— Хороша, — сказал он. — Темные глаза, брюнетка. Люблю таких.

Но яйца стоили дорого, а еще дороже стоила «машина для высиживания». Тем более что к ней надо было приставить «обслуживающий персонал», дабы круглосуточно поддерживать постоянную температуру. А еще требовалось нанять гравера: чтобы работа имела смысл, нужно было все стадии зародыша тщательно зарисовывать…

Артур налил молоко в чай и сделал глоток. Ему было неуютно от того, как запанибрата держался с ним незнакомец, как он расставил ноги, как пялился на официантку.

Не имевший необходимых средств Деллингер предложил свою заветную тему Бэру. Но юноша был еще беднее учителя.

— Вы не против, если я вас кое о чем спрошу? — Мужчина подался вперед. Согласия Артура он дожидаться не стал. — Я тоже думаю о том, чтобы жениться. Вы, похоже, специалист в этом деле. В смысле, у вас есть опыт. Вы наверняка всякое повидали.

Однако вслед за Бэром в Вюрцбург приехал его друг Христиан Пандер. Отец Христиана был директором банка в Риге, и то, о чем Деллингер и Бэр могли только мечтать, Пандеру оказалось вполне по карману.

— Буду рад помочь, — осторожно ответил Артур.

«Я горжусь тем, что был главным зачинщиком этого предприятия», — писал Бэр, видя, как успешно начинались опыты Христиана.

— Отлично. — Собеседник Артура полез в карман и достал небольшую записную книжку. — Я сюда записываю всякое-разное, что в голову приходит, — чтобы потом принять правильное решение. И на ночь эти записи перечитываю.

Вскоре Бэр получил место в Кенигсберге, а через два года Пандер прислал ему свою только что вышедшую диссертацию…

— Женитьба — это серьезное решение.

Бэр читал монографию не спеша, подолгу разглядывал гравюры и, чтобы уяснить себе непонятные места, сам стал вскрывать куриные яйца. Через десять лет он выпустил первый том «Истории развития животных»; появление этого труда означало, что основана новая наука — эмбриология. Еще через девять лет вышел второй том…

— Вот и расскажите мне. Как вы поняли, что ваша жена — это то, что вам надо?

Бэр не только дополнил и уточнил исследования Пандера, но сделал из них выводы. Он показал, что эмбриональное развитие животного подчинено строгим законам. Чем дальше зашел процесс развития, тем яснее выражены отличительные особенности данного организма. На третий день зародыш цыпленка приобретает строение, присущее всем позвоночным, позднее появляются признаки, характерные для класса птиц; затем — отличительные для данного отряда, семейства, рода, вида… Бэр свел воедино эмбриологические данные, касающиеся не только птиц, но и других животных. И обнаружил, что у всех позвоночных зародыш закладывается сходным образом — в виде особых листков, причем одни и те же листки дают начало одним и тем же группам органов.

— Мы встретились, и я понял, что хочу жениться на этой женщине.

— Да? Продолжайте…

Бэр пытался разобраться и в эмбриологии беспозвоночных, но данных об их развитии было слишком мало, а самих беспозвоночных — слишком много. Пути развития их групп выявляли мало общего, и Бэр заключил, что разные типы животных развиваются по-разному и что предложенная им схема развития позвоночных для остальных трех типов (Бэр всего выделял четыре типа животного царства) не пригодна…

— Когда она была рядом, мне больше никто не был нужен. Я никогда не думал, нужен ли мне кто-то другой, потому что, кроме нее, никого не существовало. С ней все было легко и просто — и мне это нравилось. Когда мы встретились, мне было двадцать шесть, ей — на год меньше. Мы держались за руки, гуляли и целовались. Я думал о ней постоянно. Ни на кого другого я не смотрел. Мы поженились меньше чем через два года после первой встречи. Мне казалось, что я иду по невидимой дорожке, которая была проложена специально для меня. Были и другие пути, но меня никогда не интересовало, куда они ведут. Я шел вперед.

Вывод этот, как показало будущее, был неправильным. Но правильна основная посылка Бэра: изучение зародышевого развития вело к пониманию важнейших закономерностей жизни.

— Хм-м-м… Все выглядит очень просто. Завидую вам.

3

Артур отхлебнул чаю.

Здесь следует сообщить о недуге, который почти всю жизнь мучил Мечникова: он скверно спал. Стоило залаять собаке или подраться кошкам, и Илья Ильич не смыкал глаз до утра. Достаточно было не закрыть в доме ставни, и он маялся даже в темную безлунную ночь… Ну а когда начинал брезжить рассвет, то не помогали никакие ставни…

— Вы не изменяли жене?

Еще в детстве Илья приобрел привычку вставать ни свет, ни заря, а так как он не умел терять время попусту и особенно дорожил им на Гельголанде, то с первыми лучами солнца, вооружившись сачком и ведерком, он уже бороздил по мелководью. Этим он заметно отличался от немецких коллег…

Тот, кто собирался навсегда связать свою жизнь с другим человеком, имел право задать такой вопрос.

Увлекшись охотой, Илья не замечал, как каждый день в один и тот же час берег пустел, ибо коллеги куда больше, чем о наполнении ведерок, заботились о наполнении своих желудков. Мечников же постоянно забывал о завтраке и этим тоже от них отличался. У них даже создалось впечатление, что русский юноша не ест и не спит, а когда они обратились к нему за разъяснениями, то, оказалось, что он еще и общителен, приветлив и свободно говорит по-немецки.

— Не изменял.

Его представили самому знаменитому из бывших в то лето на Гельголанде ученых профессору ботаники Бреславльского университета, в будущем одному из основателей бактериологии, Фердинанду Кону.

— И вы никогда не представляли себе, как это могло быть с кем-то другим? Ну, в смысле… Вот посмотришь на другую женщину и думаешь… Надеюсь, вы не сочтете мои вопросы бесцеремонными?

Надо сказать, что, дебоширя во храме, Илья был настолько неосторожен, что зацепил и профессора Кона. Кон, правда, высказал взгляд, совпадающий с его, Мечникова, мнением, но специально природу сократительной способности стебелька инфузорий не исследовал. Илья небрежно заметил, что доктор Кон «обошел тот вопрос», разъяснение которого «должно предшествовать всем другим исследованиям» стебелька.

Артур счел их именно такими. Этот парень явно совал нос не в свое дело, хотя ничего нездорового Артур в его вопросах не заметил — всего лишь любопытство, вполне объяснимое в его положении.

Бреславльский профессор, однако, не оскорбился — то ли оттого, что счел замечание коллеги справедливым, то ли ему уж слишком большое наслаждение доставил хруст ребер стоявшего на другой точке зрения Кюне, то ли юный возраст забияки произвел на него такое сильное действие, что он простил ему все прегрешения.

— Разумеется, я смотрел на других женщин, это естественно для человека. Но у меня не возникало желания завести роман на стороне. Я мог подумать, что вот эта женщина хорошенькая, а у той замечательная улыбка. Но я сознавал, что мог потерять, и всякий раз выбрасывал эти мысли из головы.

Кон был еще сравнительно молод, горяч, влюблен в науку. По вечерам, когда Мечников, удовлетворившись наконец дневным уловом, позволял себе выйти на берег моря без ведерка, они теперь часто разгуливали вдвоем. Надвигающиеся сумерки и легкий освежающий ветерок располагали к неторопливым беседам.

— Какой вы разумный человек. У меня, к сожалению, так не получается. Не умею раскладывать мысли по полочкам. Понимаете, в моей жизни есть две женщины.

