Тут Лидочка очень кстати заметила, что юная Екатерина Дмитриевна, закончив свои раскопки, неумело, но очень старательно сдирает с изломанной шоколадки испачканную землей обертку. С криком «Катя, нельзя!» она бросилась через весь участок пресекать безобразие.

— Ну, — сразу же сказал Светлов, который, похоже, отлично понял нерешительность Юрия, — излагай, что у тебя опять стряслось. С кем из сильных мира сего ты поссорился на этот раз?

— Да в том-то и дело, что и сам не знаю, — признался Юрий. — Не знаю даже, поссорился ли я с кем-нибудь на самом деле или это мне только кажется.

— Некоторые философы утверждают, что весь окружающий мир — это всего лишь плод нашего воображения, — заявил Светлов, протягивая ему шашлык на горячем, слегка закопченном шампуре. — Ты будешь водку или вино?

— Какая разница, если и водка, и вино мне просто снятся? — сказал Юрий, нюхая шашлык.

— Тогда водку, — решил Светлов. — Что-то ты мне сегодня не нравишься. Рассказывай, что случилось.

Юрий покосился на Лидочку, которая в данный момент пыталась отобрать у Катьки шоколадку. Шоколадка выглядела так, словно побывала под колесами грузовика, но Катька ни в какую не желала с ней расставаться — напротив, она, казалось, поставила перед собой цель во что бы то ни стало употребить шоколадку в пищу вместе с оберткой и приставшей к ней землей и намеревалась сделать это любой ценой. Борьба характеров очень быстро закончилась громким, на весь поселок, обиженным ревом.

— Рассказывай, рассказывай, — велел Дмитрий, глядя, как Лидочка берет Катьку на руки и направляется с ней в дом. — Теперь это надолго. Пока утешит, пока покормит, пока уложит…

— Черт, как неловко получилось с этой шоколадкой! — в сердцах сказал Юрий.

— Забудь про шоколадку, — строго приказал Светлов. — Рассказывай.

Юрий выпил поднесенную рюмку, зубами стянул с шампура пахнущий дымком кусок мяса и, жуя, принялся рассказывать. Расцвечивать свою речь разными эпитетами и прочими художественными излишествами он не умел, и рассказ, как всегда, получился предельно кратким. К концу этого рассказа вспыхнувший было в глазах Светлова профессиональный огонек начал понемногу угасать, а потом и вовсе потух.

— Не советую, — сказал Димочка, когда Юрий замолчал.

— Чего именно ты мне не советуешь? — осведомился Юрий, ожидавший именно такого ответа.

— Искать ее не советую, — пояснил Светлов, задумчиво жуя шашлык. — Ты уже не в том возрасте, чтобы за молоденькими медичками по всей Москве гоняться. Пусть они за тобой бегают, а не хотят — флаг им в руки и паровоз навстречу. То есть пардон. Именно в твоем возрасте мужики обычно и начинают клеиться к малолеткам, но поверь опытному журналисту: со стороны это выглядит смешно и глупо. Нелепо выглядит, понимаешь?

— Дурак ты, хоть и главный редактор, — сказал Юрий, всесторонне обдумав этот ценный совет. — При чем тут беготня за юбками?

— А разве дело не в этом? Ты что, всерьез полагаешь, что эта девица нуждается в твоей помощи? Не смеши меня, Юрий Алексеевич. Милые бранятся — только тешатся. А ты влез со своей помощью, как слон в посудную лавку, запутал все до предела, а теперь сам же и недоволен. Судя по твоему рассказу, девчонка неглупа и сразу поняла, с кем имеет дело. Любому другому мужику она бы спокойно объяснила, что ошиблась, приняв желаемое за действительное, и хочет вернуться к своему волосатику. Писатель он, говоришь? Развелось их нынче как собак — что писателей, что художников, что певцов и композиторов… М-да… В общем, не бери в голову. Скажи спасибо, что она тебя не обокрала в знак благодарности за твое донкихотство. Ты проверял, в квартире все на месте?

— Иди ты к черту, — огрызнулся Юрий. — Еще один умник выискался на мою голову! Мало мне было мента… Узко мыслишь, господин главный редактор. Весь мир — бордель, все бабы — стервы… Так, что ли?

— Насчет всего мира не знаю, — сказал Светлов, — а вот Москва…

— А по физиономии? — послышался за спиной у Юрия голос Лидочки.

Юрий не слышал, как она подошла, и вздрогнул от неожиданности.

— Значит, московские женщины тебя не устраивают, — продолжала Лидочка, присаживаясь к столу. — Я правильно тебя поняла?

— Господи, да конечно же нет! — с преувеличенным энтузиазмом вскричал Димочка, вскакивая и наливая ей вина. — Ясно же, что о присутствующих никто не говорит!

— Странно, — проговорила Лидочка, смакуя вино. — У тебя такая воспитанная мама… Как же это она не объяснила тебе, что поливать людей грязью за глаза, мягко говоря, некрасиво?

— Поливать грязью и констатировать факты — не одно и то же, — возразил Светлов. — И вообще, что это за манера вмешиваться в чужие разговоры? Ты ведь даже не знаешь, о чем идет речь!

Вместо ответа Лидочка молча указала куда-то вверх. Обернувшись вместе с Дмитрием, Юрий увидел открытую форточку и досадливо крякнул.

— Ну хорошо, — не сдавался Светлов. — Пусть будет по-вашему: Москва — милый патриархальный городок, населенный сплошными ангелами во плоти, среди которых крайне редко встречаются не очень хорошие люди, каковых людей надлежит всячески отвращать от избранного ими неверного пути… Пусть! Тогда я не понимаю…

Юрий снова крякнул и вцепился зубами в уже успевший основательно остыть шашлык. Разговор буквально на глазах выливался в пустопорожнюю болтовню, от которой не было видно никакого толку.

