– Правда? – с надеждой спросила Веригина.

– Правда, – твердо солгал Юрий, точно зная, что лжет. – Вы заберите пока деньги, Люда. Я сначала попытаюсь разузнать, насколько все серьезно, и сразу же вам сообщу, договорились?

– Да как же вы разузнаете? Не пускают ведь к нему никого, вот и меня не пустили... Свидания, говорят, запрещены, и слушать ничего не хотят...

– Ну, я попробую, – сказал Юрий. – Есть у меня парочка знакомых адвокатов, постараюсь с ними что-нибудь придумать. А вы идите домой, отдохните, успокойтесь...

– Да какой там отдых! – махнула рукой Веригина. – Не успеешь порог переступить, а они уже есть просят. Здоровые лбы, а макароны сами себе сварить не могут... Ой! – спохватилась она. – Они же у меня там голодные сидят, а я вам тут надоедаю... Побегу я, Юрий Лексеич, вы уж извините, что так вышло.

– Как вышло, так вышло, – сказал Юрий, – чего уж тут извиняться. Не волнуйтесь, Люда, я что-нибудь придумаю.

Проводив Веригину, он вернулся на кухню, достал из холодильника пиво и первым делом сделал несколько богатырских глотков прямо из горлышка. Затем завинтил пробку, вытер губы тыльной стороной ладони, закурил и присел на краешек стола.

– Очень мило, Юрий Лексеич, – печально съязвил он. – На вас вся надежда, и вы непременно что-нибудь придумаете... Позвольте все-таки поинтересоваться: что? Что именно вы намерены придумать, дорогой вы наш Юрий Лексеич?

Ему опять никто не ответил. Фарфоровая рюмка в виде стоящей на хвосте синей рыбки, уже много лет подряд заменявшая ему пепельницу, равнодушно таращила на него нарисованные глаза, широко разинув набитый окурками, запачканный пеплом рот. Фарфоровый окунь здорово смахивал на воблу, которая сейчас лежала в кухонном шкафчике над мойкой. Зажав сигарету в углу рта, Юрий слез со стола, открыл шкафчик и достал воблу. Несколько раз ударив ею о край подоконника для размягчения, он содрал с воблы кожицу, отщипнул кусочек, сунул в рот, пожевал и выплюнул – проклятая рыба не лезла в горло, потому что Веригин сейчас сидел в СИЗО, наверняка избитый, ничего не соображающий и вдобавок страдающий от жестокого похмелья, и не было у него ни пива, чтобы поправить голову, ни рыбки, чтобы закусить.

Юрий с большим чувством выругался матом, швырнул воблу на подоконник и пошел искать свой мобильный телефон. Он еще не знал, что собирается предпринять, но с чего начать, знал наверняка.

Глава 5

Юрий стоял на бровке тротуара и терпеливо ждал. Человек, назначивший ему встречу, опаздывал уже на десять минут, солнце припекало немилосердно, но позволить себе плюнуть на все и уйти Юрий не мог: встреча могла стать решающей, ради нее была потрачена масса сил, времени, денег и нервов, причем не только его собственных, но и многих других людей, в том числе Димочки Светлова, его супруги Лидочки и знакомого Юрию адвоката – одного из тех, что не привыкли торговаться, называя сумму гонорара.

Покосившись через левое плечо, Юрий увидел на скамейке в тени старых лип молодого человека в джинсах и светлой рубашке с коротким рукавом. Молодой человек смотрел на Юрия, но, как только их взгляды встретились, сразу уткнулся в газету. Поза у него была расслабленная, но торчавшая над краем развернутой газеты макушка казалась окаменевшей от напряжения. Юрий презрительно дернул уголком рта и оглянулся через правое плечо. Некий гражданин в штатском немедленно перестал глазеть на него и уставился в витрину газетного киоска, возле которого торчал уже минут двадцать, то есть с того самого момента, когда Юрий явился в назначенное место.

«Уроды, – подумал Юрий, отворачиваясь, чтобы не смущать своих провожатых. – Ну, уроды же! Особенно этот, возле киоска. Киоскерша, бедняга, от него, наверное, уже в предынфаркте – чего, думает, он около моей витрины битый час ошивается? Уж не грабитель ли? Накостылять бы им по шеям да прогнать отсюда к черту. Делом бы занялись, что ли, а то нашли себе работу – меня пасти...»

Впрочем, он понимал, что иначе и быть не может. Это была проверка на тот случай, если Юрии явился на встречу не один.

Из-за угла, моргая указателем поворота, показался в меру потрепанный джип. Юрий вздохнул и покачал головой. За последние десять минут эта машина проезжала мимо него уже четвертый раз, из чего следовало, что на то, чтобы объехать вокруг квартала, ей требовалось в среднем две с половиной минуты. Из этого вообще много чего следовало, но разомлевшему от жары Юрию было лень все это обдумывать, тем более что значение имел только один вопрос: остановится джип или не остановится?

Джип остановился. Правая передняя дверь приоткрылась, и к Юрию повернулось сухое, гладко выбритое лицо в темных солнцезащитных очках. Голова водителя была обрита наголо и поблескивала, будто смазанная маслом. На нем были демократичные светлые джинсы и пестрая рубашка навыпуск.

– Садитесь, – отрывисто бросил водитель.

Юрий забрался в машину, и та сразу же тронулась.

– Что у вас в пакете? – все так же отрывисто спросил водитель.

– Будто вы не знаете, – сказал Юрий.

– Покажите, – потребовал водитель, но уже гораздо мягче.

Юрий развернул пакет и показал ему деньги.

– Спрячьте, – велел водитель. – Поднимите руки.

Юрий поднял руки, и водитель, ведя одной рукой машину, довольно профессионально ощупал его другой, проверив даже волосы на предмет наличия миниатюрного микрофона.

– Раздеться? – предложил Юрий.

– Не стоит, я вам верю. Не враг же вы себе и своему приятелю, в самом-то деле...

Юрий покосился в боковое зеркало. Черная «Волга», замеченная им сразу же, как только он сел в машину, по-прежнему хвостом следовала за ними.

– За нами следят, – сказал Юрий, – но я тут ни при чем.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида.

– Это не слежка, – сказал он. – Что ж, давайте перейдем к делу. Ко мне заходил адвокат, нанятый вами для этого... – он поморщился, делая вид, что запамятовал фамилию, – Веригина, верно? – Он покачал головой, изображая снисходительное пренебрежение. – Что за народ эти адвокаты! Я сам юрист, а их все равно терпеть не могу. Хотя, казалось бы, коллеги... Но, с другой стороны, какие они нам коллеги? Мы ловим – они выпускают, мы ловим – они выпускают... Выпускают!

Он даже ударил ладонью по рулю от полноты чувств.

– Понимаю, – сочувственно сказал Юрий. – Поймать бывает легче, чем доказать вину.

Водитель свирепо блеснул в его сторону темными линзами очков.

– Хотите сказать, что мы лучше работаем ногами и руками, чем головой?

– Боже сохрани! – воскликнул Юрий, для убедительности прижав к груди обе ладони. – Я, знаете ли, человек бесхитростный, что думаю, то и говорю. А чего не говорю, того, наоборот, не думаю. Так что никаких намеков. Это же всем известно: несовершенство законодательной базы, устаревшая судебная система... А в результате тысячи явных преступников спокойно гуляют на свободе. И, наоборот, сотни и тысячи ни в чем не повинных людей мотают сроки из-за судебных ошибок.

Водитель джипа сверкнул белозубой, но какой-то очень неприятной улыбкой.

– Это все философия, – сказал он, – отвлеченные рассуждения. Мне же по роду моей деятельности приходится иметь дело с фактами. А факты таковы, что Веригину реально ломится пожизненное, что бы там ни говорил этот ваш адвокат. Целый пакет прямых улик – на это, знаете ли, не так просто закрыть глаза.

– Но ведь пакет он мог подобрать где угодно! – воскликнул Юрий. – На любой помойке!

– А вы часто подбираете на помойке пакеты, в которых денег и кредитных карточек на полтораста тысяч баксов?

– М-да, – сказал Юрий. – Тут с вами спорить трудно.

– Да и незачем, – поддержал его водитель, ловко и непринужденно ведя машину в плотном транспортном потоке. – В конце концов, алиби есть алиби.

– Вот именно, – сказал Юрий.

– Но! – веско объявил водитель, подняв к потолку машины длинный указательный палец. Юрий заметил, что кончик пальца выпачкан чернилами – видимо, измазался о штемпельную подушечку. – Есть некоторые «но», о которых не следует забывать. Да, имеются свидетели – ну, эта ваша старуха с собаками, которая подтверждает, что Веригин в день убийства заходил к вам в квартиру около десяти утра. Около семнадцати часов его задержали, уже пьяного в дым и с этим пресловутым пакетом. Я специально подсчитал: если, выйдя от вас, Веригин сразу же сел в машину и отправился на место преступления со средней скоростью хотя бы семьдесят километров в час, он вполне мог успеть все это провернуть и даже напиться на радостях, что так удачно все обстряпал. Так что алиби его держится только на показаниях троих забулдыг, его товарищей по прежнему месту работы, которые утверждают, что пьянствовали они в тот день вместе, вчетвером, у одного из них на квартире. Но мне представляется, что, если на них нажать, они могут изменить свои показания... А вам так не кажется?

– Это смотря как жать, – сдержанно сказал Юрий. – Выбить показания – дело нехитрое. А как же справедливость?

– Да бросьте вы! У нас здесь что – пионерский сбор? Ведь алиби-то липовое, это же видно простым глазом!

– А обвинение? – спросил Юрий. – Вы сами-то верите, в собственную версию?

– Я верю фактам. Хотя ни на киллера, работающего по заказу, ни на маньяка этот ваш Веригин действительно не тянет. Но улики против него есть, а алиби... Да вы сами знаете, что это за алиби. Ткни в него пальцем, оно и рассыплется.

– А может, не надо? – спросил Юрий.

– Что «не надо»?

– Тыкать в алиби пальцем. Вы же отлично знаете, что оно настоящее.

– Ну, это дело поправимое, – легкомысленно заявил водитель. – Сегодня настоящее, завтра липовое... Свидетели-то – алкаши!

– Все равно не надо, – сдерживаясь, сказал Юрий. – Ну зачем вам это нужно? У него семья, дети... друзья.

