – денег на такси у него снова не было. Зато теперь он точно знал, куда идет и кого ищет. Паук! Недаром его забота показалась Абзацу подозрительной, недаром он так хлопотал о том, чтобы дело было выполнено в кратчайшие сроки. И недаром, совсем недаром в качестве комиссионных он взял жалкие сто долларов – зачем ему макулатура?!

Помимо тревоги и злости, Абзац ощущал сильнейшее разочарование. Ведь он поверил в искренность торговца оружием и был, пропади оно все пропадом, почти готов назвать его своим другом. И вдруг такая подстава… Чего ради Пауку понадобился этот спектакль? Неужели только для того, чтобы присвоить гонорар? Или ему заплатили за обоих сразу – и за Моряка, и за Абзаца? Странно, очень странно…

Поставив торчком воротник кожаной куртки, засунув руки в карманы и втянув в плечи непокрытую голову, Абзац шагал сквозь косо летящий сверху вниз мокрый снег – спиной к одним неприятностям и лицом к другим…

Глава 15

За горою, у реки…

Позванивая пряжками, цепочками и подковками сапог, Паук легко сбежал по ступенькам и вышел на улицу. В лицо ему ударил сырой холодный ветер пополам с мокрым снегом. Паук поморщился, пониже надвинул свое кожаное кепи и торопливо зашагал к машине, на ходу нащупывая в кармане ключи.

У него мелькнула мысль, что было бы не худо остаться у Нинки на всю ночь – не столько ради удовольствия, сколько из-за плохой погоды. Но Нинка – та еще штучка. Прямо она этого, конечно, никогда не говорила, но у Паука \"было сильное подозрение, что его подруга принимает гостей по довольно плотному графику. Так к чему эти сложности? Сделал дело – гуляй смело. Как всегда, когда его посещали подобные мысли, Паук машинально ощупал карманы, проверяя, все ли на месте. Вообще-то, воровства за Нинкой не водилось, но кто ее, шалаву, знает? Все когда-нибудь случается впервые, в том числе и карманная кража.

Кроме того, недоверие ко всем на свете давно вошло в плоть и кровь Паука и не раз спасало ему если не жизнь, то свободу и здоровье.

Он машинально потянул из кармана портсигар, но передумал: зачем мучиться, закуривая на ветру, когда это можно сделать в машине? В своей грязной, полосатой, битой-перебитой, сто раз чиненной, непобедимой и уютной машине…

Машина заменяла Пауку многое – семью, друзей, дом, книги, кино и телевизор. Машина заменяла ему почти все на свете. А то, чего не могла дать машина, давала Нинка Суворина – по вторникам и четвергам, а иногда еще и по субботам. Сегодня как раз была суббота. В последние дни Паук ощущал в себе избыток сентиментальности и прочей мешающей нормальной работе человечности, а Нинка была отличным громоотводом для любых эмоций – как положительных, так и отрицательных. При сильном желании ей можно было даже подбить глаз или выдрать половину волос на голове. Нинка не обижалась – у нее было терпеливое, выносливое тело и большая душа. По профессии Нинка была медицинской сестрой, а по призванию – великой утешительницей страждущих.

С усилием выбросив Нинку из головы, Паук отпер дверцу «лендровера» и плюхнулся на скрипучее сиденье. Дверца захлопнулась за ним с привычным лязгом. Первым делом он воткнул ключ в замок зажигания, после чего сразу же полез в портсигар и с удовольствием закурил – у Нинки было как-то не до того. Он уже собирался повернуть ключ и поехать, наконец, домой, когда позади предательски скрипнули старые пружины. Рука Паука метнулась вперед – туда, где под приборной панелью был спрятан полицейский револьвер тридцать восьмого калибра, – но тут же бессильно повисла: он понял, что не успеет.

– Тихо, тихо, – произнес негромкий голос на заднем сиденье. – Даже и не мечтай.

– Фу ты, черт, – с облегчением сказал Паук. – Обалдел, что ли? Напугал до полусмерти!

– А что это ты такой пугливый? – насмешливо спросил голос с заднего сиденья. – Совесть, что ли, нечиста?