— Не понимаю, — повторил Светлов, бросив на Юрия быстрый взгляд, — чего вы оба от меня хотите. Если человек по природе добр и благороден, тогда волноваться не о чем. В рамках этих ваших представлений исчезнувшая девица, разумеется, руководствовалась самыми благородными побуждениями, когда скрывала от человека, с которым спала, не только свой адрес, но даже и фамилию. И, уж конечно, сбежала она по какой-то весьма уважительной причине. Например, обнаружила, что беременна, и не захотела ставить нашего благородного рыцаря перед очень неприятной перспективой усыновления чужого ребенка с наследственно неустойчивой психикой… Ну, что вы оба так смотрите? Не нравится?

— Очень не нравится, — честно призналась Лидочка.

— Да, — согласился с ней Юрий. — Так и хочется дать тебе по ушам. Но я так понимаю, что, как только запасы яда у тебя иссякнут, ты наконец скажешь что-нибудь осмысленное.

Светлов возмущенно фыркнул.

— Что-нибудь осмысленное? — переспросил он. — Изволь. Насколько я понимаю, ты забрал себе в голову, что девушку похитил ее прежний дружок. Сначала, значит, спланировал свою страшную месть, описал ее в гениальном литературном произведении и послал рукопись коварной изменнице, дабы вогнать ее в трепет. А потом подумал немного и решил, что одного трепета маловато, что надо бы, значит, привести приговор в исполнение… Так? Ох, Юрик, Юрик!.. Знаешь, в чем твоя главная ошибка? От нее, от этой ошибки, происходят все твои беды до единой. А заключается она в том, что ты, дожив до сорока лет, упорно продолжаешь судить о людях по себе. Знаешь, что неправ, знаешь, что люди совсем не такие, какими тебе кажутся, но все равно гнешь свою линию. Так вот, написать страшный рассказ могу и я. Запросто! Не так уж это сложно, особенно если зарабатываешь себе на хлеб, составляя из букв слова, а из слов — предложения. Написать, Юрик, можно что угодно, но это вовсе не значит, что писатель, во всех подробностях изобразивший даже не убийство, а, к примеру, примитивную квартирную кражу, способен эту самую кражу совершить. Даже наоборот. Я это по себе знаю. Хочется, к примеру, кого-нибудь придушить, сядешь где-нибудь в уголке, закуришь, представишь себе процесс удушения, продумаешь его до мельчайших деталей — глядишь, и полегчало. Вроде на самом деле удавил подонка, который жить мешает…

— Господи, Дима, что ты несешь! — воскликнула Лидочка. — Значит, если ты увидишь, как меня насилуют в подъезде, то первым делом побежишь к письменному столу — переносить свои ощущения на бумагу?

— Не надо, — строго сказал Светлов. — Во-первых, не надо говорить такое даже в шутку. Во-вторых, не надо меня оскорблять. А в-третьих, не надо пытаться сбить меня с толку. Речь ведь совсем о другом! Ситуация, которую описала ты, требует немедленного, практически рефлекторного действия. А у нас на рассмотрении совсем другой случай — случай, когда человек заранее все продумал, и не только продумал, но и подробно, художественно описал, распечатал на принтере и отправил любимой по почте — не поленился, понимаешь, ноги бить, в очереди торчать, оформлять заказную бандероль. Знаешь, сколько на это требуется времени и сил? После такой работы не до похищений. Это только в голливудских боевиках изображают графоманов, которые доказывают редакторам правдивость своих сюжетов, претворяя их в жизнь. Творческий человек или тот, кто по глупости себя к таковым причисляет, способен ударить и даже убить, но только под влиянием момента, сгоряча, не успев подумать. А здесь ведь совсем другой коленкор! Нет, Юра, твоя версия не выдерживает критики.

— М-да, — проговорила Лидочка, задумчиво покачивая забытый бокал с красным вином. — В этом определенно что-то есть.

— Ага, — устало поддакнул Юрий. — То же самое и почти теми же словами я, помнится, втолковывал Нике за несколько часов до ее исчезновения.

Лидочка долго смотрела на него, смешно нахмурив тонкие брови, а потом решительно хлопнула по столу ладошкой.

— Юрий Алексеевич прав, — объявила она.

Димочка немедленно взъелся.

— Естественно, — проворчал он. — У тебя Юрий Алексеевич всегда прав, а я — наоборот. И тоже всегда.

— Ты сам прилагаешь к этому много усилий, — мягко сказала Лида Светлова. — Особенно сейчас.

— Тьфу на вас, — сказал Димочка. — Моралисты доморощенные… Учтите, вы меня ни в чем не убедили, и девчонка эта, вероятнее всего, больше всего на свете мечтает о том, чтобы ты, Юрик, никогда ее не нашел.

— Согласен, — сказал Юрий. — В общем-то, мне тоже так кажется. Но ведь существует и другая вероятность, правда?

— Существует, — Светлов вздохнул. — Правда, очень маленькая.

— Ну и отлично, — сказал Юрий. — Чем меньше, тем лучше. Мне ведь от нее ничего не надо. Позвоню в дверь, увижу ее на пороге живую и здоровую и пойду себе. Даже разговаривать не стану.

— Да, — сказал Светлов, — представляю себе немую сцену. Очень эффектно должно получиться. Прямо как в кино. Только она тебе вряд ли откроет. Нынче ведь в каждой двери по глазку.

— Да какая разница! — с досадой отмахнулся Юрий. — В конце концов, если какая-нибудь соседка скажет, что на днях видела ее в добром здравии, мне этого будет вполне достаточно… Просто… Это трудно объяснить. Вас там не было, а я не мастер описывать, что да как… В общем, есть разные мелочи, которые не совсем стыкуются друг с другом. По отдельности каждая из них вроде бы ничего не значит, а вот все вместе… В общем, беспокойно мне как-то.