Водитель бросил на него быстрый взгляд. Видимо в лице Юрия было что-то такое, от чего он слегка смутился.

– Не надо считать меня циником, – сказал он. – Хотя, если вам так проще, можете считать. Наверное, это так и есть. Да, я циник, потому что у меня работа такая – общаться с подонками и ковыряться голыми руками в дерьме. Вы видели, во что превратили этого Артюхова и его жену? Нет? А вот я видел. И скажу вам как на духу: меня это ни капельки не тронуло. Всякого, знаете ли, насмотрелся, а Артюхов этот был довольно неприятным типом, деньги грязные отмывал... Что меня по-настоящему огорчило, так это «глухарь», который мог повиснуть на нашем отделе.

– А тут такой подарок – подозреваемый с мешком улик, – сказал Юрий.

– Да, представьте себе, подарок! А вы хотите у меня этот подарок отнять. Не у меня одного, у целого коллектива...

– Слушайте, – теряя терпение, сказал Юрий, – я все это знаю. Мы ведь с вами, кажется, уже обо всем договорились, даже о размере... э... компенсации вашему дружному коллективу. Чего же вам еще? Хотите, чтобы я в ногах у вас валялся? Или цену набиваете? Поздно спохватились. Согласен, у вас есть передо мной некоторое преимущество, но оно, если разобраться, мнимое. Предположим, я возьму и отдам эти деньги не вам, а тем троим алкашам, свидетелям защиты. Как вы думаете, удастся вам тогда заставить их изменить показания? Да еще если я приведу к ним грамотного юриста, и он им объяснит, что с точки зрения закона они чисты и все те ужасы, которыми вы их запугиваете, суть просто детские страшилки... Искать настоящего убийцу вам тогда все равно придется, но уже, извините, даром. Вернее, за зарплату, а ее даже на бензин для вашего джипа вряд ли хватит.

Водитель хмыкнул и снова обнажил зубы в неприятной улыбке.

– А я думал, вы пожиже, – сказал он. – Ошибся, ошибся, надо же... И на старуху бывает проруха! А не боитесь?

– Вас? – уточнил Юрий.

– Например.

– Нет. А вы? Вы сами не боитесь?

– Это кого же? Уж не вас ли?

– Нет, – сказал Юрий. – Не меня. Бога. Говорят, он есть. Более того, говорят, что он все видит, все запоминает, а то, что опасается забыть, подробно записывает, чтобы потом воздать каждому по делам его...

– А, это, – протянул водитель. – Нет, не боюсь. И знаете почему? Уж очень большая получится очередь из тех, кому надо воздать по делам. Чтобы с каждым разобраться, вечности не хватит. Поэтому, я полагаю, рассматривать кандидатуры будут весьма поверхностно, не вдаваясь в подробности. Это кто? Бандит? В печку его, чтоб неповадно было! А этот? Следователь прокуратуры? Это что же за должность такая, чем он, этот следователь, занимался? Ага, слабых и обиженных защищал, стоял на страже закона и порядка... Так это же наш человек! Выдать ему нимб и крылья и зачислить на довольствие согласно штатному расписанию!

– Экий вы, право, оптимист, – проворчал Юрий. – Впрочем, вы еще молоды.

– Во-первых, вряд ли я намного моложе вас, – обиделся водитель. – А во-вторых, никакой я не оптимист. Я же это несерьезно... Бога бояться глупо. Я другого боюсь. Боюсь, что коммунисты были правы и там, по ту сторону, ничего нет. Подохнешь, закопают тебя в землю, чтоб не смердел, а то, еще смешнее, сожгут в печке, как полено... И так и этак удобрение получается, вот и вся твоя загробная жизнь. Теоретически шансы пятьдесят на пятьдесят, вот и приходится рисковать, понимаете? А то проживешь всю жизнь вшивым, голодным праведником, а на том свете-то ничего и нету! Ни награды, ни наказания, ничего...

– А вдруг есть? – сказал Юрий. Этот разговор ему уже надоел, но разговаривать о деньгах было еще скучнее.

– Ну, тогда в аду будет что вспомнить, – водитель снова покосился на Юрия. – А вы что же, из этих, из праведников? По вас вроде не скажешь...

– Увы, – сказал Юрий. – Боюсь, нам еще представится случай продолжить наш спор, сидя на соседних сковородках. А может, даже на одной.

– Отлично! – водитель расхохотался. – Всегда рад приятной компании! Да, действительно, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь... Вот и знакомством в загробном мире обзавелся!

– Да, – сказал Юрий. – Слушайте, давайте как-нибудь заканчивать, что ли... Что вы меня по городу кругами катаете, бензин напрасно жжете? Вы ведь уже убедились, что я не из отдела внутренних расследований.

– Заканчивать так заканчивать, – легко согласился водитель и свернул к тротуару. – Пересчитывать надо?

– Как хотите, – сказал Юрий, отдавая ему пакет.

– Не буду, – сказал водитель после недолгих раздумий. – Хороший вы человек, честный, это сразу бросается в глаза. Не дай вам бог в наш департамент угодить. Живым из зоны не выйдете, там таких не любят.

– Угроза? – спросил Юрий, подняв левую бровь.

– Просто дружеский совет. Ну, все, счастливо вам. Идите, встречайте своего узника совести, минут через сорок он уже будет на свободе. Довольны?

– А вы были бы довольны, расставшись с такими деньгами? – проворчал Юрий.

– Это смотря за что, – заметил водитель.

– То-то, что не за что, – сказал Юрий и полез из машины, сделав вид, что не заметил протянутой водителем руки.

* * *

В квартире Веригиных было не протолкнуться – сюда набилась чуть ли не половина двора да плюс к тому многочисленные родственники Сереги и Людмилы. Дым стоял коромыслом, гремела и лязгала музыка, в воздухе висел разноголосый гомон, стук ножей и вилок, звон бокалов и бульканье льющейся в них жидкости. Людмила Веригина, раскрасневшаяся, растрепанная, не вполне трезвая и уже заметно остервенелая, руководила притоком гостей, впуская в квартиру одних и бесцеремонно выдергивая из-за стола других, чтобы освободить место для тех, кто еще не поздравил хозяина этого гостеприимного дома с возвращением. Она была в халате, и это означало, что жизнь семьи Веригиных вернулась на круги своя. В целом все это напоминало третий день свадьбы или, наоборот, затянувшиеся поминки, когда все уже забыли, по какому поводу собрались, и вот-вот запоют хором «Ой, мороз, мороз...». Отличие состояло лишь в том, что вместо жениха и невесты или портрета покойного с траурной ленточкой во главе стола восседал Серега Веригин собственной персоной – слегка осунувшийся, небритый, но уже, по обыкновению, пьяный, красный, усатый и громогласный.

– Тихо!!! – перекрывая шум, заорал Веригин и поднялся из-за стола, держа перед собой стакан с водкой. – Тихо все! У меня тост!

– Тихо, тихо, тост, – загомонили вокруг. Кто-то уменьшил громкость музыкального центра, и в квартире установилась относительная тишина.

Веригин обвел общество налитыми глазами, слегка качнулся, плеснув водкой на замызганную скатерть, восстановил равновесие и объявил:

– Предлагаю выпить за моего спасителя! Если бы не он, сгнил бы я на нарах как пить дать, сгнил бы, и косточек бы от меня не осталось! Юрий Алексеевич, друг мой по гроб жизни, за тебя пьем! Стоя!

Публика задвигала стульями, нехотя поднимаясь из-за стола. Юрий тоже встал, испытывая сильнейшую неловкость. За него пили уже шестой или седьмой раз, и каждый раз по требованию виновника торжества всем приходилось вставать. Все лица, из которых Юрию была знакома едва ли половина, повернулись к нему.

– За тебя, братан! – провозгласил Веригин, салютуя Юрию стаканом. – Я твой должник до гроба. Ну, дай бог, чтоб не последняя!

Все выпили и снова загомонили, усаживаясь. В общем шуме Юрий вдруг уловил обрывок фразы, произнесенной певуче-пронзительным голосом Людмилы Веригиной:

– ... такого особенного сделал-то? Алиби – оно и есть алиби, против него не попрешь. Устроили тут чествование героя, а он...

Кто-то, дотянувшись, повернул регулятор громкости музыкального центра, и конец фразы потонул в грохоте и лязге ударных инструментов. Юрий понял, что пора уходить, пока ему не пришлось пожалеть о сделанном. Он осторожно огляделся, убедился, что о нем уже благополучно забыли, и выбрался из-за стола.

В прихожей, уже у самых дверей, его догнала Людмила.

– Уже уходите, Юрий Лексеич? Что так рано? Посидели бы еще... Оно, конечно, наша компания вам, как говорится, не в уровень, а все ж таки... Спасибо вам, Юрий Лексеич, за заботу, за помощь, за поддержку, заходите, если что...

Она еще что-то говорила, одновременно отпихивая парочку дворовых выпивох, пытавшихся снова проникнуть в квартиру, откуда их выставили буквально пять минут назад. Юрий пробормотал какие-то прощальные слова и с облегчением выскочил на лестничную площадку. Дверь за ним сразу же закрылась с пушечным громом, голоса и музыка стали тише.

– Юрик! – окликнул его один из отиравшихся на лестнице братьев по разуму. – Слышь, Юрик, ты с собой захватить не догадался?

Юрий не сразу понял, – о чем идет речь, а потом медленно покачал головой.

– Нет, извини. Не догадался.

– Что ж ты такой недогадливый? Ну, дай хоть закурить, что ли.

Юрий вынул пачку, и братья по разуму чинно взяли каждый по сигарете.

– Слышь, Юр, а правду болтают, что ты Серого от пожизненного отмазал?

– Да врут, конечно, – сказал Юрий, убирая пачку в карман. – Выпил человек лишнего, подрался, попал в ментовку... Какое там пожизненное? Да и не отмазывал я его. Так, замолвил словечко одному знакомому капитану...