— Ага.

Профессор часами мог говорить о простейших. Найдя в новом друге благодарного слушателя, Кон воодушевлялся; однако, памятуя, что инфузории и другие одноклеточные юношу уже не волнуют, он по временам прерывал свои вдохновенные речи, дабы дать собеседнику некоторые практические советы.

— И я вроде люблю обеих. Мне тридцать пять. И я хочу поскорее жениться и завести детей.

— Когда мне было тридцать пять, у нас уже было двое детей.

— Я хочу свой дом и семью. — Он наклонил голову и ткнул себя в макушку. — Я начинаю лысеть. Видите? Пора уже остепениться и гулять в парке с женой и детьми. Но я не могу выбрать. Можно я расскажу вам про обеих? Мне кажется, что вы можете дать совет.

Он обратил внимание Мечникова на то, что во второй половине сентября ожидается съезд натуралистов всей Европы и ему было бы полезно на съезде побывать. Тем более что в Гисене (а съезд состоится именно в этом городе) кафедрой зоологии руководит сам Рудольф Лейкарт — крупнейший современный зоолог. К тому же в лаборатории Лейкарта собрана богатейшая коллекция низших животных.

Официантка принесла заказ. Сэндвич Артура оказался размером с тарелку.

— Годится? — спросила она.

Артур в ответ поднял большой палец.

Собеседник Артура надкусил панини. Ниточка горячего сыра прилипла к его подбородку.

— С одной я встречаюсь уже три года. Она замечательная. Я проходил мимо кондитерской и увидел ее через окно. Я зашел и купил пирожное только потому, что мне понравилась она. Потом подошел к ней и сказал, что хочу с ней познакомиться и приглашаю в модный ресторан. Она вначале отказалась. Я решил не сдаваться. Уходя, я оставил ей свою визитку. Купил охапку цветов и стал дожидаться ее снаружи. Было в ней что-то, из-за чего меня к ней тянуло, вот в точности как у вас с вашей женой. В конце концов я ее уговорил. Я рассмешил ее подругу. И мы пошли в кино на какой-то фильм с Хью Грантом. Вечер получился прекрасный. Мы держались за руки, как подростки. А потом она не захотела никаких ресторанов, и мы пошли в обычную закусочную. Донна замечательная девушка, она парикмахер, и много вкалывает. — Он достал из бумажника фотографию и показал ее Артуру. На ней была улыбающаяся девушка с круглым лицом и красной лентой в волосах.

— Красивая.

— Да. А другую зовут Мэнди… — Он подул на пальцы, будто взялся за горячее. — Она — огонь. Она позволяет мне делать с собой такое… Вы понимаете, о чем я?

Артур не понимал, но на всякий случай кивнул.

— Мы познакомились в массажном салоне. Она сидела там в регистратуре. Но ведь если бы мне с Донной было так же хорошо, если бы я был удовлетворен, наверное, не оказался бы в таком месте, правда? В тот день Донна уехала на какой-то съезд парикмахеров, и мы пошли к Мэнди домой. Мы были знакомы всего какой-то час… и бабах… — Он хлопнул в ладоши и усмехнулся. — Что-то просто феерическое. Эта девушка знала такие штуки, о существовании которых я даже не подозревал. Мы потом едва могли ходить.

— А как же Донна?

— Я не просил ее повторить то, чему меня научила Мэнди, потому что, если бы она согласилась, я бы перестал ее уважать. Она не такая. А Мэнди — такая. Так что все очень непросто.

— Разве вам не было стыдно обманывать свою подругу?

Мужчина нахмурился.

— Типа того. Потом. Зачем она только поехала на этот чертов съезд? Останься она дома, и я бы не отправился на поиски приключений.

Артур потерял аппетит. Он разрезал сэндвич на четыре части, намазал их коричневым соусом, но есть не стал.

— Так кого мне выбрать? После свадьбы я не хочу изменять жене. Ну, во всяком случае, хочу постараться. Если мне нужна семья и дети, тогда надо выбирать Донну. Из нее получится хорошая жена, но я всегда буду помнить, что в жизни есть кое-что еще. Это как если вас кормят всем полезным, но пресным, а вам страшно хочется острого. И Мэнди стала не такая, как раньше. Захотела тут, чтобы мы с ней чем-то занялись помимо постели. Вроде как сходили на свидание по-человечески. Мы пошли в театр, она нарядилась, вечер получился прекрасный. Тут я окончательно запутался.

— Но все время есть одно острое — вредно для здоровья. — Артуру претило сравнивать женщин с едой, но это был тот язык, который понимал обладатель костюма в полоску.

— А как бы вы поступили? Удовлетворились простым блюдом или захотели бы чего-нибудь поинтереснее?

Артур задумался. Наверное, человека все это действительно мучает, если он советуется по поводу своей личной жизни с первым встречным.

— Беда в том, — сказал Артур, — что у людей в наши дни слишком много выбора. Когда я был моложе, мы умели радоваться тому, что было. Получить носки на Рождество было уже здорово. А сейчас молодые люди хотят иметь все на свете. Просто телефона им мало — телефон им должен еще петь и плясать. Они хотят компьютеры, дома, автомобили и чтобы самим не готовить, а есть покупное. И не какую-то нормальную еду — им обязательно подавай шикарные рестораны с дорогущим бутылочным пивом. Вы сказали, что перестанете уважать Донну, если она согласится делать для вас то же, что Мэнди. Но вы ее уже не уважаете, потому что одновременно встречаетесь с Мэнди. Будете вы уважать Донну, если женитесь на ней? Если она выйдет за вас замуж, а вы будете знать, что обманщик и на самом деле не заслуживаете ее? А та, другая, такая умелая, — долго она вам будет нравиться? Вы можете представить себе, как вместе с ней вытираете пыль и пылесосите? А когда она станет матерью, будет ли она по-прежнему вам все это позволять? А другим мужчинам она тоже позволяет это делать? Может быть, стоит подумать не над тем, на ком из них лучше жениться, а о том, что ни одна из них вам не подходит. На месте Донны я бы поискал человека, который меня заслуживает и относится ко мне с уважением. А на месте Мэнди я бы не стал иметь дело с человеком, который обманывает свою девушку. Поэтому я считаю, что вы не должны никому из них предлагать выйти за вас, а то ведь кто-то из них может и согласиться.

Стоит ли объяснять, что план Кона Илья принял с восторгом, хотя для его осуществления должен был проделать некоторые манипуляции, о которых добрейший профессор не мог и подозревать.

Мужчина некоторое время просидел неподвижно, насупив брови и сцепив руки. Потом покачал головой:

Двухмесячный срок пребывания на Гельголанде истекал за три недели до открытия съезда, а так как Илья вопреки сложившемуся о нем мнению все-таки ел и спал (хотя и скверно), то эти три недели ему надо было существовать да еще оставить деньги на проезд и на житье в Гисене.

— О таком я и не думал. Вы сейчас просто взорвали мне мозг.

— Простите. Лучше всегда говорить правду.

Илья перебрался из гостиницы в домик рыбака — это стоило вдвое дешевле; на еду он решил тратить не больше 30 копеек в день и реже менять белье, что также давало известную экономию…

— Спасибо вам. Вы, однако, жесткий человек. Значит, у меня есть третий вариант — отказаться от обеих и найти кого-то еще?

— Ну да, чтобы блюдо было и постное, и острое.

Сообщая обо всем этом матери, он заключал:

— Жестко. Разрешите, я заплачу за ваш обед?