— Не понимаю, — сказал Светлов, — но верю. Ты ведь врать совсем не умеешь, вот и приходится тебе верить, даже когда ты несешь откровенный бред.

— А я понимаю, — возразила Лидочка. — Сухарь ты все-таки, Димка!

— Ладно, — согласился Светлов, — я сухарь, а вы — две сдобные булочки. И чего вам, булочкам, от меня, сухаря, надо?

— Ее адрес, — сказал Юрий.

— А что тебе о ней известно, кроме имени?

— Только номер мобильного телефона.

— Что?! — Светлов театральным жестом хлопнул себя по лбу. — Зная номер телефона, ты за три дня не узнал адрес?

— Операторы мобильной связи не дают таких справок, — проворчал пристыженный Юрий. — Я пытался, даже ездил к ним в офис — объяснял, упрашивал, предлагал деньги… Ни в какую. С ментами договориться и то проще.

— Это потому, что ментам меньше платят, — пояснил Светлов. — Ох, и валенок же ты, Юрий Алексеевич! Проснись, родной, двадцать первый век на дворе! Слушай, — сказал он, неожиданно меняя тему, — а ты ведь, наверное, стиральную машину так до сих пор и не купил?

— А на что она мне? — агрессивно огрызнулся Юрий. — Свои тряпки я и руками отлично постираю, а для постельного белья существует прачечная…

— Кроманьонец, — с отвращением произнес Светлов и встал из-за стола. — Питекантроп… Сиди тут и ничего не трогай, примат. Я вернусь через минуту.

Он поднялся из-за стола, сунул окурок в еще дымящийся мангал и направился к дому.

— Катьку не разбуди, — сказала ему вслед Лида.

— Не разбужу, — остановившись на секунду, откликнулся господин главный редактор. — А ты следи за этим пещерным медведем. Как бы он тут чего-нибудь от скуки не сломал.

Когда Дмитрий скрылся из вида, за столом воцарилось неловкое молчание. Юрий боялся смотреть на Лидочку, ожидая увидеть на ее лице привычное выражение бабьей жалости. Это выражение появлялось там всякий раз, когда супруга господина главного редактора смотрела на бывшего редакционного водителя Филатова.

— Юра, — негромко сказала Лидочка, и Филатов вскинул глаза, — вы ее любите?

Юрий даже крякнул от неловкости. Вот так вопрос, в самом деле!

— Даже не знаю, Лидочка, что вам ответить, — сказал он, суя в зубы очередную сигарету. Курить ему не хотелось, но сигарета, как обычно, помогала скрыть неловкость и контролировать выражение лица. — Я об этом как-то не задумывался. Не успел, наверное.

— Значит, не любите, — уверенно констатировала Лидочка. — Об этом ведь не думают, это чувствуют… И времени на то, чтобы это почувствовать, много не требуется. Нет, вы не подумайте, что я вас осуждаю, я все понимаю, правда. Я просто пытаюсь понять. Ведь другой на вашем месте давно махнул бы рукой. Подумаешь, девушка сбежала… Дима почти наверняка прав: она сбежала, Юрий Алексеевич.

— Ну, и дай ей бог здоровья, — сказал Юрий. Он высек огонь и закурил, глядя, как за рекой садится солнце. — Я даже больше скажу: меня это ни капельки не удивляет. Со мной ведь ужасно скучно, особенно молодой девчонке. На танцы я не хожу, ночные клубы не посещаю, от современной музыки меня с души воротит… Со мной даже поговорить не о чем. Так что, если она сбежала, осуждать ее за это я не могу. А что, если она исчезла не по доброй воле? Я ведь в какой-то степени несу за это ответственность, так кому же в этом разбираться, если не мне?

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — тихонько проговорила Лидочка. — Да, с этим трудно спорить. Правда, в наше время никто и не спорит о таких вещах. Все просто поступают, как им удобнее, и не считают нужным оправдываться даже перед собой.

— Так ведь и я такой же, — заметил Юрий. — Поступаю так, как мне удобнее, и не считаюсь с чужими интересами. Вот, к примеру, вечер вам испортил…

— Любить иных — тяжелый крест, — нараспев процитировал Димочка Светлов, подсаживаясь к столу. — Чудак ты, ей-богу, Юрий Алексеевич. Кто мы такие, по-твоему? Мы — парочка московских журналюг, и испортить, как ты выразился, нам вечер против нашего желания — дело непростое. Можно подумать, кто-то сомневался, что ты явишься сюда с очередной глобальной проблемой… Ну-с, давай посмотрим, что мы тут имеем. — Потеснив тарелки, он установил на краю стола ноутбук, поднял крышку и включил питание. — Правда, базу данных я уже месяца два не обновлял, но, судя по твоему рассказу, девица жить не может без телефона и пользуется услугами мобильной связи далеко не первый день… Так, готово. Номер диктуй.

Юрий вынул из кармана свой мобильник, отыскал в записной книжке номер телефона Ники и продиктовал его Светлову. Господин главный редактор ловко, с пулеметной скоростью, набрал номер на клавиатуре ноутбука и залихватским жестом ударил по клавише ввода. Процесс поиска занял секунд десять, не больше.

— Вот и все, — сказал Дмитрий. — Готово, записывай.

— Так просто? — удивился Юрий, поневоле вспомнив, с какой легкостью Ника отыскала его собственный адрес по номеру машины.

— Наш век — век информационных технологий, — наставительно произнес Светлов. — Если бы ты не был таким замшелым ретроградом и удосужился приобрести компьютер, тебе не пришлось бы мыкаться целых три дня, а потом обращаться ко мне за помощью.