Он махнул рукой и стал торопливо спускаться по лестнице, слыша, как потерявшие к нему интерес братья по разуму снова скребутся в дверь квартиры Веригиных. На душе было как-то муторно, выпитая водка комом стояла в горле. «В чем дело, человече? – подумал он. – Чем ты, собственно, недоволен? Чего ты ожидал? Ты ведь знал, кому помогаешь. Ясно, что за абстрактную справедливость ратовать легче. А когда пытаешься помочь конкретному человеку, неизменно сталкиваешься с тем, что тот, кому ты помогаешь, тебе неприятен и помощь твою он воспринимает как должное, как будто иначе и быть не могло. И если тебе, братец, это кажется обидным, значит, ты от него недалеко ушел и действовал ты совсем не бескорыстно, а в расчете на какую-то благодарность – ту самую, которая тебе, по твоим же собственным словам, вовсе и не нужна... Ну, и кто ты после этого?»

После спертого воздуха набитой разгоряченными, потными телами веригинской квартиры теплый майский вечер показался ему свежим и прохладным. Остановившись на крылечке, Юрий с удовольствием закурил сигарету. Заходящее солнце золотило верхушки старых лип и верхние этажи бетонных пятиэтажек; растрескавшийся асфальт подъездной дороги казался золотисто-оранжевым, как недоспелый абрикос. По двору стайками носилась непьющая ребятня; трезвые старухи на скамейке поглядывали на Юрия, обмениваясь какими-то неслышными репликами. Из распахнутых настежь окон квартиры Веригиных доносились музыка, шум и обрывки разговоров. Кажется, там уже ссорились; Юрий услышал, как, перекрывая музыку, над общим гамом поднялся пьяный рык Сереги: «Молчи, парашница! Покуда я на киче парился, ты здесь по мужикам бегала! Молчи, падло, я все знаю!!!»

Юрий поморщился и зашагал к своему подъезду, подумав про себя, что у Сереги заметно расширился лексикон – «парашница», «на киче парился»... Да и Людмила за эти дни выучила несколько новых слов, например «алиби». Нет худа без добра, подумал Юрий и улыбнулся, представив, как Людмила Веригина, стоя в дверях квартиры и уперев руки в боки, своим напевным голосом требует у вернувшегося под утро Сереги предъявить алиби.

Дойдя до своего подъезда, он сообразил, что дома ему делать совершенно нечего, и решил пройтись. Сигарет у него оставалось еще полпачки, есть он не хотел, пить тоже, так что заходить домой действительно было незачем. Юрий прошел мимо подъезда, наискосок пересек соседний двор и вышел на улицу, утопавшую в зелени лип, закатном солнце и вкусных запахах готовящегося ужина, которые доносились из открытых форточек. Филатов попил квасу возле бочки с полосатым сине-белым тентом, сунул руки в карманы и неторопливо зашагал куда глаза глядят, окончательно выбросив из головы столь удачно завершившуюся нелепую историю и ее не менее нелепых участников, с которыми ему не хотелось иметь ничего общего.

Домой он вернулся уже затемно, трезвый, усталый и голодный. В кустах сирени, где стоял доминошный столик, о чем-то спорили пьяными голосами, там звякало стекло и булькала жидкость. Музыка у Веригиных уже не играла, теперь там ругались – нудно, устало, привычно и неизобретательно. «А ты не командуй, – заплетающимся языком бубнил Серега. – Раскомандовалась тут! Захочу – уйду, захочу – останусь, ты мне не указ...» – «Это мы еще поглядим, указ или не указ, – отвечала Людмила. – Вот как огрею сейчас сковородкой-то, киллер ты недоделанный! У кого деньги на водку взял, признавайся!» – «Сейчас, разбежался, как же. Я в Бутырках таких дознавателей насмотрелся, тебе до них, как до Парижа раком, а туда же – допрашивать... Стакан налей, говорю!» – «Где я тебе его возьму, этот стакан? Дружки твои, алкаши бесстыжие, все до капли выжрали! Если бы не я, они бы и воду из унитаза вылакали, а не то что водку!» – «Ну, так сбегай! Займи у кого-нибудь и сбегай... Не каждый день у тебя мужик из тюряги возвращается!» – «Я тебе сейчас займу! Я тебе сбегаю! Я тебе так сбегаю, что ты у меня сам обратно на нары запросишься, утроба твоя ненасытная...»

Юрий выбросил окурок в теплую, пахнущую сиренью темноту, и тот рассыпался дождем красных искр, ударившись о бордюр. Поднявшись к себе, Юрий выпил чаю, немного почитал перед сном и выключил свет. Форточка была открыта, ночной ветерок слегка шевелил занавеску. Дисплей старенького электронного будильника бросал призрачный зеленоватый отсвет на пустой и мертвый экран телевизора, в ванной размеренно капала из прохудившегося крана вода. Снаружи все еще доносились голоса Веригиных; слов было не разобрать, они сливались в надоедливое визгливое бормотание. Некоторое время Юрий терпел, а потом не выдержал, встал, подошел, бормоча проклятия, к окну и захлопнул форточку. Голоса смолкли. Филатов вернулся в постель, поворочался немного, устраиваясь поудобнее, и не заметил, как провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава 6

Константин Кудиев, по кличке Кастет, вынул пробку из хрустального графина и налил коньяка сначала своему собеседнику, а потом себе. За бархатной шторой, отделявшей уютную кабинку от обеденного зала ресторана, играла негромкая музыка. Штора была задернута неплотно, сквозь щель в кабинет проникали сполохи разноцветных огней, похожие на отсвет северного сияния. Цветные блики красиво переливались на хрустале, фарфоре и столовом серебре – настоящем, без дураков, потому что клептоманов в этот шалман не пускали, публика сюда ходила солидная, состоятельная. На столе горела упрятанная в круглый стакан свеча; на стене в торце стола светилось затененное плотным золотистым абажуром бра. Повыше бра висела какая-то картина маслом в тяжелой золоченой раме. Что изображено на картине, было не разглядеть; кажется, там была нарисована какая-то полуголая баба, готовая, судя по ее позе, вот-вот раздеться до конца. Глядя на эту картину, Кастет мысленно попенял художнику за то, что тот не подождал пару минут, пока эта телка совсем разденется. Не то чтобы Кастету не хватало межполового общения – с этим у него был полный порядок, – но он не признавал полумер и всегда считал, что голая телка лучше полуголой.

В щель между портьерами виднелось туго обтянутое черной футболкой мускулистое плечо охранника и его голый, со всех сторон окруженный буграми чудовищных мышц твердый локоть. Бык стоял к кабинету спиной, наблюдая за залом, готовый пресечь любую попытку пролезть в кабинет. Кастет знал, что при нем можно смело обсуждать любые вопросы: это был просто безмозглый кусок мяса с отличными рефлексами и каменным лбом.

– Так ты говоришь, это серьезно? – спросил человек, сидевший напротив Кастета, задумчиво покачивая перед лицом бокал, на дне которого плескался красиво подсвеченный пламенем коньяк.

Человек этот был грузен, обрит, как и Кастет, наголо; костюм на нем был дорогой, на безымянном пальце левой руки сверкал бриллиант, а лысая голова напоминала бесформенный ком сырого теста, в котором чей-то палец понаделал дырок: две дырки – глаза, еще две – ноздри, большая вялая щель для рта и два скверно вылепленных пельменя вместо ушей. Погоняло у него было простое – Кекс, но так его давно уже никто не называл, разве что за глаза или при разговоре равных с равными. По паспорту он был Николай Егорович, годков ему было что-то около пятидесяти, и разговаривал он высоким, пронзительным, тонким, как у кастрата, голосом.

– Серьезно? – переспросил для разгона Кастет и вздохнул. – Серьезнее некуда, Николай Егорович. По городу бродит настоящий беспредельщик, и угрожает он не только мне и моим знакомым. Это ведь и вас касается, Николай Егорович.

– Меня? – утонувшие в припухлостях век черные глаза-бусинки обратились на Кастета с выражением недоверчивого и слегка брезгливого интереса. – Это каким же боком, позволь узнать?

– В чисто финансовом отношении, – поспешил заверить Кастет. – Не хочу грузить вас лишними подробностями, но мы с друзьями разработали схемку... В общем, пока деньги крутятся по этой схеме, перетекают со счета на счет, следы запутываются, и в конце эти бабки уже чистенькие, будто только что из-под пресса. Короче, у налоговой никаких претензий ни к нам, ни к вам. Теперь, когда завалили Далласа – это мой приятель, я вам о нем говорил, – из схемы выпало довольно важное звено. Мы перестраиваемся, но если так пойдет и дальше...

– Не помню, – перебил его Николай Егорович, – сколько я вложил в банк этого вашего Шполянского? Шесть миллионов или семь?

Кастет не повелся, поскольку точно знал: Кекс никогда ничего не забывает, особенно если речь идет о деньгах.

– Восемь с половиной, Николай Егорович, – почтительно поправил он.

– Да, – согласился Кекс, нюхая коньяк, – это, что ни говори, сумма. Хотя сумма в данном случае не имеет значения. Тут важен принцип. Ты со мной согласен?

– Вполне, – поддакнул Кастет. – Денежки счет любят, и долги надо отдавать вовремя.

– Независимо от их размера! – назидательно добавил Кекс, подняв кверху жирный указательный палец. – А ты, похоже, ведешь к тому, что, если я не прикрою ваши тощие мокрые задницы, денег моих мне не видать. А ты не подумал о том, что мне на ваши задницы плевать? Ведь это ты, Костик, давал мне твердые гарантии того, что в вашем банке деньги будут как у Христа, за пазухой!

– Я, – согласился Кастет, понурившись. – Но ведь никто же не виноват, что обстоятельства сложились именно так! Это же обычный форс-мажор, вроде омоновского налета или наводнения!

– Не виноват? – Глаза Кекса нехорошо сузились. – Это не наводнение, Костик. Когда речь идет о людях, кто-нибудь всегда виноват. В одном ты прав: неприятности легче предотвратить, чем потом разгребать последствия. Не понимаю, почему ты не подумал об этом восемь лет назад... Если ты и твои дружки подохнете как псы, мне это безразлично, а вот деньги терять не хотелось бы. Тем более с мертвых уже не спросишь... Только я не понимаю, чего ты от меня хочешь. У тебя что, своих людей мало?