– Ведь недаром сторонится милицейского поста и милиции боится тот, чья совесть нечиста! – с огромным удовольствием процитировал Паук. Голос его при этом звучал преувеличенно бодро и радостно, потому что на самом деле ни бодрости, ни, тем более, радости по поводу этого внезапного визита Паук не ощущал. Ощущал же он, наоборот, растущую тревогу, почти страх. Человеку, который сидел на заднем сиденье его «лендровера», было нечего здесь делать.

Зачем он пришел? Как сумел отыскать? Как, в конце концов, пробрался в машину? Вопросов было много, но Паук решил пока не задавать их до тех пор, пока ситуация не начнет проясняться.

Он еще не успел произнести знаменитую цитату до конца, когда заднее сиденье снова скрипнуло – резко, протестующе. Фокус был старый, но Паук менее всего ожидал подобных действий от того, кто сидел позади. Болван, мысленно сказал он себе, чувствуя, как на горле стремительно и безжалостно стягивается петля удавки. Не ожидал он! Это же убийца, профессионал! Универсал, если угодно. Может замочить из винтовки с лазерным прицелом, а может и задушить шнурком от ботинка.

– Ты что? – из последних сил пытаясь протолкнуть пальцы между собственной шеей и удавкой, прохрипел он. Пальцы не пролезали – мешали перчатки, да и удавка уже довольно глубоко врезалась в шею. – За что?..

– Руки убери, – процедил голос над его правым ухом. Теперь в этом голосе почти не осталось знакомых ноток, и Паук испугался: а вдруг он обознался, и на заднем сиденье угнездился совершенно посторонний маньяк? – Убери руки, удавлю! – повторил голос, и Паук послушно опустил руки, тем более, что сил для борьбы у него уже почти не осталось. Все силы уходили на то, чтобы втягивать воздух сквозь пережатое удавкой дыхательное горло.

Давление на гортань немного ослабло, и Паук с хлюпающим звуком глотнул воздуха. Он покосился на зеркало заднего вида, пытаясь понять, кто же все-таки решил поиграть с ним в эту странную игру, но ближайший фонарь горел довольно далеко, и в зеркале маячил лишь темный силуэт головы, которая могла принадлежать кому угодно.

Впрочем, обладатель этого анонимного силуэта, похоже, вовсе не стремился сохранить инкогнито.

– У меня есть к тебе пару вопросов, – сказал он нормальным голосом, и Паук удивился: как он мог принять этого парня за кого-то другого? На заднем сиденье был Абзац, теперь в этом не осталось сомнений.

– Дурацкая манера задавать вопросы, – осторожно сказал Паук.

– А мне кажется, что лучшей манеры не придумаешь, – возразил Абзац. – Лучше шнурка от ботинка может быть только рояльная струна, а лучше рояльной струны – только включенный утюг. Это превосходно развязывает языки.

– Но не гарантирует правдивости полученных сведений, – напомнил Паук. – Слушай, тебе не надоело? Что за балаган? Ты что, телевизора насмотрелся?

Вместо ответа Абзац потуже затянул удавку.

Хрипя и молотя руками по сиденью, Паук со странной отрешенностью подумал, что такая звериная жестокость мало похожа на обычный стиль поведения Абзаца. Киллера либо достали, либо он действительно сошел с нарезки… Последнее предположение заставило Паука испугаться по-настоящему, поскольку полностью исключало даже намек на надежду.

– Я предупреждал тебя, Паучилло, – сказал Абзац, продолжая пережимать глотку торговца оружием, вынутым из собственного ботинка шнурком, – не надо со мной шутить. Твоя последняя шутка получилась не только глупой, но и очень опасной. Ты что же, всерьез рассчитывал, что я дам себя арестовать?

Паук почувствовал, что начинает терять сознание, и застучал правой ладонью по ободу рулевого колеса, требуя слова. Удавка снова ослабла, но прошло не менее двадцати секунд, прежде чем Паук смог заговорить.

– Идиот, – продолжая кашлять и судорожно втягивать в себя воздух, просипел он. – Ублюдок, бешеный пес… Разве мама тебя не учила, что прежде, чем удавить своего знакомого, с ним нужно, как минимум, поговорить?

– Моя мама была музейным работником, – ответил Абзац, – и слабо разбиралась в подобных тонкостях. И потом, чем ты недоволен? Мы беседуем. Я тебя внимательно слушаю, говори.