— Приобрести — не фокус, — пристыжено проворчал Юрий, видевший, что в данном случае Светлов прав на все сто процентов. — Приобрести компьютер может кто угодно, в том числе и я. А вот что мне потом с ним делать?

— Да, — подумав, согласился Дмитрий, — в этом что-то есть. Компьютер — это такая штука… Сколько ему кулак ни показывай, сам, без твоего участия, он работать не станет. С людьми в этом плане гораздо проще. Дал разок в ухо — и дело в шляпе…

— Это мысль, — сказал Юрий. — Кое-кому здесь не мешало бы дать в ухо.

— Это за что же? — возмутился Светлов. — Вот он, адрес. Записывай!

— Гм, — сказал Юрий.

— Ах да, — спохватился Светлов. — Естественно. Как обычно.

Он вынул из заднего кармана джинсов блокнот с засунутой между страниц шариковой ручкой, отыскал свободный листок, переписал адрес с экрана ноутбука, вырвал листок и протянул Юрию.

— Владей.

— Спасибо, — сказал Юрий и встал, засовывая бумажку с адресом в карман.

— Ты куда это намылился? — подозрительно осведомился Дмитрий. — А шашлык доесть? А соловьев послушать? Знаешь, как они здесь поют!..

— Соловьев послушаю как-нибудь в другой раз, — сказал Юрий. — Извините, ребята. Извините, Лидочка. Я все-таки испортил вам вечер. Но, честное слово, если останусь, будет только хуже.

— Да, — сказал Светлов, — это чувствуется. С тобой, что ли, поехать?

— А вот этого не надо, — быстро возразил Юрий.

— Ну, может, и не надо… В самом деле, зачем тебе журналист при объяснении с девушкой?

— Ты думаешь, объяснение все-таки будет? — спросил Филатов.

Некоторое время Светлов обдумывал ответ, потом глубоко вздохнул и пожал плечами.

— Я на это очень надеюсь, — сказал он наконец и повторил: — Очень.

— Удачи вам, Юрий Алексеевич, — сказала Лида Светлова.

Юрий посмотрел на них, стоящих на фоне догорающего в полях за речкой заката, помедлил, подбирая какие-нибудь хорошие, теплые слова, но, как всегда, не сумел найти ничего подходящего.

— Спасибо. Пока, — просто сказал он и, махнув на прощанье рукой, все ускоряя шаг, двинулся к своей машине.

Глава 5

Юрий загнал машину на стоянку перед подъездом, выключил фары и заглушил двигатель. Уже почти стемнело, лишь на западе в темно-синем небе горела узкая полоска заката. В теплых майских сумерках, пахнущих асфальтом и молодой, еще не успевшей запылиться листвой, негромко бренчала невидимая гитара. На вытоптанной площадке напротив соседнего подъезда метались неясные тени, оттуда доносился азартный гомон, визг и крики играющей в пятнашки детворы. Потом где-то наверху открылось, окно, и пронзительный женский голос повелительно крикнул:

— Юра, домой!

Филатов вздрогнул, но тут же рассмеялся и покачал головой: мало ли на свете Юр?

— Ну, мам, ну, еще полчасика! — проныл в ответ мальчишеский голос.

— Домой сейчас же! — безапелляционно заявила строгая мама и с треском закрыла окно.

Юрий выбрался из машины, разминая ноги, взял с пассажирского сиденья букет в шуршащей целлофановой обертке, захлопнул дверцу и, задрав голову, окинул взглядом фасад. Дом возвышался над ним шестнадцатиэтажным утесом, разлинованный лоджиями, испятнанный прямоугольниками освещенных окон, прорезанный вертикальными колодцами лестничных клеток, и Филатову подумалось, что применительно к этому архитектурному диву слово «фасад» полностью теряет смысл. Какой, спрашивается, фасад может быть у прямоугольной обувной коробки? Разве что считать фасадом ту сторону, в которой проделаны входные двери…

В две затяжки докурив сигарету, он выбросил окурок в сгущающуюся темноту и аккуратно расправил смявшийся целлофан, которым был обернут букет. Целлофан громко зашуршал; Юрий ощущал неловкость оттого, что держит в руках уже второй за день букет, — ему казалось, что выглядит он как последний идиот. «Правильно, — подумал он с иронией. — Очень мило! Я понемногу делаюсь похожим на Серегу Веригина. Тот тоже, небось, чувствует себя не в своей тарелке, идя по улице с букетом цветов. Зато бутылка в руке у него неловкости не вызывает. Да и у меня тоже, если уж на то пошло. Ну, на то мы и русские люди…»

Прочитав себе эту короткую, но весьма ядовитую нотацию, он вздохнул и двинулся к подъезду. На двери подъезда красовался кодовый замок — к счастью, не новомодный электронный, а старенький, механический. Юрий без труда определил трехзначный код по стертым почти до полной нечитаемости цифрам на кнопках и, сделав из пальцев трехногую «козу», придавил все три кнопки разом. Замок открылся с характерным щелчком, Юрий повернул ручку и вошел в пахнущую цементом и щами прохладную полутьму подъезда.