«Ради бога не сочти описание моей новой жизни за жалобу или ропот; наоборот, я так счастлив, имея в виду столько пользы и еще тем, что я не могу упрекнуть свою совесть в бесполезном растрачивании денег, добытых любовью и заботой, что в такой обстановке я готов бы находиться почаще. Пожалуйста, не вообрази также, чтобы я занятиями расстроил свое здоровье; даю тебе честное слово, что до сих пор у меня даже ни разу голова не болела (головные боли его также мучили довольно часто наряду с бессонницей, а может быть, вследствие ее. — С. Р.). Да я и не верю, чтобы занятиями можно расстроить здоровье: я видел много ученых немцев, которые кулаком вола убьют» (при этом он, правда, скрывал, что в отличие от него ученые немцы спят и питаются нормально. — С. Р.).

— Спасибо, я справлюсь.

4

— Мне кажется, я больше ни с кем советоваться не буду. — Он встал из-за стола и вновь покачал головой. Затем бросил на стол двадцать фунтов. — Мне надо разобраться с собой.

— Простите, если я вас смутил.

Девятнадцатилетний возраст прибывшего с Гельголанда русского коллеги вместе с его двумя не лишенными любопытства сообщениями на съезде и рекомендательным письмом от Фердинанда Кона сделали свое дело.

— Нет. Я попросил у вас совета, и получил его. Все по-честному.

С Лейкартом Илья заговорил о том, что хотел бы заняться нематодами, если, конечно, герр профессор не возражает…

Артур поколебался. Было видно, что в собеседнике что-то изменилось. Плечи распрямились, глаза просветлели. Откашлявшись, Артур заговорил. Возможно, ему самому не повредила бы жесткая правда.

— Прежде чем вы уйдете, — сказал он, — я хотел бы вас кое о чем спросить. Вряд ли мы увидимся вновь, и вы можете ответить мне честно.

Герр профессор не возражал.

— Конечно. Говорите.

— Вот если бы вы встречались с девушкой, у которой до вас были другие мужчины, и если бы она жила в других странах и много чем занималась, но вам обо всем этом не рассказала, вы бы расстроились?

Больше того, хотя под певучим названием Nematode скрывается группа омерзительных червяков, большинство из которых паразитирует в организмах различных животных или человека, упоминание о них не только не омрачило профессора, но заставило его крупное мясистое лицо расцвести лучезарной улыбкой. Именно паразиты давно уже составляли предмет специальных исследований Лейкарта, именно они принесли профессору репутацию одного из первых зоологов Европы.

Собеседник Артура в задумчивости склонил голову набок.

— Не-а. Значит, такая уж она есть, раз не рассказывает. То есть у нее могут быть свои причины, чтобы не рассказывать мне. Есть люди, которые живут сегодняшним днем и не оглядываются назад. Зачем вам вчерашний день, если вы счастливы сегодня?

Собственно говоря, до трудов Лейкарта науки о паразитах не существовало. Ученые склонны были видеть в них совершенно особые существа, ни на что в животном мире не похожие; происхождение паразитов приписывали их будто бы произвольному зарождению в тканях организма-хозяина. Отдельные разрозненные сведения о них причудливо уживались с невозможными домыслами, ибо, как язвительно писал Лейкарт, «там, где молчат факты, особенно речиста фантазия». Лейкарт все расставил по местам. Он показал, что личинки многих паразитов ведут свободный образ жизни, а личинки-паразиты нередко превращаются в свободноживущие взрослые организмы; из этого следовало, что «нет резкой разницы между паразитами и свободноживущими животными». Лейкарт показал, что паразиты, как и всякие животные, развиваются из яйца, и утверждал, что они произошли от свободноживущих предков в результате приспособления к особым условиям. Причем многие важные выводы Лейкарт сделал именно при изучении нематод.

Артур задумался. Он завернул сэндвич с беконом в салфетку и положил в карман.

— О нематоды! — сказал он, лучезарно улыбаясь. — С ними случаются удивительные истории!..

— А вы покупаете Донне и Мэнди украшения?

Лейкарт охотно сообщил юноше все, что знал о нематодах, не умолчав и о совсем новых, еще не опубликованных фактах.

— Конечно. Донна любит дешевые блестящие побрякушки. У нее все ящики ими забиты. А Мэнди в доказательство любви нужны бриллианты и платина. Недешевое удовольствие.

Было решено, что Мечников займется аскаридами, обитающими в легких и кишках лягушек. В сопровождении служителя лейкартовской лаборатории Илья обшарил окрестные болота, набрал пару сотен лягушек и стал вскрывать их, дабы извлечь столь необходимых ему червячков.

— Вы долго размышляете над тем, что им купить? — Артур спросил об этом, потому что вспомнил шарм-книгу и золотую страничку с надписью. Как, должно быть, увлекся этот де Шофан!

Видя его рвение, Лейкарт с каждым днем все больше к нему добрел… Приближались осенние каникулы; до них Мечников и надеялся кое-как дотянуть со своим тощим кошельком. Но однажды…

— Не очень. Они помогают мне. Показывают, что им нравится, или покупают сами. А еще у меня друзья умеют доставать модные вещи задешево. Но что касается обручального кольца, тут уж я постараюсь. Это ведь навсегда.

Мы невольно переходим на сказочный лад, потому что то, что произошло однажды, и впрямь случается только в сказках…

— Спасибо. Вы мне помогли. — Артур встал из-за стола и повернулся к мужчине: — Вы спросили, удачно ли я выбрал жену. Да, и у меня никогда не было в этом сомнений. Но я не уверен, что она удачно выбрала себе мужа.

Мужчина положил ему руку на плечо:

Да, однажды странный разговор завел с ним достопочтенный профессор Лейкарт. Аккуратный и благочестивый немец, для которого не было на свете ничего важнее самого строгого порядка и распорядка, завел разговор о том, что каникулы — вовсе не помеха для занятий в лаборатории!.. Если только коллега не имеет других планов, то он, профессор Лейкарт, готов на время каникул оставить лабораторию в его полное распоряжение. Со всеми коллекциями, приборами, материалом… Пожалуйста… И если нужна будет помощь, совет, он, профессор Лейкарт, всегда готов к услугам. Нет, нет, никаких стеснений! Он никуда не уезжает и будет рад видеть коллегу у себя на квартире.

— Да видно же, что вы хороший человек. Я думаю, ваша жена правильно выбрала.

Что было делать юному естествоиспытателю? В кошельке у него оставалась сумма ровнехонько на проезд до дому, и ни копейкой больше!.. Боясь показаться неблагодарным, он, прежде чем отказаться, преодолел смущение и поведал профессору о своих обстоятельствах. И тут произошло еще одно чудо.

— Правда? — Артур вдруг понял, что очень нуждается в словах одобрения, даже от какого-то незнакомого нахала, изменяющего своим девушкам.

Пока Лейкарт слушал, брови его вползли на высокий лоб, потом резко упали вниз, нахмурились; он сел к столу, что-то долго писал на листе бумаги. Запечатал конверт и торжественно произнес:

— Вы верный муж. И добрый. Разумный. И умеете слушать. Даете хорошие советы. Кроме того, вы неплохо выглядите. Так что я уверен, что ваша жена не ошиблась с выбором.

— Это письмо моему давнему знакомому профессору Пирогову. Думаю, что он найдет способ вам помочь!

— Спасибо, — тихо сказал Артур. Он заплатил по счету и оставил два фунта чаевых. Нашел взглядом официантку, та в ответ помахала рукой.