– Что люди? – Кастет вяло махнул рукой. – С этой гнидой барачной я сам одной левой справлюсь. Только, Николай Егорович, похоже на то, что ему кто-то очень хорошо помогает. Ну вот Далласа, к примеру, ломом насмерть забили. Да он бы этого придурка к себе на пушечный выстрел не подпустил! Нанять кого-то он не мог – денег нет. Вот и выходит, что с кем-то он там, в лагере, снюхался, наплел с три короба, в доверие вошел... Хорошо бы, Николай Егорович, пробить по братве – с кем сидел, под кем ходил, кто его крышует. Ну и, если получится, конечно, перетереть с кем надо базар – мол, человечек ваш не в свою тему вклинился, большие дела делать мешает, мститель хренов... Мол, не худо бы его на короткий поводок взять, а еще лучше нам отдать, мы с ним сами разберемся. У него же крыша поехала, Николай Егорович, он ведь с нами даже не поговорил, а сразу валить начал. Разве ж так можно? Ну, перетри с пацанами базар, разберись по понятиям, получи, что тебе за восемь лет причитается... Мы бы его не обидели, он нас тогда выручил, паровозом пошел, такое забывать не принято. А теперь что? Не человек – пес бешеный! И кто-то этого пса прячет, кто-то ему помогает...

– Ты это уже говорил, – перебил его Кекс. – Не бегай кругами, как собака за собственным хвостом, я с первого раза все просек. Ладно, Костик. Хороший ты парень, и дела с тобой делать хорошо, легко. Жалко будет, если с тобой что случится. Да и беспредела у себя под носом я не потерплю. Так что, считай, договорились. Найду я твоего Тучу, не переживай, даже если его Кремль крышует. Только уж разбираться с ним сам будешь, меня уволь. Не хватало мне еще об ваши дела мараться...

– Спасибо, Николай Егорович, – горячо поблагодарил Кастет, чувствуя, как у него отлегло от сердца. – За мной должок.

– Да за тобой и так должок, – грузно поднимаясь из-за стола, напомнил Кекс. – Восемь с половиной миллионов зеленью, не забыл?

– Такое не забывают, – сказал Кастет ему в спину.

Кекс не ответил, даже не обернулся – раздвинул портьеры и вышел в зал, где играла музыка, сверкали цветные огни и плавно топтались на месте танцующие пары. Портьеры так и остались раздвинутыми; Кастет недовольно покосился на них, допил коньяк и вынул из внутреннего кармана пиджака трубку мобильного телефона. Он набрал номер Шполянского и стал ждать, слушая длинные гудки. В кабинет заглянула официантка, спросила, будет ли он заказывать что-нибудь еще. Кастет отрицательно помотал головой и сделал вид, что пишет на столе, – дескать, счет давай. Официантка кивнула и исчезла. Гудки в трубке тянулись один за другим, потом соединение прервалось.

– Вот зараза, – ругнулся Кастет и нажал кнопку повторного соединения.

На этот раз ответом ему была бравурная музыка, на фоне которой бодрый женский голос сообщил, что абонент, которому звонит Кастет, временно недоступен.

– Козел, блин, – сказал Кастет, хорошо знавший привычку Шполянского свято блюсти часы своего драгоценного банкирского отдыха. – Трахаешься ты там, что ли?

Он раздраженно поиграл кнопками, набирая номер Медведева. Косолапый ответил сразу.

– Ну, что у тебя? – спросил он вместо приветствия.

– Я сразу после терки, – сообщил Кастет. – Все путем, брателло. Этого шныря пробьют по братве и сдадут мне тепленького.

– А по-русски нельзя? – недовольно осведомился Косолапый.

– А я что, по-японски, что ли, говорю? – обиделся Кастет.

– Вроде того... Ох, Константин, и когда ты, наконец, повзрослеешь? Солидный мужик, сорок лет скоро, а разговариваешь как урка.

– Ладно, ладно, понес... – проворчал Кастет. – Хорошо, специально для тебя переведу на язык Тургенева и Пушкина, раз уж ты такой чистоплюй. Так вот...

– Да понял я тебя, понял, – перебил Косолапый, – не надо ничего переводить. Известие, несомненно, утешительное, только когда это будет?

– Думаю, что скоро, – сказал Кастет. – Это тебе не ментура, в этой системе дела быстро делаются, без бюрократии. У тебя как, порядок? Все здоровы?

– Да пока вроде бог миловал, – сдержанно ответил Косолапый. – А у тебя как? Наш приятель не давал о себе знать?

– Не давал, – сказал Кастет и непроизвольно вздохнул. – Жду вот, от каждого шороха вздрагиваю... Знаешь, – добавил он в неожиданном приливе откровенности, – хреново это, оказывается, – знать, что ты следующий на очереди.

– Да ладно тебе, – потеплевшим голосом сказал Медведев. – Что за панихида? Ей-богу, я тебя не узнаю! В первый раз тебе, что ли, угрожают? А что Шпала тебе в карьере наплел, так это еще вилами по воде писано. Шпала ведь тоже может ошибаться.

– Что-то я за ним такого не упомню, – с сомнением проговорил Кастет. – Шпала – это, брат, голова. Не голова – компьютер!

– Да, – согласился Косолапый, – что компьютер, то компьютер. Да только компьютеры тоже ошибаются, и притом гораздо чаще, чем ты думаешь. Не знал? Ну да, ты ведь у нас, если и садишься за компьютер, так только для того, чтобы с ним в картишки перекинуться. Серый ты все-таки, Кастет!

– Ладно, светоч разума, – сказал Кастет. – Ты, кстати, не в курсе, чем наш компьютер занят? Звоню ему – сначала не отвечает, потом недоступен...

– Завис, – с улыбкой в голосе предположил Косолапый. – С компьютерами это бывает, даже ты должен знать. Опять, наверное, какого-нибудь Дебюсси слушает, а ты тут лезешь со своими звонками...

– Дебюсси, – проворчал Кастет. – Тоже мне, пердюмонокль! Он там зависает, а я за него волноваться должен!

– Должность у тебя такая – за всех волноваться.

– Какая еще должность?

– Ну, ты же у нас теперь вроде начальника охраны...

– Э, э! – предостерегающе воскликнул Кастет. – На бирже труда холуев себе ищите, а я не нанимался!

– Ясно, не нанимался, – хмыкнув, согласился Косолапый. – Ты у нас доброволец. На общественных началах. Волонтер, в общем.

– Да пошел ты, – сказал ему Кастет.

Косолапый засмеялся и прервал связь.

Кастет с озабоченным видом убрал в карман телефон. В кабинет вошла официантка, положила перед ним на стол исчирканную какими-то цифрами бумажку – счет. Кастет бросил невнимательный взгляд на сумму, швырнул на стол несколько купюр и встал.

– Сдачу себе оставь, – сказал он и вышел из кабинета.

– А то, – негромко, чтобы не услышал, сказала ему вслед официантка и принялась прибирать со стола.

Дымя сигаретой, Кастет вышел на стоянку и огляделся. Место было памятное – то самое, на котором когда-то стоял «Старый салун». С тех пор здесь почти ничего не переменилось, если не считать самого шалмана, который не только переименовали, но и перестроили чуть ли не с фундамента до крыши, превратив в фешенебельный ночной клуб для богатеньких Буратино. Но улица осталась все той же, и стоянка тоже, разве что асфальт на ней стал гладким, как хорошо отциклеванный паркет, и упругим, как тартановая дорожка на стадионе. Кастет курил, глядя на угол дома, из-за которого тогда вынырнул черный «БМВ», и на миг ему почудилось, что этих восьми лет не было и того, что им предшествовало, не было тоже. Казалось, оглянись – и увидишь толстого, патлатого Далласа в кожаных штанах и мотоциклетной куртке, с деревянной коробкой под мышкой, и добродушного, крепко подвыпившего Косолапого, и длинного, совсем еще молодого Шпалу, который, разговаривая с приятелями, в то же время ухитряется делать вид, что он их впервые видит, и, конечно же, Тучу – такого, каким он был восемь лет назад, веселого, пьяного и беззаботного, Тучу, которому, в отличие от Шпалы, высшее образование никогда не мешало быть душой компании...

Кастет длинно, прерывисто вздохнул, бросил окурок под ноги, зачем-то растер его подошвой и, на ходу вынимая из кармана ключ, подошел к своей машине. Прежде чем сесть за руль, он поднял капот и, подсвечивая себе фонариком, тщательно осмотрел двигатель. В двигателе было чисто – за то время, что Кастет провел в кабаке, там не появилось ничего лишнего. Кастет проверил даже уровень тормозной жидкости и, наклонившись, посмотрел, нет ли под машиной каких-нибудь подозрительных луж. Никаких луж снизу не было; тогда Кастет, кряхтя, опустился на одно колено, оперся рукой об асфальт и, светя фонариком, заглянул под днище. Недавно вымытое на мойке для дорогих авто, днище было сухим и чистым; лишние детали, которые могли разнести Кастета вместе с его новеньким «Лексусом» на молекулы, отсутствовали и здесь.

Немного успокоившись по поводу машины, Кудиев сел за руль. Двигатель почти неслышно замурлыкал под серебристым капотом. Кастет шумно выдохнул воздух, только теперь заметив, что, заводя машину, задержал дыхание. Все-таки знать, что он следующий в очереди на уничтожение, действительно было паршиво, что бы там ни говорил Косолапый.

Ему-то хорошо, он в этой очереди не то предпоследний, не то и вовсе последний... «Вот интересно, – подумал Кастет, – а что они станут делать, если Туча и впрямь до меня доберется? Разбегутся, наверное, как тараканы, в разные стороны. Шпала давно об этом подумывает, и плевать ему на Кекса, Кекс для него – просто персонаж страшной сказки, вроде Бабы Яги, а Туча зато вполне реален... Они с Косолапым до сих пор не рванули когти только потому, что верят: следующий – я. А раз я следующий, значит, должен поперек себя лечь, спасая свою шкуру, а заодно и их. Вот они и ждут, наблюдают да еще и меня успокаивают: ерунда это, братан, какая там очередь? Суки».

Он щелкнул рычажком, включая фары, и приборная панель перед ним загорелась мягким золотистым светом. Колонки ожили с мягким шорохом; «Братва, не стреляйте друг в друга», – запел хрипловатый задушевный баритон. Кастет покивал остриженной наголо головой, соглашаясь с тем, что стрелять друг в друга братве незачем, и задним ходом выбрался со стоянки. Развернув машину носом в сторону Центра, он задумался, куда ему теперь податься. Можно было поехать в казино, чтобы провести ночь на людях, но в казино Кастету не хотелось – не то было настроение, да и глупо это – прятаться от убийцы среди людей. Черта с два они тебе помогут в случае чего, эти твои люди! И вообще, что толку прятаться? Далласа завалили средь бела дня, в чистом поле, и никто ничего не видел. И ехал он, между прочим, именно прятаться... Вот и спрятался, да так, что хрен ты его теперь сыщешь...