Произведя несложный подсчет в уме, он пришел к выводу, что нужная ему квартира расположена на двенадцатом этаже. Лифт здесь оказался на удивление чистеньким, без единой надписи на стенах — не то его отремонтировали недавно, не то жили здесь какие-то особенные, помешанные на чистоте люди. Впрочем, для поддержания порядка в лифте бывает достаточно парочки активных, горластых пенсионерок, которые не ленятся звонить по вечерам во все квартиры подряд и отчитывать всех без разбору за появившуюся на стенке царапину. Имея таких соседей, даже московский подросток трижды подумает, прежде чем выцарапать в лифте название своей любимой группы. В конце концов, ему, подростку, никто не мешает пойти в соседний подъезд и оставить свой автограф там — как говорится, и волки сыты, и овцы целы…

Лифт мягко, без толчка, причалил к двенадцатому этажу, двери разъехались в стороны — тоже мягко, почти беззвучно, прямо как в дорогом отеле, — и Юрий вышел на лестничную площадку, выложенную шероховатой терракотовой плиткой. По счастью, квартиры здесь располагались не блоками, как это частенько бывает, а вдоль коридора, так что отгородиться от лифта дополнительными дверями и решетками у здешних жильцов не было никакой возможности. Быстро сориентировавшись на местности, Филатов свернул направо и остановился перед дверью, на которой красовалась выполненная под медь, а на самом деле, несомненно, алюминиевая табличка с нужным ему номером. Поднеся руку к звонку, он подумал, что лет двести назад алюминий ценился дороже меди и даже, кажется, серебра; он где-то читал, что даже Наполеон щеголял нашитыми на мундир алюминиевыми пуговицами, считая это высшим шиком. Юрий не знал, с чего это ему вдруг пришли в голову мысли об алюминии и императоре Франции; очевидно, таким образом он пытался обмануть себя, отвлечься от тягостных раздумий о том, что скажет Нике, если та откроет ему дверь. В общем-то, после ее исчезновения говорить им было не о чем.

Он позвонил и услышал раздавшуюся внутри квартиры переливчатую электронную трель. Когда Юрий отнял палец от кнопки звонка, стало слышно, как внутри квартиры играет музыка — судя по всему, где-то там работала радиоточка. Юрий позвонил еще раз. Ему показалось, что за дверью тихонько скрипнула половица, но звук не повторился, и он решил, что это ему просто почудилось.

— Ладно, — негромко произнес он, адресуясь к темному дверному глазку. — Бог троицу любит. Еще одна попытка, и я пошел.

Звонок прозвенел в третий раз, и Юрий вздрогнул, услышав щелканье отпираемого замка. Тут до него дошло, что звук раздался сзади, и, обернувшись, он увидел старушенцию в седых кудряшках, с крайне подозрительным выражением лица выглядывавшую из приоткрытой двери квартиры напротив.

Некоторое время они молчали. Старуха сверлила Юрия неприязненным взглядом, таким острым и требовательным, что поневоле возникали подозрения, не служила ли она до ухода на пенсию в так называемых «внутренних органах».

— Здравствуйте, — без особого труда изобразив смущение, приветствовал эту почтенную даму Юрий.

Старуха не удостоила его ответом, хотя выражение ее лица чуточку смягчилось — ровно настолько, чтобы у предполагаемого злоумышленника пропало желание бежать со всех ног и появилась потребность объяснить свое появление здесь. Честно говоря, придумать подходящее объяснение Юрий не успел — то есть не то чтобы не успел, а просто не пришло ему в голову, что придется объясняться с какими-то посторонними старухами. Он тут же пожалел о своей непредусмотрительности: судя по виду, старушенция была из тех, кто все про всех знает, и при умелом подходе могла многое рассказать.

— Простите, — со всей почтительностью, на которую был способен, обратился Юрий к своей молчаливой собеседнице, — вы не подскажете, Ника Воронихина здесь живет? Я не ошибся? Понимаете, адрес мне дали в больнице, и я немного сомневаюсь, правильно ли записал…

— Вероника? — переспросила старуха, и Юрий снова подумал, как это смешно звучит: «Вероника Воронихина». Немудрено, что она предпочитает называться Никой. Небось, в школе «Воронихой Вероникиной» дразнили… — Ну, допустим, здесь, — продолжала старуха. — А вам она зачем?

— Поблагодарить, — сказал Юрий, разворачиваясь таким образом, чтобы старуха могла видеть букет, который он держал поперек груди, как автомат на плацу. — Понимаете, я там, у них, лежал, так вот Вероника лучше всех за мной ухаживала. И вообще, знаете, как-то в душу запала. Приветливая такая, красивая, только грустная немного… А меня выписали не в ее дежурство, я даже попрощаться не успел…

Он ступал по очень тонкому льду, на ходу сочиняя эту несуразную басню. Ника была операционной хирургической сестрой, и, если соседка об этом знала, беседу можно было считать законченной. Но все обошлось. Старуха невнимательно посмотрела на букет, а потом перевела взгляд на лицо Юрия и долго изучала бледнеющие синяки, оставленные ему на память бойцами славного Московского ОМОНа. Очевидно, разбитая физиономия в сочетании с пышным букетом убедила суровую бабусю в том, что Юрий не лжет; вообще, Юрий уже не раз замечал, что его внешность почему-то производит самое благоприятное впечатление именно на старух, и в случае необходимости — вот как сейчас, например, — беззастенчиво этим пользовался.

— Вы не знаете, дома она? — заискивающим тоном продолжал он. — Звоню-звоню, а там только радио бормочет…

— Не знаю, — ответила старуха. Служебно-розыскной огонек в ее выцветших глазках потух, сменившись обычным любопытством. — Я-то ее уже пару недель в глаза не видала.

— Пару недель? — неискренне изумился Юрий, отлично осведомленный о причинах отсутствия Ники, которая все это время жила у него. — Так, может, она переехала?

— Это вряд ли, — авторитетно заявила старуха. — Я бы знала. А что мы с ней не встречаемся, так у нее работа такая — уходит рано, приходит поздно, дежурит сутками…

— Да, — сочувственно сказал Юрий, — работа у нее тяжелая. Мужу не позавидуешь.

— Да какой там муж, — отмахнулась старуха. Она выпустила наконец дверную ручку и приняла более свободную позу, явно настраиваясь на продолжительную беседу. — Незамужняя она.

— А кавалер? — забросил удочку Юрий.

Старуха пожала плечами.

— А кто ее знает? Скрытная она. Тихая. Домой никого не приводила, это факт. А ты что же, просто интересуешься или как?