Нетрудно представить себе, какой радостный танец протанцевал в тот день Илья (вспомнив уроки Карла Ивановича Шульца), едва уединился в своей комнатушке. Ведь Пирогов, оставив хирургию, давно уже служил по министерству народного просвещения; был попечителем Одесского, потом Киевского учебного округа; и, наконец, его послали за границу наблюдать за занятиями командированных на средства министерства кандидатов. С мнением Пирогова считались…

— А она действительно ничего, — сказал мужчина, когда они вместе уходили из кафе. — Может быть… как вы считаете?

Илья поспешил сообщить обо всем родным, и те пустили в ход связи, так что вместе с официальным ходатайством Николая Ивановича Пирогова на стол министра легла неофициальная просьба члена государственного совета Евграфа Петровича Ковалевского.

— Нет, — твердо ответил Артур, — не думаю.

Прошло около получаса, и на дворе зазвучала музыка. Все стали в круг и начались танцы. Филатов наблюдал за всем этим со стороны вместе с Рахмановым, Никита мирно спал на бушлате, который лежал около палатки, где их разместили. После пляски все стали расходиться по своим делам: одни – заняли свои посты при лагере, другие – разошлись по палаткам, чтобы поспать или поиграть в карты.

Вскоре Илья получил письмо от самого министра А. В. Головнина, который извещал о зачислении его профессорским кандидатом на два года начиная с 1865-го. Требовалось лишь подписать установленные «условия», что Илья незамедлительно и исполнил.

Начало смеркаться. Солнце покатилось за горизонт, оставляя вместо себя мрак ночи. Деревья медленно сменяли зеленый окрас на черный и все больше стали походить на стену, которая, казалось, огораживала их со всех сторон. Воздух, нагретый за целый день, из душного и горячего превращался в свежий и прохладный. Появились новые звуки, наверное, запели те птицы, которые днем из-за жары прятались под листвой деревьев.

Книга

В конце января или начале февраля Мечников уже получил первый перевод, а пока пустил в ход сумму, отложенную на дорогу домой, и с новой силой набросился на несчастных аскарид…

Перемена в природе придала новые силы Филатову. Он стоял недалеко от палатки, в которой их разместили на ночлег вместе с Никитой, и любовался открывшимся перед ним видом на пологий склон горы, по которой редкими пятнами росли деревья, а немного ниже виднелась какая-то деревня. В этот момент, когда Юрий почти забыл, где он и зачем здесь, к нему подошел Рахманов.

5

Дом Франсуа де Шофана оказался больше, чем Артуру представлялось. Шикарный и вычурный, как пятизвездочный отель, — не хватало только швейцара в цилиндре у дверей. Белый фасад сверкал на солнце. Артуру вдруг стало неловко за свой домик из красного кирпича с тремя спальнями. Ни о чем большем он сроду и не мечтал. Когда-то они с Мириам обсуждали, не перебраться ли поближе к школе, в которую ходили Дэн и Люси, но он никогда не судил ни о себе, ни о других по размеру дома. Дом — это там, где твое сердце, учила мама Артура. Может, надо было приложить в жизни больше усилий и построить для своей семьи дом побольше? Наверное, надо было быть более целеустремленным? Он никогда не задавался этими вопросами до того, как начал изучать историю браслета.

– Даже когда здесь служил, я не замечал, как здесь красиво, – сказал Юрий, не поворачиваясь к Исмаилу.

– Места здесь исключительные, – подтвердил чеченец и, положив руку на плечо Филатову, спросил: – А что, у тебя дома не такие?

Артур смотрел на стоявшие полукругом дома, тополя и аккуратно подстриженный газон и представлял себе, как Мириам и де Шофан прогуливались тут, взявшись за руки, притягивая восхищенные взгляды соседей и прохожих, — она вся в белом, он весь в черном. В его воображении они шли нога в ногу, склонив друг к дружке головы так, что те соприкасались, и о чем-то хихикали. Потом целовались на пороге и исчезли в доме.

О развитии этих червячков было известно только то, что взрослые особи ведут паразитический образ жизни, а личинки — свободный. Какие надо создать условия, чтобы яйца беспрепятственно развились в личинки, — этого не знал даже Лейкарт. Он посоветовал своему новому ученику помещать самок вместе с яйцами и личинками во влажную камеру, что Мечников и делал. И попусту потерял почти весь каникулярный месяц, ибо яйца гибли, даже не начав развиваться… Наконец Илья решил поместить червячков во влажную землю и уже на следующий день обнаружил такое, что заставило почтенного герра профессора еще раз забыть про порядок и распорядок и собственной персоной явиться в лабораторию.

– Дома? – переспросил Юрий и, вернувшись из состояния, в котором он только что находился, ответил: – Там тоже есть прекрасные места, но когда среди них живешь, не видишь этого, не замечаешь.

Артур сунул руки в карманы и посмотрел на свои дурацкие синие брюки, грубые сандалии и нейлоновый рюкзак с компасом. Элегантного мало, что да то да. Останься Мириам с де Шофаном, она жила бы в роскоши, в окружении богемы, а не в вечных домашних хлопотах рядом с занудой. Ее дети учились бы в частных школах и ни в чем не нуждались. Артур не раз отказывал Дэну и Люси в покупке новых игрушек из-за их дороговизны.

– Возможно, – протянул Рахманов и добавил: – Я над этим до сих пор не задумывался. А вот ты затронул эту тему, и не знаю даже, что и сказать.

Но Мириам ни разу его ни в чем не упрекнула. Этим грешил сам Артур.

Личинки, которым по всем правилам полагалось в определенный момент превращаться во взрослых червячков, а этим последним — откладывать яйца, — сами порождали потомство; причем новое поколение личинок развивалось внутри родительского организма.

– Говорить особо нечего, надо только посмотреть на это и все сам поймешь, – сказал Филатов и, повернувшись к собеседнику, продолжил: – Надо идти ложиться, а то завтра будет день, полный забот. Нужно набраться сил.

На негнущихся ногах он поднялся по ступеням. Взялся за черный железный дверной молоток в виде львиной головы. Выпрямил спину и приготовился к встрече со стареющим секс-символом — французом с шевелюрой цвета воронова крыла.

– Ты прав, – согласился Исмаил, и оба направились каждый к своей палатке.

Увидев все это собственными глазами, Лейкарт уже не оставлял лабораторию, тем более что начался новый семестр.

Он даже был уверен, что де Шофан по-прежнему носит узкие черные брюки и такого же цвета водолазку. Это его визитная карточка, не сомневался Артур. Наверняка де Шофан будет босиком, с карандашом, заткнутым за ухо. Как он его встретит — со всякими церемониями или с тяжелым вздохом оттого, что его прервали в момент создания нового шедевра?

Юрий зашел в свою палатку и осмотрелся. Здесь были две раскладушки, подобие тумбочки и керосинка на ней. На одной раскладушке уже спал Никита, его перенесли сюда, когда ужин закончился.

Артур постучал в дверь как можно увереннее. Подождал несколько минут и повторил попытку. Его слегка подташнивало, как после длительной поездки в поезде. Рассудок побуждал его повернуться и уйти, оставить эту глупую затею. Сердце же подсказывало, что отступать нельзя.