Если Кастету и хотелось куда-то поехать, так это домой. Это было странное желание – как минимум, непривычное. Женился Кастет не по любви и даже не по расчету, а просто так, чтобы быть как все, чтоб пацаны за спиной не шушукались – голубой, мол, раз до сих пор не женился. Жена у него была прямо как у Далласа – красивая, но глупая, будто и не жена вовсе, а предмет обстановки, вроде кушетки или тумбочки. И даже хуже, потому что у Далласовой Ленки хотя бы хватало ума держать своих родственников на расстоянии – никто и не знал, были они у нее, эти родственники, или она вообще круглая сирота. Зато у жены Кастета, Валентины, имелась мама классическая теща семи пудов весом, бесцеремонная и громогласная. Это создание возникало у Кастета в квартире раз в месяц как по расписанию и в течение долгих трех дней всячески отравляло ему жизнь. Особенно донимали Кастета попытки тещи добиться от него ответа, почему он, Константин, взрослый, обеспеченный мужчина, ни в какую не желает заводить ребенка. Однажды Кастет, не выдержав очередного допроса, хватил полстакана водки и, не отвлекаясь на такие мелочи, как закуска, напрямик выложил теще все, что думал по этому поводу: и насчет того, где и в какой обуви он видал такого и сякого ребенка, и какова вероятность того, что ее, тещина, драгоценная Валечка принесет ему, Кастету, чужого ублюдка, и даже насчет того, где она, теща, персонально проведет следующую ночь, если не отстанет от него со своими дурацкими разговорами. «Нализался как зюзя и плетешь, сам не знаешь что», – невозмутимо ответила на это теща и, шаркая шлепанцами, уплыла в спальню.

Словом, внезапно проснувшееся у Константина Кудиева острое желание отправиться к родным пенатам и завалиться спать было для него, как минимум, непривычным. Однако оно имело место, и, проанализировав свои ощущения, Кастет понял, в чем тут соль: ему было страшно за себя и беспокойно за жену. Да-да, вот именно, за жену! Привык он к ней, что ли? Наверное, именно привык, и перспектива найти ее мертвой на полу в прихожей его нисколько не прельщала.

Некоторое время Кастет боролся с собой, а потом все-таки вынул телефон и позвонил домой. Жена была цела и невредима, хотя, судя по голосу и неуверенной артикуляции, опять развлекалась, запивая шоколадные конфеты сладким ликером. По мнению Кастета, этой адской смесью хорошо было опрыскивать тараканов – они бы, сволочи, намертво прилипли к полу и подохли бы все до единого от избытка сахара в организме. Жене, однако, сочетание приторно-сладкого ликера с шоколадом нравилось и, как ни странно, нисколько ей не вредило – у нее даже зубы не портились, не говоря уже о фигуре.

Короче, жена была в порядке, и Кастет, выразив напоследок опасения насчет ее заднего прохода – не слипся бы от сладкого, – прервал связь и набрал номер Шпалы. Шпала по-прежнему был недоступен. Кастет озабоченно поковырял в ухе и набрал номер квартирного телефона Шполянских – Шпала был ему нужен, чтобы обсудить кое-какие финансовые моменты, да и убедиться в том, что он жив, тоже не мешало бы.

Квартирный телефон Шпалы не отвечал – возможно, его тоже выключили, чтобы не мешал релаксировать под Дебюсси.

– Вот подонок, – сказал Кастет и посмотрел на часы.

На часах было чуть больше половины одиннадцатого детское время, в которое уважающие себя банкиры только-только возвращаются домой после напряженного трудового дня. Шпала себя уважал – о, более чем! – и потому никогда не ложился спать раньше половины второго ночи. Он, конечно, мог сидеть в кабаке или находиться еще где-нибудь – например, у бабы, – но Кастету в это как-то не верилось. Шпала был человеком в высшей степени уравновешенным, по кабакам ходил редко, а с бабами, если подворачивался случай, предпочитал развлекаться в рабочее время, благо в банке у него для этого имелись все условия. Словом, по всему выходило, что Косолапый был прав: Шпала просто заперся дома, отключив все телефоны, и отдыхал на свой манер, слушая при свечах какую-нибудь классическую муть.

Здраво рассудив, что Шпала вряд ли взял себе за труд вместе с телефонами отключить и дверной звонок, Кастет тронул машину с места и поехал к Шполянскому домой, намереваясь, в случае чего стучать в дверь кулаком, а если придется, то и ногой.

* * *

Он загнал машину на знакомую стоянку во дворе двадцатишестиэтажной элитной башни, вышел, закурил и, задрав голову, отыскал глазами знакомые окна. В окнах горел свет – не в одном и не в двух, а по всей квартире, даже в ванной, узкое окошко которой, забранное матовым, стеклом, выходило в лоджию.

– Вот подонок, – повторил Кудиев и, широко шагая, направился к ярко освещенному подъезду.

Он нажал кнопку звонка, и дверь открылась, чмокнув язычком электрического замка, – охрана его знала и пропускала беспрепятственно в любое время суток. То есть случалось, конечно, что и не пропускала, но только в тех нечастых случаях, когда Шпала отдавал на этот счет соответствующее распоряжение: дескать, ко мне никого не впускать, особенно этого придурка Кудиева и особенно с пойлом и с бабами.

На этот раз такого распоряжения, судя по всему, не поступило. Подмигнув любопытному глазу следящей видеокамеры, пялившемуся на него из подвешенного под бетонным козырьком над крылечком подъезда бронированного водонепроницаемого бокса, Кастет вошел в просторный холл и за руку поздоровался с одетым в полувоенную форму мордатым охранником.

– Как служба? – поинтересовался он бодрым тоном. – Шполянский дома?

– Должен быть дома, – ответил охранник, бросив взгляд на свой пульт. – Сигнализация отключена, значит, дома.

– А ты, что ли, не в курсе? – удивился Кастет.

– Да я только что заступил, – сказал охранник.

– А сменщик твой?

Охранник замялся, смущенно пожал плечами и признался:

– Да я его сегодня не видел, Константин Сергеевич. Опоздал я, минут на десять всего, а он, видно, торопился, не стал меня дожидаться, ушел...

– Ни фига ж себе! – изумился Кастет. – Ну, пацаны, у вас, как я погляжу, и бардак! За что же вам мой друг, Анатолий Евгеньевич Шполянский, каждый месяц такие бабки платит? Ладно, ладно, не парься, служба – дело такое, пуп на ней рвать тоже нельзя, для здоровья вредно. Так я пройду?

– О чем разговор, Константин Сергеевич! – воскликнул охранник с преувеличенным радушием. Он явно был рад, что неприятный для него разговор на служебные темы закончился так скоро и безболезненно.

Кастет двинулся к лифту, и тут охранник его окликнул.

– Константин Сергеевич! Извините, у меня к вам просьба... Если можно, вы, это... Анатолию Евгеньевичу... того... Не надо, в общем. Машина у меня что-то забарахлила, минут двадцать с ней провозился, пока завел. Вы уж меня не выдавайте, ладно?

– Старая машина? – зачем-то уточнил Кастет.

– «Копейка», – вздохнул охранник. – Откуда же ей новой-то взяться!

– И то правда, – согласился Кастет. – Ну, не парься, не парься, я – могила. Служи, браток, а я пошел, у меня дела.

Он вошел в лифт, зеркальные створки почти бесшумно сомкнулись у него за спиной, и кабина плавно, без толчков, устремилась в зенит. Глядя, как, сменяя друг друга, на пульте загораются и гаснут лампочки с номерами этажей, Кастет думал о том, какого дьявола ему понадобилось цепляться к охраннику. Тоже мне, блюститель дисциплины, апологет строевой выправки... И все-таки ему было чертовски неприятно, что охрана этой фешенебельной башни ни с того ни с сего вдруг распустилась именно сейчас, когда распускаться ей было категорически нельзя. А с другой стороны, откуда ей, охране, было знать, что распускаться ей нельзя именно сегодня, сейчас? Да и не распускался никто, если как следует разобраться, просто у одного охранника не вовремя закапризничала его старая отечественная керосинка, а у другого, надо полагать, были какие-то срочные дела после работы, раз не потрудился подождать несчастные десять минут...

Кастет поморщился и укоризненно покачал головой. Все-таки подобные вольности должностными обязанностями здешней охраны не предусматривались, и она, охрана, об этом отлично знала. Работа здесь была непыльная, платили за нее очень даже хорошо, и охранники, как правило, ходили по струнке, потому что среди здешних жильцов попадались такие – в частности, небезызвестный А. Е. Шполянский, – кто нипочем не спустил бы охране подобного разгильдяйства, а непременно поднял бы пыль до небес. «Ну и правильно, – с неожиданной, удивившей его самого злостью подумал Кастет. – Дисциплина, мать ее, для того и существует, чтобы не было никаких накладок. Он, видите ли, опоздал ВСЕГО на десять минут! Да за десять минут ловкий человек может половину жильцов вырезать! Нет, дружба дружбой, а служба службой. Все-таки я его, барана толстомордого, Шпале заложу. Пускай рынок идет охранять, дубина стоеросовая...»

На этом его размышления прервались, поскольку кабина добралась до места назначения. Об этом Кастета известил мелодичный звонок; створки дверей плавно разъехались, и Кудиев вышел в просторный, превосходно освещенный и дорого отделанный холл седьмого этажа.

Шпала жил на седьмом со дня заселения в этот дом и все это время мечтал перебраться в пентхаус. Его мечта была близка к осуществлению: по окончании операции, которую они сообща проворачивали в данный момент, переезд в пентхаус должен был стать для Шполянского таким же пустяковым делом, как, скажем, покупка нового автомобиля. Пока же Шпале с семьей приходилось ютиться в скромной пятикомнатной квартирке на седьмом этаже, здороваться с соседями в холле и соблюдать правила общежития – в частности, слушать своего Дебюсси чуть тише, чем ему хотелось бы.