— Или как, — со смущенной улыбкой ответил Юрий.

Старуха окинула его откровенно оценивающим взглядом. Похоже, результаты осмотра ее удовлетворили. Одобрительно кивнув, она заявила:

— Ну и правильно. Давно пора. Такая невеста пропадает!

— Так уж и пропадает, — игриво усомнился Юрий. — Знаете, вы меня прямо-таки приободрили. А то лежишь в койке, с головы до ног в гипсе, смотришь и думаешь: ах, какая девушка! Не может быть, чтобы у нее не было серьезного друга.

— Смелее надо быть, молодой человек, — строго заявила старуха. — А то, пока вы стесняетесь, все хорошие девушки состарятся. И вообще, по вашему виду не скажешь, что вы из стеснительных. Только не говорите, что разбили лицо, ударившись о дверь.

— Ну, за кого вы меня принимаете! — обиделся Юрий. — Какая может быть дверь? Я просто оступился на лестнице.

Старуха растянула морщинистое лицо в подобии тонкой ироничной улыбки, выставив напоказ вставные челюсти.

— Вам, конечно, виднее, — сказала она.

— Ей-богу, споткнулся, — прижав к груди свободную руку, горячо произнес Юрий. При этом он отметил про себя, что старуха обращается к нему то на «ты», то на «вы», из чего следовало, что она еще не сделала окончательного вывода относительно его персоны и не знает, стоит ли ему доверять. — Такая нелепость! Все ступеньки пересчитал. До сих пор, как вспомню, в дрожь бросает. Шел себе, знаете ли, никого не трогал… Так, говорите, вы ее давненько не встречали?

— Две недели, — повторила старуха.

Она явно не собиралась уходить к себе, и Юрий понял, что уйти придется ему. Он бросил быстрый косой взгляд на дверной замок. Замок был простенький — из тех, что открываются дамской шпилькой, — да и дверь выглядела достаточно хлипкой. Имея при себе обыкновенную стамеску, не говоря уже об автомобильной монтировке, эту дверь ничего не стоило отжать…

«Стоп, — спохватился Юрий, вежливо улыбаясь старухе, — стоп-стоп-стоп! О чем это я? Для чего это надо — отжимать дверь? Хорош же я буду, если меня застукают при попытке вломиться в чужую квартиру! А еще смешнее получится, если я туда вломлюсь посреди ночи и столкнусь на пороге спальни с заспанной и перепуганной до смерти Никой… Вот это будет зрелище!»

Продолжая улыбаться и чувствуя, как от фальшивой улыбки у него сводит скулы, Юрий еще раз позвонил в дверь, послушал доносившееся из квартиры бормотание радиоточки и сокрушенно вздохнул.

— Видимо, ее все-таки нет дома, — сказал он.

Судя по всему, это было правдой; более того, что бы ни говорила старуха, Юрий не сомневался, что уж кто-кто, а она наверняка заметила бы Нику, если бы та вернулась домой. Конечно, как говорится, и на старуху бывает проруха, но здесь, кажется, был не тот случай: изнывающая от безделья пенсионерка наверняка вела строгий учет всех, кто появлялся на лестничной площадке. Очевидно, это благодаря ей лифт сверкал такой первозданной чистотой.

Филатов подумал, что, раз Ника не появлялась дома, она могла вернуться на работу, и чуть было не спросил у разговорчивой бабуси, в какой именно больнице работает ее исчезнувшая соседка. Он даже рот открыл, чтобы задать этот вопрос, но вовремя спохватился и поспешно его захлопнул. «Идиот! — мысленно завопил он, покрываясь холодным потом из-за чуть было не допущенного прокола. — Ты что, не помнишь, из какой больницы выписался пару часов назад?! Давно в кутузке не сидел, сыщик доморощенный?»

Ему тут же пришло в голову, что, сочинив столь неуклюжую легенду, он здорово напортил себе в поисках. Вот уже и не спросишь, где работает Ника… Черт дернул эту бабку высунуться! Сидела бы себе дома, носки внукам вязала…

— Что ж, спасибо, — сказал он, выдавливая из себя очередную улыбку. — Как говорится, на нет и суда нет. Пойду, пожалуй. Вот, возьмите, это вам.

С этими словами Юрий протянул бабусе букет.

— Ой, да что вы! — засмущалась та, хватая тем не менее букет обеими руками. — Зачем вы это? Не нужно!

— Да как же не нужно? — возмутился Юрий, предотвращая ее притворную попытку вернуть цветы. — Мы с вами так мило поболтали… Будь я лет на десять постарше, букетом дело не ограничилось бы. Я бы, наверное, вместе с букетом предложил вам руку и сердце.

Старуха кокетливо хихикнула, прикрывшись букетом, как веером.

— Так уж и десять! — проворковала она, поглядывая на Юрия поверх цветов. — Сказали бы лучше — тридцать…

— Не может быть! — изумился Юрий. — Вы меня разыгрываете. Вы так молодо выглядите… От кавалеров, наверное, отбоя нет. Или вы замужем?

— Я вдова, — чопорно сообщила старуха и кокетливо стрельнула в Юрия густо подведенными глазами, поблескивавшими из глубины иссеченных глубокими морщинами кожаных складок.

— Вот видите, — сказал Юрий. Теперь он стоял к старухе вполоборота, одним глазом внимательно изучая дверь. То, что он видел, ему очень не нравилось. — Право же, мне есть над чем подумать…

— Подумать всегда есть над чем, — заявила бабуся, но Юрий ее не услышал, поглощенный разглядыванием двери — то есть не двери как таковой, а зазора между дверным полотном и косяком.

Зазор был приличный, едва ли не сантиметровой ширины, и Юрий отлично видел в районе замка металлическое поблескивание пружинной защелки.

— Молодой человек, — окликнула его старуха. — Что с вами?