Филатов разделся и лег, но заснуть сразу ему не удалось. Он поворочался на постели, но сон не шел. Тогда, повернувшись на спину и уставившись в брезентовый потолок, Юрий задумался. Ему необходимо было узнать цепочку продвижения оружия, так как Исмаил не являлся конечным потребителем товара. Значит, Рахманов будет перепродавать оружие дальше, а это говорит только о том, что Филатову еще рано возвращаться обратно. С этими мыслями Юрий уснул.

Всю зиму учитель и ученик увлеченно проработали вместе, уточняя детали открытого Ильей явления. Кроме того, они взялись за маленьких мушек-галлиц (цецидомий) — насекомого, у которого такой странный способ размножения уже был известен (его открыл за два года до того казанский профессор Н. П. Вагнер).

За дверью кто-то завозился, снимая цепочку. Открылась щель шириной в несколько сантиметров. В ней мелькнуло что-то розовое, а потом появился глаз.

Рахманов проводил Филатова до его палатки, а сам направился к часовому, который стоял на посту. Он стал около него и посмотрел куда-то вдаль. Исмаил думал, что не случайно появился здесь его спаситель из прошлого. Возможно, необходимо уговорить Юрия остаться здесь и не возвращаться обратно. Только как его уговорить, ведь он будет далеко от дома и от родных. Но Рахманов решил попытать счастья.

— Слушаю вас.

С этими мыслями Исмаил зашел в свою палатку, лег и тут же заснул.

Непонятно было, кто говорит — мужчина или женщина. Но голос своего соперника Артур представлял иначе.

Мечников и Лейкарт нашли, что личинки галлиц развиваются в материнском теле из недозревших яиц. Лейкарт их назвал «ложными», а Мечников опубликовал небольшую статью «О развитии личинок Cecidomyia из ложного яйца». Это было предварительное сообщение; Илья собирался вернуться к цецидомиям в задуманной им монографии о развитии насекомых, но ему пришлось вернуться к ним значительно раньше.

Утром Филатов проснулся, умылся и принялся будить Никиту. Тот не сразу понял, что от него хотят. После вчерашнего у него болела голова и очень хотелось пить. После продолжительных попыток Юрий все-таки поднял Никиту. Молодой человек нехотя встал и пошел умываться. Через минут пять к ним в палатку вошел один из чеченцев, сообщил им, что их ждут на завтрак, и быстро вышел.

— Мне нужен Франсуа де Шофан.

Харьковский ученый Митрофан Ганин, тоже заинтересовавшись открытием Вагнера, утверждал, что молодое поколение личинок развивается из обычных зрелых яиц. Илья с присущей ему страстностью взялся опровергать Ганина и в качестве арбитра пригласил академика Бэра, к которому обратился с письмом.

— Кто вы?

На площадке, окруженной палатками, сновали чеченцы, каждый занимался своим делом. Филатов и Никита прошли в палатку, где располагался Рахманов. Посередине палатки стоял маленький столик, на котором находился завтрак на троих, вокруг столика стояло что-то напоминающее табуретки. Исмаил улыбнулся вошедшим и предложил позавтракать вместе с ним. Все сели и принялись кушать.

Бэр прочел письмо на заседании физико-математического отделения Академии наук и предложил опубликовать его в «Записках Академии…».

— Меня зовут Артур Пеппер. Как я понимаю, моя жена и мистер де Шофан были когда-то дружны.

После плотного завтрака Рахманов произнес:

«Этот деятельный и искусный наблюдатель» — так отозвался маститый ученый о Мечникове…

Дверь оставалась приоткрытой, и Артур добавил:

– Надо заняться делами, а то мы можем потерять время.

— Она умерла год назад, и я пытаюсь найти ее друзей.

Но до этого еще полтора года; а пока юный наблюдатель настолько перетрудил свои больные глаза, что уже не мог даже нескольких минут без перерыва провести за микроскопом. Лейкарт уговорил его отдохнуть, и Илья уехал в Женеву, где в это время объявился его старший брат Лева.

В обсуждении сделки участвовали только двое: Филатов и Рахманов. Никита сидел в стороне и наблюдал за происходящим, он не любил заниматься торгом, его больше устраивала роль сопровождающего груз и волновали вырученные за товар деньги. Юрий и Исмаил в течение получаса все обговорили и разъяснили. Настало время обмена товара на деньги. Это тоже не заняло много времени, и скоро все были свободны.

Дверь медленно открылась до конца. За ней обнаружился тощий молодой человек лет двадцати пяти-тридцати, одетый в слишком просторные джинсы и футболку с надписью Led Zeppelin. Она была настолько короткая, что позволяла разглядеть пупок с пирсингом — красным блестящим камнем. Глубоко посаженные темно-синие глаза моргали под зубчатой розовой челкой.

– Ну, что, надо обмыть сделку, – предложил Рахманов и достал из тумбочки бутылку водки.

6

— Он не сможет узнать вашу жену. — Молодой человек говорил с мягким восточноевропейским акцентом.

У Никиты засверкали глаза, его до сих пор мучило похмелье, и перспектива немного выпить ему понравилась.

Лева с детских лет доставлял бедной Эмилии Львовне уйму хлопот. Мало того, что злосчастный коксит сделал его инвалидом, — в Панасовке он, к ужасу родителей, якшался с дворовыми, из гимназии был исключен за дерзкие выходки и, прежде чем получил аттестат зрелости, произвел «смотр учебных заведений Российской империи». В Харьковском университете он не проучился и года, как должен был уйти под угрозой исключения с волчьим билетом. Уехав в Петербург, он поступил в Медико-хирургическую академию, оттуда перешел в университет; одновременно Лев Мечников посещал классы в Академии художеств и изучал иностранные языки.

— У меня есть фотография.

– Нет, нам надо собираться в дорогу, – возразил Филатов и посмотрел на Никиту, – а то некоторые слишком много выпьют, и мы никуда не поедем.

Молодой человек покачал головой:

– К чему так спешить, – стал уговаривать Исмаил и положил руку на плечо Юрию. – Мы с тобой так давно не виделись. А ты не успел приехать, как тут же уезжаешь.

Благодаря знанию языков и хлопотам Эмилии Львовны он получил место переводчика в миссии генерала Б. П. Мансурова и отправился в Иерусалим. Но пробыл там недолго.

— Он уже давно никого не узнает.

– Давай останемся еще на один день, – вмешался в разговор Никита, с надеждой, что им двоим, удастся уговорить Филатова. – А завтра, с самого утра, поедем в обратный путь.

– Но нам надо ехать, нас ведь ждут с деньгами, – не соглашался Юрий и добавил: – А то еще решат, что мы не справились с заданием.

Мансурову подсунули альбом Льва Ильича, в котором оказались едкие карикатуры на самого генерала. Генерал вызвал переводчика для объяснений, но тот держался дерзко и покинул кабинет, оставив прошение об отставке.

— У меня есть основания полагать, что они с моей женой были близки. Это было давно, в шестидесятых…

– Да ничего они не решат, – махнул рукой Никита и добавил вполголоса, как будто это было тайной: – У нас в запасе еще целая неделя. И если мы приедем сейчас, то в будущем нам дадут меньше времени на похожее задание.

— У него Альцгеймер.

– Никита, да я смотрю, ты заботишься не только о себе, – смеясь, заметил Филатов, потом повернулся к Рахманову и сказал: – Хорошо, мы еще задержимся здесь на некоторое время.

Поскитавшись несколько месяцев по Малой Азии и низовьям Дуная, он обосновался в Венеции; хотел заняться живописью, но вместо этого вступил в армию Гарибальди и был ранен в одном из сражений. В 1863 году Лев Ильич открыто выступал на митингах в защиту восставших поляков, чем отрезал себе путь на родину…

— Вот как. — Такого поворота событий Артур не ожидал. Нарисованный его воображением заносчивый битник во всем черном исчез, а вместо него никто не появился.