Направляясь к двери квартиры Шполянских, Кастет ненадолго задержался у огромного, от пола до потолка, окна, выходившего на Москву-реку. Он немного полюбовался панорамой городских огней; стекло было такое чистое, что казалось, будто его нет совсем, особенно если сфокусировать взгляд таким образом, чтобы не замечать собственного неясного отражения. Кастет с детства боялся высоты, она его страшила и одновременно притягивала. Поэтому он любил постоять у этого окна, забранного толстым небьющимся стеклом: сердце сладко замирало от близости разверзшейся у самых ног семиэтажной пропасти, а разум тешило сознание полной безопасности, обеспеченной прозрачной, но несокрушимой преградой.

Насладившись этим знакомым коктейлем из противоположных друг другу ощущений, Кастет двинулся дальше. Его каблуки издавали отчетливый стук, соприкасаясь с выложенным шероховатой каменной плиткой полом, полированное красное дерево дверей смутно отражало его темную фигуру. В холле царила мертвая тишина – звукоизоляция здесь была что надо живший в старом, еще сталинской постройки, доме с деревянными перекрытиями Кастет больше всего завидовал Шполянскому именно из-за здешней звукоизоляции.

Квартира Шполянских располагалась в самом дальнем конце коридора, в торце – ну, ей-богу, будто во главе стола. На красном дереве двери поблескивал надраенной латунью номер – 35. Коврик для вытирания ног перед дверью отсутствовал, как и во всех остальных квартирах, – народ здесь жил непростой, не из тех, кто месит грязь ногами и тащит ее с улицы в дом. Этот набитый скоробогатыми снобами небоскреб всегда вызывал у демократичного Кастета зависть пополам с раздражением; этот дом был точь-в-точь как сам Шпала, а Шпала всегда, сколько Кастет себя помнил, будил в его душе именно эти чувства – раздражение, зависть и желание подражать, каковое желание, впрочем, Кастет всегда старательно подавлял. Почему подавлял? Потому что знал, что до профессорского сынка Шпалы ему далеко, и не хотел быть смешным. Неумелой копией, выставленной рядышком с оригиналом, не хотел быть, потому и не подражал, хоть и было это временами очень трудно – не подражать...

Кастет протянул руку к кнопке электрического звонка, замялся и посмотрел на часы. Было двадцать три двенадцать, и Кастет не сомневался, что Шпала, открыв ему дверь, не преминет изобразить на своей лошадиной аристократической морде что-то вроде снисходительного недоумения: чего, дескать, тебе, мальчик, зачем приперся на ночь глядя? Или ты время по часам узнавать не умеешь?

Тут Кастет понял, что просто робеет позвонить в дверь, немедленно обозлился на себя и решительно придавил кнопку звонка. Из-за двери донеслась сильно приглушенная здешней знаменитой звукоизоляцией переливчатая трель; Кастет немного подождал и позвонил еще раз, а потом еще.

– Ну, чего ты, сука? – пробормотал он, вслушиваясь в тишину. – Давай открывай! Ты же дома, баран, у тебя же свет горит!

Он снова позвонил – длинно, настойчиво, а когда и это не возымело должного эффекта, раздраженно дернул книзу дверную ручку.

Дверь открылась.

Это было настолько неожиданно и непривычно, что Кастет на какое-то короткое время вообще перестал что бы то ни было думать и ощущать, отдавшись на волю своих рефлексов. Рефлексы заставили его быстро шагнуть в сторону от двери, прижаться к шершавой кремовой стене холла и быстро засунуть руку сзади под пиджак. Увы, там, сзади, за поясом брюк, не было ничего полезного; когда пальцы Кастета вместо удобной рубчатой рукоятки безотказного «глока» схватили пустоту, он пришел в себя, неловко кашлянул в кулак и подумал, что по пути домой надо бы заехать в аптеку и приобрести что-нибудь вроде валерьянки или брома для успокоения расшалившихся нервов. Подумаешь, дверь забыли запереть! Да в этом доме, в крепости этой пятизвездочной, можно вообще не иметь дверей! Какие тут к дьяволу воры, как они сюда попадут, как выйдут на улицу с украденным?!

Вполголоса обозвав себя истеричкой, Кастет деликатно постучал в дверь костяшками пальцев и сказал в пятисантиметровую щель:

– Хозяева, ау! Есть кто дома?

Ему никто не ответил. Из щели доносилось приглушенное бормотание работающего в гостиной телевизора; откуда-то еще – надо полагать, из кабинета Шпалы – медленными, плавными волнами лилась сладкая, как любимый ликер Кастетовой супруги, фортепианная музыка.

– Кто не спрятался, я не виноват! – объявил Кастет и толкнул дверь.

Дверь распахнулась, открыв его взору ярко освещенную, всю в огромных, незапятнанно чистых, сияющих зеркалах прихожую. Резкий, не дающий теней, прямо как в операционной свет сильных потолочных плафонов, как в воде, отражался в гладком паркете. И там, на паркете, прямо посреди прихожей, широко раскинув толстые руки и ноги, лежала домработница Шполянских тетя Катя. Ее открытые глаза задорно блестели, отражая электрический свет, как будто тетя Катя только что отмочила славную шутку; во лбу у тети Кати зияла преизрядная дыра, а из-под головы натекла здоровенная лужа темной, как вишневое варенье, крови.

– Ё-моё, – одними губами сказал Кастет, шагнул вперед и сразу же пугливо шарахнулся в сторону, краем глаза уловив справа от себя какое-то движение.

Повернув голову, он понял, что испугался собственного отражения в зеркале. Вид у отражения был аховый: бледная, вытянутая физиономия с выпученными от испуга глазами, превратившимися, казалось, в одни сплошные черные зрачки без намека на радужку. Позорное это зрелище оставило Кастета вполне равнодушным: он не стыдился своего испуга, потому что причина для страха у него была, и притом довольно веская – на глаз то, что осталось от тети Кати, тянуло пудов этак на шесть.

Осторожно перешагнув через натекшую из тети-Катиной головы лужу, Кастет крадучись приблизился к полуоткрытой двери гостиной, откуда по-прежнему доносилось бормотание телевизора. В гостиной горел только торшер в углу; по огромному плоскому экрану стоявшего прямо на паркете телевизора, оглашая комнату хриплыми воплями и писком, носились взад-вперед герои какого-то диснеевского мультфильма. На пушистом ковре перед телевизором вповалку, кучей лежали дети. Казалось, они спят – смотрели мультики и заснули, самое обычное дело. Вот только мокрые красные пятна на пушистом белом ворсе не вписывались в эту картину.

Кастет пьяно помотал головой и протер кулаком глаза, мучительно пытаясь сообразить, почему детей так много – вдвое больше, чем должно было быть. Шпала воспитывал двойняшек, Сашку и Дашку; оба были здесь – Сашка с потемневшими от крови спутанными русыми волосенками и Дашка в розовом платьице, в двух местах пробитом пулями крупного калибра. Но помимо них здесь было еще двое детишек: какой-то чернявый пацаненок в перекосившихся на испачканной кровью физиономии очках с круглыми, как у Гарри Поттера, стеклами и девчонка чуть постарше Сашки и Дашки, убитая выстрелом в затылок. На журнальном столике со стеклянной крышкой стоял недоеденный торт, валялись испачканные кремом чайные ложки; еще здесь имели место четыре стакана с остатками пепси-колы, ваза с нетронутыми фруктами и полупустая коробка шоколадных конфет. «Гости, – сообразил Кастет. – Это к ним соседские, наверное, детишки в гости пришли. Торт, пепси, мультики, конфеты... Просто детки оказались не в то время не в том месте. Просто им сильно не повезло... Ах ты сучий потрох, что ж ты творишь?»

Он попятился; что-то звякнуло под его ногой и с тихим рокотом покатилось по паркету. Кастет подпрыгнул от неожиданности, оглянулся и увидел пистолетную гильзу. Трогать ее он не стал: и так было видно, что гильза импортная и очень крупная – похоже, что от патрона сорок пятого калибра. Кто-то пришел сюда вооруженный крупнокалиберной пушкой с глушителем и устроил кровавую бойню.

Повернув голову, Кастет снова вздрогнул. Слева от него на кремовой, идеально гладкой и ровной стене кривыми подплывающими буквами было выведено «ДО СЕДЬМОГО КО». Написано было кровью, и притом совсем недавно: некоторые буквы все еще влажно поблескивали в мягком свете торшера.

Кастет почувствовал, что ему хочется громко, на весь дом, на всю Москву, завыть и так, с воем, очертя голову кинуться прочь из этой заваленной трупами квартиры. Остановила его только мысль о возможном чуде: умный, хитрый, изворотливый Шпала мог выжить, мог что-то рассказать, а может, даже посоветовать.

Пятясь, он вышел из гостиной и двинулся по ярко освещенному коридору в сторону кабинета, откуда по-прежнему слышалась негромкая фортепианная музыка. На ходу он оглянулся через плечо – ему показалось, что позади что-то шевельнулось. Но там никого не было, кроме распростертого на полу тела домработницы; Кастет скрипнул зубами и двинулся дальше.

Дойдя до двери туалета, он снова остановился. Дверь была слегка приоткрыта, позволяя ему увидеть, что в сортире, как и в остальных комнатах, горит свет. Кастет вздрогнул, увидев в двери на уровне своей груди аккуратную круглую дырку. Он толкнул дверь и тут же об этом пожалел: там, в туалете, сидела жена Шпалы, Ирина. Выпущенная сквозь дверь пуля пробила ей горло; Кастет успел заметить широко открытые глаза на неестественно бледном, обескровленном, запрокинутом кверху лице, тяжелый от крови шелковый халат, молочную белизну обнаженных бедер и упавший на пол тяжелый глянцевый каталог. В следующий миг его замутило от этого зрелища, и он поспешно закрыл дверь.

Шпала, как и следовало ожидать, находился у себя в кабинете. Здесь царил интимный полумрак; в углу, на специальной полочке, подмигивал и переливался цветными огнями музыкальный центр, на столе поблескивала бутылка французского коньяка. Шпала сидел в глубоком кожаном кресле за письменным столом свесив набок размозженную крупнокалиберной пулей голову. Руки его лежали на столе, правая сжимала никелированный браунинг. За спиной у Шпалы было занавешенное желтой портьерой окно; Кастет закусил губу, увидев на портьере огромную неровную кляксу, при таком освещении казавшуюся черной, как мазут. Ясно, это был никакой не мазут; Кастет понял, что Шпала ему уже ничего не скажет, и, пятясь, вышел из кабинета.