– А, чтоб ты сдох! – прохрипел Паук. – Что говорить? Чего ты привязался, психический?

– Ты хочешь сказать, что не знаешь этого? – с насмешливым удивлением спросил Абзац. – С твоей точки зрения все в порядке? Ты ничего мне не должен и ни в чем передо мной не провинился, так?

– Не может быть! – сипло выдохнул Паук. – Только не говори, что пришел отобрать у меня те сто баксов, которые сам дал мне в качестве комиссионных. Все равно не поверю. А может, ты узнал, что Моряк на самом деле был твоим родным, потерянным в раннем детстве, но горячо любимым братом?

Паук чувствовал, что танцует рок-н-ролл на краю бездонной пропасти, но это было как раз то, чем он занимался всю свою сознательную жизнь. На заре туманной юности, раскапывая саперной лопаткой разрушенные артиллерийским огнем блиндажи времен второй мировой, он всякий раз рисковал быть разорванным на куски каким-нибудь ржавым снарядом; немного позднее, сделав из своего увлечения прибыльную профессию, он окончательно породнился со смертельным риском, по сравнению с которым его головоломные гонки по бездорожью были просто детской забавой. Ситуация, в которой он оказался сейчас, была результатом какого-то недоразумения, но он не собирался просить пощады, разводить руками и оправдываться. Чему быть, того не миновать.

Абзац был ему симпатичен, но Паук знал, что попытается убить свихнувшегося киллера, если договориться с ним не удастся. Только бы успеть дотянуться до пистолета…

– Слушай, – сказал Абзац, – у меня нет ни времени, ни желания шутить. Ты меня подставил.

Теперь ты вне закона – по крайней мере, для меня.

Если эта история станет известна среди твоих знакомых, ты станешь вне закона и для них, потому что такие вещи не прощают. Не понимаю, на что ты рассчитывал. Неужели цена моей крови была так велика?

– Ты много говоришь, – просипел Паук, – и слишком сильно стягиваешь удавку. От этого у меня шумит в ушах, и я никак не могу взять в толк, о чем ты мне долдонишь. Ты мне не веришь, это ясно. Но сделай на минутку вид, что поверил, будто я тебя не понимаю, и объясни толком: в чем дело?

– О\'кей, – сказал Абзац. – Объясняю. Ты подсеял мне заказ, так?

– Так.

– По твоим словам, заказчик готов был заплатить пять тысяч. Он их заплатил тебе, а ты передал мне – лично, из рук в руки. Так?

– Так. Не вижу в этом ничего предосудительного.

– А вот я вижу, потому что эти деньги годятся разве что на растопку. Ими даже подтереться нельзя – слишком плотная бумага.

– Стоп, стоп! – возмутился Паук. – Ты же при мне проверял и сказал, что они настоящие.

– Они выглядят, как настоящие, – возразил Абзац. – Но когда мой квартирный хозяин понес их в обменный пункт, его повязали прямо у окошечка.

У меня был обыск, деньги изъяли и признали их фальшивыми.

– А ты, как я понимаю, присутствовал при обыске, – несмотря на удавку, съязвил Паук. – В качестве понятого, да?

– Нет, – ответил Абзац, – я говорил с одним из понятых.

– А может, он врет? – предположил Паук.

– А может, мне тебя все-таки удавить? Я остался только с тем, что на мне надето, меня ищут по всему городу как фальшивомонетчика и владельца целого арсенала, и все это просто так, за здорово живешь?

– Постой, – сказал Паук. – Есть способ проверить. Та денежка, которую ты мне дал… В общем, она уже не у меня, но вернуть ее еще можно…

Говоря это, он слегка повернул голову, косясь на окна Нинкиной квартиры. Абзац понимающе хмыкнул и еще больше ослабил удавку.

– У меня есть знакомый меняла, – продолжал Паук. – Работает в обменнике на Белорусском. Все будет по-честному, на твоих глазах и с использованием самой современной техники. Правда, ты всегда сможешь сказать, что это не та купюра…

– Смогу, конечно, – сказал Абзац. – Особенно если она вдруг окажется подлинной. Но у меня есть контрольный экземпляр – бумажка из той же пачки.

– «Контрольный экземпляр» звучит как «контрольный выстрел», – невесело схохмил Паук. – Слушай, неужели мы с тобой могли так лохануться?