– Вот и отлично! – обрадовался Исмаил и следом за бутылкой на столике появились рюмки. – Присаживайтесь.

Молодой человек собрался было закрыть дверь, но вдруг сказал:

Заявившись к брату, Илья застал у него множество людей, обступивших стол с географической картой и о чем-то горячо спорящих. Выяснилось, что они хотят основать коммуну где-нибудь в Италии, и Лев Ильич, как знаток страны, должен дать им совет о выборе места.

Все опять расположились на маленьких табуретках, принесли закуски, Рахманов налил прозрачной белой жидкости в рюмки.

— Может, зайдете? Мне кажется, вам надо передохнуть.

– За выгодную сделку, – произнес тост Исмаил, и все трое выпили.

И только тут Артур ощутил, как разболелась его лодыжка. Он шел не останавливаясь с того момента, как расстался у кафе с человеком, запутавшимся в отношениях с двумя подругами.

Вовлеченный в интересы политической эмиграции, Илья следил за спорами, столкновениями мнений, партийной борьбой. Но теории казались ему лишенными серьезных оснований, а дискуссии об устройстве послереволюционной России — дележом шкуры неубитого медведя. Страсти, бушевавшие в тесном кружке эмигрантов, казались ему какими-то ненастоящими.

Никита выпил с наслаждением, и почти сразу же захотелось повторить, но чеченец не собирался наливать еще, а начал разговор с Филатовым.

— Спасибо, это очень вовремя.

…Вынужденный к безделью, он подолгу бродил по городу. Но ни одетая в гранит Рона с шестью перекинутыми через нее мостами, ни белые корабли, бороздящие синюю гладь Женевского озера, ни старая Ратуша со скатом вместо лестницы, ни почтамт с фигурами на крыше, символизирующими пять частей света, не вызывали в его душе трепетного восторга. Не потому, что он был равнодушен к красотам этого мира, а скорее наоборот — потому, что был слишком неравнодушен к ним. Ольга Николаевна объясняет: он заранее ждал столь многого от встречи с городом, одно название которого заставляло сердце учащенно биться, его воображение рисовало такие впечатляющие картины, что действительность в сравнении с ними часто оказывалась какой-то ненастоящей, словно выцветшая гравюра из старинной книги. Только снеговая вершина Монблана, господствующая над городом, внушала уважение; хотя и ей, говоря откровенно, следовало бы быть погрознее и понеприступнее, чтобы сравняться с тем, что рисовала его фантазия.

– Насколько я понял, у тебя это первое серьезное дело? – спросил Рахманов у Юрия и одобрительно добавил: – А торгуешься как истинный знаток, как будто провернул уже около ста сделок.

— Меня зовут Себастьян, — сообщил молодой человек через плечо.

– Не знаю даже, что тебе на это сказать, – ответил Филатов. – Я просто стараюсь делать все как можно лучше, хотя раньше этим и не занимался.

По вечерам Лев Ильич часто захаживал к Герцену и приводил с собой брата. Герцен был любезен, остроумен, читал гостям главы из «Былого и дум», и непростые «думы» патриарха революционной эмиграции глубоко запали в душу Мечникову. «Обаяние его было так велико и неотразимо, — отмечает Ольга Николаевна, — что осталось одним из самых сильных впечатлений жизни Ильи Ильича».

Его ноги зашлепали по мозаичным плитам холла, оставляя на них полупрозрачные, исчезающие спустя несколько секунд следы.

Разговор между давними знакомыми показался Никите очень скучным, поэтому он решил выйти из палатки и поискать себе занятие поинтересней. Долго искать не пришлось, так как неподалеку от палатки, где они сидели, расположились несколько чеченцев и играли в карты. Молодой человек, не раздумывая, пошел к ним и присоединился.

Над многоголосой толпой молодежи Герцен возвышался, как Монблан над притулившимся к его подножию игрушечным городом. Но особым авторитетом в кругу эмигрантов патриарх не пользовался. Горячие молодые головы требовали решительных действий и обвиняли Герцена в медлительности. Илья лишь укрепился во мнении, внушенном ему еще чтением Бокля: наука и только наука может привести к переустройству общественной жизни.

— Прошу вас, располагайтесь. — Себастьян пригласил Артура войти в комнату. — Хотите чаю? Я не люблю его готовить только для себя. — Глаза у него были большие и печальные.

Исмаил и Юрий видели, как ушел Никита, и им сразу стало уютней и спокойней в палатке. Они оба чувствовали себя скованно в его присутствии и не могли разговаривать свободно. Теперь, когда он ушел, Исмаил налил в рюмки еще и предложил Юрию выпить. Они продолжили разговор.

— Чаю? С удовольствием.

– Юрий, ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, – после очередной выпитой рюмки сказал Исмаил. – Вот почему так в жизни получается? Чеченцы в общем не любят русских, русские не любят чеченцев, а вот таких два разных человека, как мы, могут общаться друг с другом. А самое главное, что мы не видим эти национальные преграды.

7

Артур открыл дверь и оказался в помещении, где все пространство вдоль стен от пола до потолка занимали стеллажи, забитые книгами. В углу стояла высокая стремянка. Массивная мебель из черного дерева, потертые бархатные сиденья стульев и диванные подушки — всех оттенков рубинового, сапфирового, золотого и изумрудного. Ярко-синий потолок усыпан серебряными звездами. «Ничего себе», — удивился Артур. Он огляделся вокруг. Комната напоминала декорацию к какому-то фильму. Артур не стал садиться. Ему хотелось походить по этой комнате и посмотреть книги. У эркерного окна стоял большой дубовый стол с выдвижной крышкой. На нем расположилась старая пишущая машинка, с заправленным листом бумаги — все готово к тому, чтобы де Шофан принялся за очередной великий роман. Или за очередной великий плагиат. Артур подошел поближе, чтобы посмотреть, не напечатано ли что-то на листе. К его разочарованию, лист оказался чист. У Артура не было склонности к творчеству, и его всегда чрезвычайно занимало, каким образом люди зарабатывают себе на жизнь с помощью картин или книг.

– Я даже могу сказать больше, – добавил Филатов к сказанному Исмаилом. – Похоже, что мы с тобой породнились при первой нашей встрече.

– Ты прав, – подтвердил Рахманов, и сделал признание. – Ты стал мне братом в тот день. А за брата я любому горло перережу.

Он не сразу заметил, что крышка стола покрыта толстым слоем пыли. Паркетный пол был весь в пятнах. Из щелей между диванными подушками торчали шоколадные обертки. Не так уж тут роскошно на самом деле. Артур выбрал стул, обитый фисташковым бархатом, и сел.

Вернувшись в Гисен, Мечников опять стал работать у Лейкарта, но продолжать исследование нематод уже не мог, так как все запасы их иссякли. Изучая под микроскопом внутренние органы одного из видов ресничного червя, Илья обратил внимание на свободные, «блуждающие» клетки, которые захватывали и переваривали кусочки пищи. Картина напоминала ту, что он много раз наблюдал еще в лаборатории Щелкова, когда занимался инфузориями. Обволакивание и постепенное растворение в себе инородных частиц — таков единственный способ питания одноклеточных: ведь у них нет специальных пищеварительных органов. Но сходная картина у червей, имеющих кишечный канал, была неожиданностью. Впрочем, весь смысл этого открытия Илья тогда не понял. До теории фагоцитоза оставалось еще семнадцать лет — немногим меньше того, что он успел прожить.