В коридоре ему стало совсем скверно. Кастет привалился плечом к стене и закрыл глаза, пережидая приступ дурноты. Его мутило со страшной, пугающей силой, все тело покрылось липкой холодной испариной, в ушах звенело, и хотелось вернуться в кабинет, вывернуть из мертвых пальцев Шполянского пистолет и застрелиться к чертовой матери, чтобы покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

Тошнота и слабость никак не проходили. Кастет повернулся к стене спиной, прижался к ней лопатками и обессилено съехал по ней, опустившись на корточки. Глаза его по-прежнему были закрыты, сердце тяжело бухало где-то у самого горла. «Туча, – думал. Кастет, – Туча, Туча... Неужели все это твоя работа? Неужели это ты, братан? Что же они, суки, с тобой сотворили! Что же мы с тобой сделали, Туча... Уж лучше бы тогда посадили не тебя, а меня. Я ведь, как пионер, был к этому всегда готов – всю жизнь, лет, наверное, с четырнадцати. А меня так ни разу и не взяли – наверное, потому, что ты принял на себя все наши грехи, все причитающиеся на нашу долю беды. Этакий Христос местного значения, принесенный в жертву не ради всего человечества, а ради четверых дураков, которые того не стоили... Ты же был самым лучшим из нас, Даллас говорил правду, это не должно было случиться с тобой... Туча, Туча, что же ты наделал? Что же все мы натворили?»

Он открыл глаза. Минутная слабость прошла. Никакого Тучи больше не было – во всяком случае, того Тучи, которого они когда-то знали. Не было Тучи, и Далласа, и Шпалы больше не было; был одержимый жаждой мести маньяк, были Кастет с Косолапым, их жены и близкие, и был простой выбор: или – или. Или они, или этот кровавый подонок, окончательно утративший человеческий облик...

– Я тебя достану, падло, – сказал Кастет, оттолкнулся от стены и встал одним плавным, хорошо рассчитанным движением. – Не жить тебе, сука. Восемь лет на зоне – не причина, чтобы такое творить, понял?

Вместе со злостью вернулась способность соображать. Кастету вдруг стало интересно, по какой такой причине этот кровожадный отморозок не закончил свою надпись, почему вместо «До седьмого колена» написал только «До седьмого ко»? Или это ему просто почудилось с перепугу?

Ступая твердо, но бесшумно, Кастет пересек коридор и снова заглянул в гостиную. Первым делом в глаза ему бросился пустой синий прямоугольник телевизионного экрана: кассета с. мультиками кончилась, видеомагнитофон негромко шуршал, в автоматическом режиме перематывая ленту. Видеомагнитофон!

Кастет с трудом удержался от досадливого восклицания. Как можно быть таким тупым? Сколько проигрывается кассета – час, полтора? Когда она включилась, все были еще живы. Он, Кастет, находился здесь уже минут десять; даже если предположить, что убийца вошел сюда сразу после начала мультфильмов, что представлялось Кастету сомнительным, то разминулись они совсем чуть-чуть. А если вспомнить десятиминутный период, в течение которого вход в подъезд никем не охранялся, если добавить сюда странное поведение дневного охранника, который куда-то ушел, не дождавшись сменщика, у которого внезапно и очень кстати забарахлила машина, если вспомнить, что кровь на стене была еще совсем свежей, когда Кастет впервые увидел надпись...

По спине у Кудиева пробежал нехороший холодок. Медленно, с огромной неохотой он повернул голову, посмотрел на надпись и обмер. «ДО СЕДЬМОГО КОЛЕНА», – было написано на стене, и от последней буквы «А» вниз по штукатурке сползала, оставляя за собой темный извилистый след, тяжелая черная капля. На глазах у переставшего дышать Кастета она проползла сантиметров десять и остановилась, иссякнув.

– Твою мать, – хрипло прошептал Кастет, и в этот момент у него за спиной, в прихожей, негромко стукнула, закрывшись, входная дверь.

– Стой, сука! – закричал Кастет и бросился в прихожую.

Он перепрыгнул через труп домработницы, подскочил к двери, схватился за ручку и вдруг остановился, не в силах открыть дверь, за которой скрылся убийца. Так он и стоял, не дыша и ничего не чувствуя, кроме холодного, безнадежного ужаса, пока снаружи, в дальнем конце просторного холла седьмого этажа, не стукнули, сомкнувшись, створки лифта.

Тогда Кастет на дрожащих, негнущихся ногах вышел из квартиры, без стука прикрыл за собой дверь, добрел до лестницы и медленно, как восьмидесятилетний старик, спустился по ней до цокольного этажа.

Дверь подъезда стояла нараспашку, а позади своего пульта, запутавшись ногами в ножках перевернутого стула, лежал давешний охранник с дырой между глаз. Кастет почти не сомневался, что, если хорошенько поискать, его сменщик обнаружится где-нибудь под лестницей. Однако искать он не стал; вместо этого Кастет тихонько вышел на улицу, тихонько сел в машину, завел двигатель и рванул с места так, что задымилась резина.

Выезжая из двора на улицу, он с грохотом задел задним крылом фонарный столб, но даже не притормозил. Когда габаритные огни его «Лексуса» скрылись из вида, из глубокой ночной тени справа от крыльца бесшумно выдвинулась высокая сухопарая фигура с полупустой спортивной сумкой на плече. При свете уличного фонаря была видна снисходительная, многообещающая улыбка, игравшая на гладко выбритом, костистом лице. Поправив на плече ремень сумки, человек пересек газон, сел за руль немолодой, заметно побитой ржавчиной «восьмерки», повернул ключ зажигания и аккуратно покинул стоянку.

Глава 7

Проснувшись, Юрий посмотрел на часы и увидел, что они показывают только начало шестого. За окном уже рассвело, хотя солнце еще не взошло; в открытую форточку тянуло прохладой, снаружи доносилось шарканье дворницкой метлы и утробное воркование сексуально озабоченных голубей. Юрий повернулся на другой бок, мысленно ругая себя за то, что опять не задернул шторы на ночь, закрыл глаза и понял, что спать ему совершенно не хочется. Минуты две он обдумывал эту проблему, лежа на боку с закрытыми глазами, а потом решительно отбросил одеяло, сел на кровати и потянулся за спортивными штанами. Все тело переполняла какая-то непривычная, давно забытая бодрость; чувствовалось, что это утро будто специально создано для начала новой жизни.

– На зарядку по порядку, на зарядку по порядку становись! – немелодично пропел Юрий, натягивая спортивный костюм.

В ванной он плеснул в лицо пригоршню ледяной воды и, пока не пропало настроение, поспешил в прихожую. Там он надел на ноги старые разношенные кроссовки, сунул в нагрудный кармашек ключ от квартиры, задернул на кармашке «молнию», вышел на лестницу и захлопнул за собой дверь.

Продолжая бодро, хотя и немелодично напевать, Юрий вприпрыжку спустился по лестнице и прямо от подъезда перешел на ровный неторопливый бег. Бежалось ему легко, дышалось всласть, в удовольствие, и он чувствовал себя способным бежать в таком темпе на любую дистанцию, хоть вокруг земного шара по экватору. Правда, поврежденная осколком чеченской гранаты нога почти сразу начала давать о себе знать, но Юрий решил не обращать на нее внимания: ну, ноет и ноет, так что же теперь – оторвать ее к черту? Другая ведь все равно не вырастет, так что пускай ноет, лишь бы работала...

Он бежал через знакомые с детства дворы наискосок, перепрыгивая через песочницы, огибая скамейки и ныряя под низко протянутые, провисшие бельевые веревки, прокладывая самый короткий путь к ближайшему парку. Знакомая дворничиха в замызганном оранжевом жилете помахала рукой в ответ на его приветствие; знакомый лохматый пес, король окрестных помоек, увязался за ним и некоторое время бежал рядом, путаясь под ногами и делая вид, что хочет ухватить Юрия за штанину. Потом пес увидел кошку и погнался за ней, один раз оглянувшись на Юрия через плечо: не составит ли тот ему компанию? Однако Юрий не имел ничего против кошек, если они держались на расстоянии от его квартиры, и потому отказался от участия в погоне. Нога мало-помалу разработалась, перестала ныть, и Юрий начал понемногу наращивать темп, упиваясь давно забытым ощущением своей силы, ловкости и быстроты.

Добежав до парка, он обнаружил, что ворота еще заперты. С точки зрения Юрия Филатова, запертые на висячий замок ворота парка были архаизмом, ущемляющим его права как добропорядочного налогоплательщика. Поэтому он с разбега, не давая себе времени на раздумья и сомнения, перемахнул трехметровые ворота, мягко спрыгнул на асфальтовую дорожку и побежал дальше по обсаженной старыми кленами аллее, радуясь тому, что приобретенные в молодости навыки все еще не забылись, и, стараясь не обращать внимания на неприятное ощущение в левом запястье, которое он, похоже, слегка растянул с непривычки.

На спортивной площадке с турниками, брусьями и прочими причиндалами, упрятанной в глубине парка, уже было двое таких же, как Юрий, ранних пташек. Какой-то тощий тип в пестром спортивном костюме и сильных очках, по виду потомственный интеллигент, болтался на турнике, совершая странные волнообразные движения всем телом – пытался подтянуться, бедняга, да не тут-то было. Второй, коренастый крепыш в облегающей маечке, пыхтя, отжимался на брусьях. У Юрия чесался язык спросить, как они сюда попали: – особенно очкарик, который, похоже, был не в состоянии перелезть не то что через ворота, но даже и через табуретку, не получив при этом парочку переломов, – но он постеснялся.

Проделав короткую разминку, нужную в основном для того, чтобы дать очкарику время осознать тщету своих усилий и освободить турник, Юрий занял его место и минут десять показывал класс – делал подъемы переворотом, выходы силой, крутил «солнышко», подтягивался на одной руке и вообще вел себя как мальчишка на школьном дворе. Успех был полный: крепыш на брусьях только завистливо сопел, бросая на Юрия косые взгляды, а очкарик и вовсе встал столбом, разинул рот и стоял так до тех пор, пока Юрий не спрыгнул с турника.