— Простите, — сказал Юрий, встрепенувшись, — задумался.

— Не о времени нашей свадьбы, надеюсь?

«Черт меня за язык тянул», — подумал Филатов, любезно улыбаясь.

— Как знать, — произнес он вслух, прикидывая, как бы ему половчее закончить грозивший затянуться разговор.

В это время за спиной у старухи, в глубине ее квартиры, послышалась бодрая музыка, означавшая начало какого-то телевизионного сериала. Бабуся явно забеспокоилась — очевидно, не хотела пропускать очередную серию. Юрий понял, что нужно ловить момент.

— Что ж, благодарю вас, — сказал он. — Если увидите Веронику, передайте ей, пожалуйста… Впрочем, ничего не надо передавать. Надеюсь, я ее скоро увижу и скажу все сам. До свидания.

— Всего наилучшего, — сказала старуха, отступила в глубину прихожей и закрыла за собой дверь.

Юрий услышал, как дважды щелкнул замок, но у него было подозрение, что старуха подглядывает за ним в глазок, проверяя, ушел ли он. Поэтому он демонстративно вздохнул, покачал головой и, твердо ступая по керамическим плиткам, покинул коридор. Вызвав лифт, Юрий просунул в открывшиеся двери руку, нажал кнопку первого этажа и сразу же отступил в сторону. Дверные створки с шумом сомкнулись, электромотор взвыл, и кабина, погромыхивая, пошла вниз.

Выждав еще немного, Филатов бесшумно двинулся назад, стараясь держаться той стены коридора, которая не была видна старухе через дверной глазок. Дойдя до ее двери, он остановился и прислушался. Телевизор внутри квартиры работал на всю катушку — Юрий слышал голоса актеров, громко выяснявших отношения, запутанные, насколько он понял из диалога, какой-то коварной Джулией. Этот же диалог доносился до него еще, как минимум, из двух расположенных на площадке квартир; если он вообще собирался сделать то, что задумал, делать это нужно было прямо сейчас, не откладывая.

Прижимаясь к стене рядом с дверью старухиной квартиры, он еще раз пригляделся к двери напротив. Даже отсюда, с противоположной стороны коридора, он отлично видел, как блестит в узкой щели металлический язычок защелки. Кроме него, там, в щели, ничего не блестело, а это могло означать только одно: дверь не была заперта.

Возможно, Ника прямо сейчас находилась там, за этой незапертой дверью; возможно, она нуждалась в помощи или._ Юрий замялся, но потом взял себя в руки и додумал эту мысль до конца: возможно, вернувшись домой из неудавшегося путешествия в стиле кантри, Ника опрометчиво впустила в квартиру мстительного литератора Сашу и теперь была мертва. «Не дай бог, — подумал он, каменея от ярости. — Не дай бог! Если этот непризнанный гений хотя бы пальцем ее тронул, я не успокоюсь, пока не найду его и не выверну наизнанку его гениальную задницу».

Приободрив себя этой воинственной декларацией, Юрий оттолкнулся от стены, одним широким шагом пересек узкий коридор и повернул ручку. Дверь распахнулась, и Филатов бесшумно проскользнул в темную прихожую, из глубины которой доносилось бормотание радиоточки и тянуло слабым запахом знакомых духов — тех самых, которыми пользовалась Ника.

* * *

Он без стука прикрыл за собой дверь и немного постоял, давая глазам привыкнуть к темноте. Темнота не была абсолютной: из открытой двери спальни, расположенной прямо напротив входа, на прикрытый вытертым ковриком пол прихожей падал косой четырехугольник голубоватого света от горевшего внизу, на улице, ртутного фонаря. Юрий заметил в метре от себя на полу что-то блестящее, похожее не то на пролитую воду, не то на ртуть. Приглядевшись, он понял, что ошибся: перед ним, поблескивая в свете уличного фонаря, лежали острые осколки стекла. Здесь же, на полу, чернели беспорядочно разбросанные пятна неопределенных очертаний; шагнув в сторону, он наступил на что-то твердое, вывернувшееся из-под ноги, потерял равновесие и едва не свалился. Наклонившись, он нащупал подвернувшийся под ногу предмет, поднял его и понял, что держит в руках дамскую босоножку, даже раньше, чем увидел на фоне освещенной двери очертания высокого острого каблучка и изящно изогнутой подошвы.

Его зрачки наконец адаптировались к слабому, рассеянному свету, и он увидел, что блеск на полу — это действительно осколки стекла, а непонятные темные пятна, которыми был усеян весь пол, оказались разбросанными в полнейшем беспорядке предметами одежды и разрозненной обувью. Вообще, по прихожей будто ураган прошелся: дверцы встроенных шкафов были распахнуты настежь, и бесцеремонно вывернутое на пол содержимое громоздилось возле них темными спутанными грудами. На оклеенных светлыми обоями стенах криво висели какие-то картины в тонких рамках; еще одна валялась на полу возле двери, которая вела в спальню, и, приглядевшись, Юрий понял, что разбитое стекло раньше прикрывало ее от пыли. Шагнув вперед, он наступил на незамеченный раньше осколок, и тот негромко хрупнул у него под ногой. Присев, Филатов осторожно освободил расколовшуюся от удара о пол рамку от остатков стекла, взял ее в руки и удивленно приподнял брови: рамка была пуста, если не считать свисавшего из нее листа тонкого картона, которым, по всей видимости, раньше был закрыт задник.