– А вот на твой вопрос о ненависти я, наверное, ответить не смогу, – сказал Юрий, посмотрев внимательно на чеченца. – Не берусь судить, что было раньше. А сейчас, когда идет ненужная мирному населению обеих стран война, все винят друг друга в смертях родных и близких. Согласись, и у нас в России, и у вас в Чечне матери оплакивают убитых сыновей. Неизвестно, когда это закончится. Интереснее всего, что на этой войне не будет победителей, только проигравшие.

В комнату вошел Себастьян. В руках у него был пластмассовый поднос в красную и белую горошину, на котором стояли две дешевенькие чайные чашки и такой же чайник. Смахнув на пол стопку журналов, он водрузил поднос на кофейный столик. Артур поднял журналы и положил их на свободный стул. Себастьян не обратил на это никакого внимания — похоже, устраивать вокруг себя беспорядок было для него обычным делом.

– Почему ты так решил? – спросил Рахманов и удивленно посмотрел на Филатова.

— Ну вот, — сказал он. — Давайте я буду за хозяйку и налью всем чай. Так ведь говорится?

В середине июня Мечников поехал на несколько дней в Гейдельберг — познакомиться с тамошними профессорами и с русскими студентами. Рассказывая о выполненных в Гисене исследованиях, он особенно упирал на работы с нематодами и был сильно озадачен, когда услышал от одного из новых друзей, что тот уже читал об этом в статье Лейкарта, помещенной в апрельском номере «Геттингенского вестника».

– Потому, что когда эта война закончится, и ваша страна и наша будут ослаблены, и нас никто не будет уважать и считаться с нашим мнением, – сделал вывод Филатов.

— Да. — Артур улыбнулся. Он с трудом удержался, чтобы не броситься помогать, когда заметил, что руки у молодого человека дрожат.

– Но ведь надо выяснить, кто в этой ситуации виноват, – не хотел соглашаться Исмаил. – Кто-то же начал это безобразие и должен ответить за все, что натворил! Получается, один может делать все, что ему вздумается, а второй должен за него отвечать и платить. Наши думают, что вы нас хотите чуть ли не поработить. Что ваши думают, я не знаю, но складывается впечатление, что им развлечься больше нечем.

— Итак. — Себастьян протянул Артуру чашку с чаем и блюдце. Затем потыкал пальцем в стоявшие в комнате стулья, выбрал самый большой, с дыркой в поблекшей бирюзовой обивке, подвинул его к себе и сел, подобрав под себя ноги. — Расскажите мне о вашей жене. Зачем вы приехали сюда?

Илья не раз предлагал Лейкарту опубликовать полученные результаты, но профессор советовал сперва проследить все этапы развития нематод. Они даже сговорились послать (когда завершат работу) статью за двумя подписями в русский медицинский журнал, причем Лейкарт должен был ее написать, а Мечников — перевести… И вот оказалось, что статья уже опубликована, а Лейкарт до сих пор не сказал ему ни слова…

– Ты, конечно, не обижайся, но такая постановка вопроса меня не устраивает, – возразил Юрий и поспешил добавить: – Нам такие рабы, как вы, не нужны, и к тому же – рабовладение запрещено законом. Развлекаться здесь невозможно, ты сам помнишь, каково в ловушке оказываться, когда на тебя сверху летят градом пули.

Артур рассказал про браслет и про свое расследование загадок каждого из шармов.

– Вот как! Ты во всем винишь нас, чеченов! – вспылил Рахманов, но тут же сменил свое настроение на противоположное. – А хотя, ты прав, тот, кто виноват, здесь никогда не был и не будет.

— Я и про себя тоже узнаю кое-что новое, — признался он. — С каждой новой встречей, с каждой новой историей, которую выслушиваю, я меняюсь, становлюсь, как мне кажется, чуть мудрее. Возможно, другим людям разговоры со мной тоже идут на пользу. Странное ощущение.

«То, что я ниже сообщаю, — писал Лейкарт, — содержит лишь ту часть моих наблюдений, которая доведена до более или менее полного окончания. Большинство наблюдений я сделал в течение истекшего зимнего семестра, причем почти всегда пользовался помощью и участием и господина кандидата Мечникова» (курсив И. И. Мечникова. — С. Р.).

– Как мне кажется, мы с тобой этого не выясним, даже если будем спорить целую вечность, – согласился Юрий и предложил: – Давай закончим этот разговор и поговорим о чем-нибудь другом.

— Наверное, это здорово.

Рахманов согласился сменить тему разговора, так как ему самому она уже изрядно надоела.

— Да, конечно, но в то же время чувствую себя виноватым. Я живу, а моей Мириам больше нет.

Эти строки привели Илью в замешательство… Как! Самое важное открытие — о половом поколении личинок — он сделал совершенно самостоятельно, во время каникул, когда профессор носа не показывал в лабораторию!.. И вот Лейкарт отводит ему роль всего лишь пассивного помощника…

Филатов находился в палаточном городке около недели. Его принимали там как своего, при нем говорили о делах. Он заметил, что многие из боевиков в этом отряде были простыми людьми и находились здесь только потому, что когда-то их сильно обидела федеральная армия. Возможно, многие из них даже служили, как и Рахманов, в войсках.

Себастьян понимающе кивнул:

Вечером к Юрию подошел Исмаил и, положив руку на плечо, сказал:

— Когда-то я тоже чувствовал, что живу. Сегодня здесь, завтра там, кровь бурлит. И вот я здесь. В ловушке.

Вернувшись в Гисен, он пошел к Лейкарту объясниться…

– Отправляй своего друга домой, а сам оставайся здесь, с нами. Нам нужны надежные и умные люди. Не думай, что это просто лесть, так оно и есть.

— Почему в ловушке? Разве вы не можете уйти когда захотите?

– Извини, Исмаил, но что я скажу Куцему? – развел руками Филатов и, как будто про себя, сказал: – Только начал работать у него и почти сразу же перебегаю к другим – некрасиво получается.

Себастьян досадливо махнул рукой.

Но как начать разговор? Как сказать почтенному герру профессору, что он — вор? Затруднение, несколько неожиданное для Мечникова. Ему ли, еще совсем недавно и столь блистательно сокрушившему ни в чем не повинного Кюне и чуть было не сокрушившему самого Дарвина, — ему ли искать вежливых выражений!.. Но одно дело — воевать с абстрактно звучащими, пусть очень авторитетными, именами и совсем другое, когда за именем стоит живой, хорошо знакомый человек, да еще столь любезный и гостеприимный, сделавший тебе столько добра…

– Да, некрасиво, – согласился Рахманов и тут же добавил: – Но тебе и не стоит к нему потом возвращаться. Или тебе нравится у него работать?