После турника Юрий перешел на освободившиеся брусья и продемонстрировал, что и здесь ему нет равных – во всяком случае, среди собравшихся на этой площадке. Очкарик немного повздыхал, наблюдая за ним, а потом посмотрел на часы, испуганно охнул, хлопнул себя по лбу и убежал. Крепыш задержался еще на пару минут, но потом тоже удалился. Юрий еще немного позанимался, а потом решил, что для первого раза этого будет достаточно, не то завтра ему не поздоровится.

Когда он возвращался, ворота парка были уже открыты. Утреннее солнце вызолотило улицу; мостовая, по которой только что прошлась поливочная машина, влажно поблескивала, в выбоинах стояли мелкие лужицы. Светофоры уже перестали перемигиваться желтым и заработали в нормальном дневном режиме, по дорогу с шорохом проносились первые машины, которых прямо на глазах становилось все больше, а обогнавший Юрия троллейбус был набит битком – Москва тронулась на работу, и не приходилось сомневаться, что уже через полчаса на самых оживленных магистралях возникнут километровые пробки.

Для разнообразия Юрий решил вернуться домой не напрямик, через дворы, а по проспекту. Прохожих на тротуаре было еще мало, основная их масса сгрудилась на остановках в ожидании транспорта. Пробегая мимо этих молчаливых, раздраженно поглядывающих на часы кучек, Юрий эгоистично радовался тому, что свободен, как ветер, и избавлен от необходимости каждое божье утро трястись и толкаться в общественном транспорте, чтобы добраться через пол-Москвы до какой-нибудь скучной работы.

Вбегая к себе во двор, он вынужден был посторониться, чтобы уступить дорогу милицейскому «уазику». За «луноходом» следовала черная «Волга» с затемненными до предела стеклами и длинной антенной радиотелефона на крыше. Антенна раскачивалась, как удилище, поблескивая в лучах утреннего солнца. «Опять что-то не слава богу», – подумал Юрий, провожая машины глазами. В зарешеченном заднем окошечке «уазика» мелькнуло бледное пятно чьего-то лица – чьего именно, Юрий не разглядел. Человек, запертый в тесном отсеке для задержанных, махнул Юрию рукой, а может, просто попытался за что-нибудь схватиться, чтобы не так трясло.

– Повезли родимого, – раздался позади него хрипловатый женский голос.

Юрий обернулся. В метре от него, опираясь на метлу, как солдат на ружье, стояла дворничиха тетя Паша. Она тоже глядела вслед машинам, разминая заскорузлыми от работы пальцами папиросу. Затем она ловко продула «беломорину», предусмотрительно придержав табак отставленным мизинцем, чтобы не вылетел, двумя точными движениями смяла мундштук каким-то особенно затейливым образом, сунула папиросу в зубы и умело, по-солдатски, прикурила от спички.

– Это что за кортеж, тетя Паша? – спросил Юрий. – Кого повезли-то?

– Да кого ж им везти? – рассудительно ответила тетя Паша и бросила горелую спичку в кучку сметенного мусора у себя под ногами. – Дружка твоего, Серегу, опять замели. Говорила я ему: берись, говорила, за ум, добром это не кончится! Ведь как выпустили его тогда, так он и не просыхает – четвертый день уж пошел, как гуляет. Дома не ночует, опух весь, синий, как утопленник... Вот и догулялся. Сегодня, слышь, подметаю это я двор, вижу – идет. Да не идет, а прямо пишет – одной ногой пишет, а другой, значит, зачеркивает... В общем, пьяней пьяного, я уж и не знала, попадет он в подъезд-то или так в кусты и забурится. Я ему и говорю: что ж ты, говорю, Серега, делаешь, детей бы пожалел, раз на себя да на жену тебе наплевать! Ну, он меня, как водится, послал по матери да и пошел себе. Да только недалеко он ушел. Я, Юра, и не поняла, откуда они взялись – ну, будто из-под земли, ей-богу! Я думала, меня тут же, на месте, кондратий обнимет. Вылетели откуда-то, подскочили – эта, черная, спереди, «луноход» сзади. Загребли родимого, он и сообразить не успел, чего с ним делают. Одному, правда, по уху съездил, фуражка так и покатилась. Что ты! Затолкали в машину и повезли... Чего он опять учудил-то, не знаешь?

– Не знаю, тетя Паша, – сказал Юрий. – Я его в последние дни даже не видел... Тетя Паша, а можно у вас папироску попросить?

– Ты же вроде спортом решил заняться, – сказала тетя Паша, протягивая ему тем не менее аккуратно надорванную пачку.

Юрий с благодарным кивком вытряхнул из пачки папиросу, продул, смял мундштук и сунул «беломорину» в зубы. Сколько он себя помнил, тетя Паша подметала двор и курила «Беломорканал». За последние двадцать лет она как будто совсем не изменилась; впрочем, это, скорее всего только казалось.

Тетя Паша подала ему коробок, Юрий чиркнул спичкой, сломал, достал еще одну, тоже сломал и полез за третьей. Тетя Паша сделала глубокую затяжку, чтобы уголек разгорелся пожарче, и протянула ему тлеющий окурок. Юрий снова кивнул и прикурил от ее папиросы. Тетя Паша была зэчка со стажем – когда-то, еще при Хрущеве, она мотала срок за убийство собственного мужа, который в пьяном виде развлекался, истязая ее и ребенка. Тети-Пашиного сына забрали в детдом и, вернувшись после отсидки, она его так и не нашла.

– Плохо, что черная «Волга», – неожиданно сказала тетя Паша. – Если бы один «воронок» – это бы еще куда ни шло, а раз «Волга» – значит, статья серьезная. Допился, ирод, осиротил-таки детей!

Юрий вернул ей бычок и сделал глубокую, на все легкие, затяжку. Солнце по-прежнему сияло в безоблачном небе, цвела сирень, и свежо зеленела молодая листва на липах, но все это виделось теперь как бы сквозь грязное стекло. От радости бытия, переполнявшей Юрия всего час назад, не осталось и следа? и было решительно непонятно, чему он, собственно, так радовался, проснувшись ни свет ни заря. «Новой жизни захотелось? – подумал он, отчаянно дымя папиросой. – Черта с два! Все по-старому, все как обычно... Ну, ментяра! Такие бабки взял, а когда понял, что ничего не получается, кроме глухого висяка, пошел проторенным путем – загреб безобидного пьянчугу и теперь будет колоть его до победного конца. И ведь расколет, сволочь! А, пропадите вы все пропадом! Ну, и что я теперь, по-вашему, должен делать? Плюнуть на все и напиться? Черт, заманчивая идея...»

Тетя Паша деликатно кашлянула в кулак. Юрий увидел, что она уже докурила и взяла наперевес метлу, но все равно не сразу сообразил, что стоит у нее на дороге и мешает работать.

– Простите, тетя Паша, – сказал он, поспешно отступая в сторону.

– Бог простит, – с неожиданной суровостью ответила дворничиха. – А ты, Юра, научись чужую беду близко к сердцу не брать. Всем не поможешь. Знать, так у него на роду написано. Пил бы поменьше, так ничего бы и не было. А ты в чужие дела не лезь, только хуже сделаешь – и себе хуже, и ему, дураку. Отсидит – тогда, может, поумнеет. А не поумнеет – туда ему и дорога. О себе подумай, жениться тебе пора.

– Спасибо, тетя Паша, – сказал Юрий, – я подумаю. Обязательно подумаю, обещаю.

– Ну подумай, – равнодушно сказала тетя Паша и зашаркала своей метлой, поднимая в воздух облачка золотой от утреннего солнца пыли.

Юрий медленно зашагал к своему подъезду. Папироса у него догорела, а выбросить окурок было некуда – асфальт был чисто выметен, позади шаркала тети-Пашина метла. Юрий рассеянно смял картонный мундштук в кулаке. Ему опять подумалось, что человечество живет как-то не так – вырабатывает горы мусора, загаживая все, к чему ни прикоснется, и проявляет чудеса изобретательности, отравляя себе жизнь. Как будто конечной целью существования рода людского является массовое, тотальное, поголовное самоубийство... Он вдруг позавидовал тете Паше. У нее была простая, конкретная работа с простыми, конкретными, зримыми результатами; она, тетя Паша, каждое утро, невзирая на погоду, выходила со своей метлой во двор, чтобы сделать загаженную планету чуточку чище. «Уйду в дворники», – подумал он, но тут же вспомнил, что такой сюжет уже обыгрывался в каком-то фильме, и окончательно загрустил.

На узком, выложенном корявыми бетонными плитками тротуаре, что тянулся вдоль дома, стояла Людмила Веригина. Халат на ней был распахнут, позволяя видеть мятую ночную рубашку; нечесаные со сна волосы стояли дыбом; на правой щеке розовел оставленный наволочкой рубец. На ногах у нее были потрепанные домашние тапочки, а левая рука сжимала засаленную тесемку, на которой болтался потемневший латунный ключ – надо понимать, от квартиры. Вид у нее был отсутствующий, а взгляд пустой, как будто она спала с открытыми глазами. Когда Юрий приблизился, она даже не повернула головы. У Филатова возникло острое желание тихонько пройти мимо и юркнуть в подъезд, но он взял себя в руки и окликнул Веригину.

– Здравствуйте, Люда, – сказал он.

– Что же это, Юрий Алексеевич? – так и не повернув головы, продолжая смотреть в опустевший проезд между домами невидящим взглядом, тихо спросила Веригина. – Почему? Что мы такого сделали, за что это нам?

– Они что-нибудь сказали? – спросил Юрий.

– А я знаю? Шум под окнами услышала, выглянула, вижу – моего хватают... Пока халат накинула, пока выбежала, они уж уехали. Что же они к нам привязались-то? Бандиты, что ли, в Москве перевелись?

– Не знаю, Люда, – сказал Юрий, – но постараюсь узнать. Обязательно узнаю.

Он понимал, что дает обещание, выполнить которое будет очень нелегко. Но смотреть на Людмилу Веригину и слышать ее изменившийся голос, в котором не осталось и следа от прежней тягучей напевности, было просто невыносимо. До Юрия только теперь дошло, что Людмила впервые в жизни произнесла его отчество правильно, целиком – не Лексеич, а Алексеевич.