— Давайте я расскажу вам о своей жизни, Артур. Ваша жизнь расцветает, а моя увядает. Звучит, возможно, пафосно, но именно так я это чувствую. Мы с Франсуа были вместе уже два года, когда он стал забывать, как его зовут. Началось с мелочей — он терял очки, забывал выключить свет. Вы можете сказать: с кем не бывает. Многим случалось нечаянно сунуть овсянку в отделение для посуды, потерять ботинки у себя под кроватью. Или войти в комнату и забыть, зачем шел. Или купить молоко, хотя в холодильнике уже стоит три бутылки. Вот только Франсуа чуть не сжег дом. — У Себастьяна выступили слезы. — Он поднялся наверх, чтобы поспать, как обычно, с двух до четырех. Я его в это время не тревожу, чтобы он набрался сил и во второй половине дня мог работать над рукописью. Я зашел в спальню, чтобы разбудить его, и увидел, что постель горит. Пламя доставало почти до потолка. А Франсуа просто сидел и смотрел в окно. Он даже не заметил, что ему что-то угрожает. Я схватил горящее одеяло, понесся в ванную, сунул его под душ. И им потом сбивал пламя. Матрас почернел и дымился. А Франсуа по-прежнему молчал. Я схватил его за плечи. С тобой все в порядке? Он смотрел на меня пустыми глазами. И тогда я понял, что разум покинул его. Он уже никогда не будет прежним, блистательным Франсуа.

– Работа как работа, – вздохнул Юрий и, повернувшись, посмотрел прямо на собеседника. – Только скажи, что я буду делать здесь у вас? Бездельничать, как твои люди?

— Вы однажды сказали, господин профессор, — начал Илья неприятный разговор, — что собираетесь вместе со мной написать статью для русского медицинского журнала. Хорошо бы это сделать именно теперь, поскольку, во-первых, история развития нематод почти доведена до конца, и, во-вторых, я собираюсь в ближайшее время переехать в Неаполь.

Тут Артур начал понимать, что Себастьян как-то странно рассказывает о де Шофане — помощники так о начальниках не говорят.

Он, вероятно, ожидал, что профессор, как бывало прежде, начнет отговариваться — работа-де еще не окончена; тут-то он и задаст ему приготовленный вопрос: «Почему же вы тиснули статейку за моей спиной, да еще при этом отвели мне такую ничтожную роль?..» Что ответит на это герр профессор?..

— Как вы познакомились?

Но Лейкарт настолько углубился в лежавшие перед ним бумаги, что словно бы и не слышал обратившегося к нему ученика. Илья совсем растерялся. Не зная, как быть дальше, он пролепетал:

Филатов махнул рукой в сторону, где сидели человек пять чеченцев и играли в карты.

— Я приехал в Лондон четыре года назад и работал барменом в ночном клубе. Хозяева на меня орали и штрафовали за каждый разбитый стакан. Я был слишком молод и не умел за себя постоять. Однажды вечером Франсуа зашел в этот клуб с друзьями, и мы разговорились. Он стал заходить почти каждый вечер, мы болтали о том о сем. Так продолжалось три недели, а потом он предложил мне работу. Сказал, что от меня потребуется немного следить за хозяйством, немного вести его дела и немного составлять ему компанию. Он меня просто очаровал. Мне льстило, что я заинтересовал знаменитого писателя. Я переехал к нему, и с этого момента наши отношения стали развиваться.

— Известно ли вам, что в настоящее время русский медицинский журнал имеет нового редактора, господина Якубовича?..

– Это временное явление, – ответил Исмаил, посмотрев туда, куда показал ему его друг. – Скоро все изменится, надо будет везти груз дальше.

Артур потягивал чай, размышляя о том, что означает слово «отношения».

– Значит, вы покупаете оружие не для себя, – сделал вывод Юрий.

Ответа опять не последовало…

– Так, решай, – прервал его чеченец и другим тоном добавил: – Или ты остаешься с нами, или завтра уезжай.

— Надеюсь, я не утомил вас своим рассказом, — сказал Себастьян. — Мне надо выговориться. Я слишком долго молчал. Очень многие ненавидят Франсуа. Его друзьям и родственникам на него наплевать. Он сменил агента, и этот новый прощелыга думает только о деньгах, больше ни о чем. Остался только я. А я не могу его бросить. Поэтому сижу здесь и забочусь о нем. Нельзя уйти. Мне двадцать восемь лет, и я в тупике.

«Крайне удрученный всем этим, — пишет Ольга Николаевна, — юноша поверил свое горе зоологу Клаусу, которого знал со времени гисенского съезда. Последний ответил ему, что такой образ действий характерен для Лейкарта и что следовало бы, чтобы Илья Ильич, в качестве независимого иностранца, разоблачил его. Он так взвинтил его, что тот, наконец, решился послать статью в журнал Дюбуа-Реймона, где изложил случившееся, и уехал из Гисена, не простившись с Лейкартом».

– Звучит как ультиматум, – хотел посмеяться Филатов, но, увидев взгляд Исмаила, понял, что это не шутка. – Хорошо, я подумаю.

— Вы… его опекун?

Последняя фраза приведенного абзаца симптоматична. Не забудем, что написано все это со слов Ильи Ильича и им прочитано. В словах: «Он (то есть Клаус. — С. Р.) так взвинтил его» и т. д. — чудится нам позднейшее сожаление Ильи Ильича о содеянном…

– А своему Куцему можешь придумать какой-нибудь предлог, – уже весело произнес Рахманов. – Ему не обязательно знать истинную причину, по которой ты тут остался.

— Теперь да, поскольку никакие другие отношения нас больше не связывают. Все изменилось. Когда мы встретились, Франсуа был само великолепие. Он был вольной птицей — за это я его и любил. Я помогал ему набирать тексты на компьютере, работал по дому, был ему секретарем. Он говорил, что я как пудель — такой же хорошенький и легко дрессируемый. Я на это смеялся, и ему нравилось, что я не обижаюсь. Он мог вести себя по-хамски, мог быть раздражительным и бестактным, но он дал мне крышу над головой. Он помог мне обрести уверенность. У меня появились деньги, чтобы посылать родителям. И теперь я считаю, что мой долг — заботиться о нем. Если я уйду, кто за ним присмотрит? У меня голова пухнет от всех этих проблем… — Себастьян прижал ладони к вискам.

Процитировав в своей статье слова Лейкарта о помощи и участии «господина кандидата Мечникова», он писал:

— Больше за ним некому приглядеть? — спросил Артур.

Быстрыми шагами Исмаил удалился от Филатова и исчез среди палаток. Юрий остался один, ему стоило решить, как поступить дальше. Во-первых, у него была цель – проследить всю цепочку движения груза. И если он сейчас вернется обратно к Куцему, задание ФСБ будет провалено. Во-вторых, ему уже начала нравиться роль тайного агента.

«Хотя выражения „помощь“, „участие“ не подлежат более точному определению, однако никто не подразумевает под ними признания вполне самостоятельных открытий, которые я сделал в немалом количестве. Самый важный из всех фактов, сообщенных в цитированной работе проф. Лейкарта, — это, несомненно, своеобразное развитие Ascaris nirgovenosa,[8] открытое мною одним, во время осенних каникул, когда профессор Лейкарт еще не работал в своей лаборатории. Однако не только фактические данные по возникновению полового свободного поколения личинок из зародышей Ascaris открыты и проверены мною лично, но и метод опыта (заключающийся в содержании молодых личинок во влажной земле) найден мною совершенно независимо от проф. Лейкарта, который рекомендовал мне различные другие (неудачные) способы работы».

Себастьян покачал головой:

Решение сложившейся ситуации Филатов все же нашел. Он достал мобильный телефон и позвонил Куцему.

— Я таких не знаю.

Сколько бушующего огня прорывается сквозь эти внешне сдержанные строки! Будь Илья не так молод или не так горяч, он, наверное, нашел бы способ заявить о своих правах в такой форме, которая позволила бы Лейкарту их признать.

– Алло, это я, Филатов, – сказал Юрий в трубку, когда там ответили на телефонный звонок.