Сидя на корточках, он поднял взгляд и заглянул в спальню. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он мог без труда увидеть и оценить царивший в спальне разгром. Постельное белье с широкой двуспальной кровати валялось на полу возле распахнутого, выпотрошенного шкафа; тяжелый матрац свисал с кровати, как мертвое тело, сорванная штора криво висела на покосившемся карнизе, держась за него одним уголком. Флакончики с духами, гильзы с губной помадой, коробочки с пудрой, какие-то украшения — словом, все те безделицы, что стоят обычно на туалетном столике перед трюмо, — были сметены на пол и, как показалось Юрию, растоптаны каблуком. Протухшая вода из перевернутой вазы растеклась по паркету вонючей лужей, и посреди этой лужи чернели жалкие, усохшие останки того, что некогда было букетом роз. Юрий недовольно повел носом, дотянулся, опершись одной рукой о пол, и обмакнул в лужу палец. Да, это была вода; она еще не успела высохнуть, а это означало, что пролили ее совсем недавно — буквально несколько часов, а может быть, и минут назад.

У Юрия вдруг возникло ощущение, что за ним следят. Показалось, что в квартире он не один и что тот, второй, уже некоторое время стоит у него за спиной, медленно занося для удара остро отточенное лезвие. Он резко обернулся, но позади, разумеется, никого не было.

Тогда Филатов перевел дыхание, вытер о штанину мокрый указательный палец и встал, поморщившись от хруста в коленях, показавшегося ему громким, как ружейный залп.

Осторожно ступая, он вошел в спальню. От смешанного запаха духов из разбитых флаконов и протухшей воды из перевернутой вазы к горлу подкатывал тугой комок. Юрий передвигался, не отрывая подошвы от пола, расталкивая носками хрупкую мелочь, которой был усеян пол. Меньше всего ему хотелось растоптать какую-нибудь губную помаду, чтобы красные отпечатки протянулись за ним до самой автомобильной стоянки во дворе. Мысль о красных отпечатках разбудила дремавшее воображение, да и запашок, которым тянуло от грязноватой лужи на паркете, неприятно напоминал то, как пахли припорошенные кирпичной пылью неубранные трупы в развалинах Грозного. Поэтому Юрий испытал огромное облегчение, не обнаружив в спальне ничего, кроме разбросанных, перевернутых вещей и разоренной кровати. Он даже заглянул в шкаф, осторожно посветив себе зажигалкой, но там тоже не было ничего, кроме варварски перевернутых тряпок — одежды, белья, каких-то полотенец…

Отступив на шаг от шкафа, он вздрогнул и присел на полусогнутых, готовых к прыжку ногах, потому что краем глаза заметил слева от себя какую-то темную, рослую фигуру, призрачно освещенную отблесками уличного фонаря. Он ожидал удара, струи слезоточивого газа и даже выстрела, однако ничего подобного не последовало, и спустя долю секунды Юрий расслабился, сообразив, что темная фигура была всего-навсего его собственным отражением в висевшем на стене зеркале.

— Это Петя Иванов, — пробормотал Юрий, которому, как всегда некстати, пришло на ум подходящее к случаю детское стихотворение — на этот раз, кажется, Самуила Яковлевича Маршака. — Испугался он штанов. Испугался он Яги — старой, ржавой кочерги… «Нет, — сказал он, — я не трус. Темноты я не боюсь!»

Бормоча эту рифмованную чепуху, Юрий подошел поближе к зеркалу. Да, ему не почудилось: большое, почти в полный рост, зеркало по диагонали пересекала сделанная огромными косыми буквами надпись, которая коротко, но очень красноречиво гласила: «СУКА!» В темноте буквы казались черными; чтобы проверить свою догадку, Юрий снова чиркнул зажигалкой и поднес ее к самому стеклу. В пляшущем оранжевом свете буквы выглядели рельефными и отливали красным; приблизив лицо к зеркалу, Юрий втянул ноздрями воздух и уловил аромат губной помады.

Он погасил зажигалку, зажмурился и немного постоял так, давая глазам заново привыкнуть к темноте. Все, что он видел в этой квартире, ему совсем не нравилось, но Юрий был рад, что рискнул проникнуть сюда, потому что не любил неопределенность. Правда, полной определенности не было и сейчас, но он, по крайней мере, понял, что не напрасно ввязался в эту историю: с Никой произошла какая-то неприятность — судя по тому, что он видел вокруг, крупная.

Тут ему пришло в голову, что весь этот разгром мог быть частью инсценировки, задуманной и осуществленной с непонятной целью самой Никой. Наскоро обдумав это предположение, Юрий пришел к выводу, что это ничего не меняет: даже если Ника сама устроила в своей квартире этот дикий бардак и сама же сделала нелицеприятную надпись, все это предназначалось не для него. Для кого? Ответ на этот вопрос казался очевидным. Для кого-то, кто знал, где она живет, у кого были веские причины ее разыскивать и кто имел свободный доступ в квартиру.

Впрочем, такая версия казалась Юрию достаточно шаткой. Все-таки дело происходило не в американском фильме. Представлялось очень сомнительным, чтобы молоденькая медсестричка, даже опасаясь за свою жизнь, так решительно бросила, уничтожила, растоптала все, что имела, и подалась в бега, не имея ни опыта, ни достаточного количества денег для подпольного существования. Старуха соседка ее не видела; правда, она не видела и того, кто устроил в квартире этот разгром, напоминавший следы торопливого обыска. Казалось маловероятным, чтобы молодая напуганная девушка отважилась вернуться туда, где ее станут искать в первую очередь, только для того, чтобы инсценировать какой-то дурацкий налет на свое жилище. Для этого нужно было быть опытным, хладнокровным бойцом, действующим по четко продуманному плану. Юрий попытался поставить себя на ее место, представить себе, что это за план, требующий подобных действий, но у него ничего не получилось: сколько он ни думал, ему все равно казалось, что, если за тобой охотятся, инсценировать погром в собственной квартире незачем — его прекрасно устроят и без тебя.

«Что ж, — решил он, поворачиваясь к зеркалу спиной, — эта версия с самого начала казалась притянутой за уши. Наверное, если бы меня немного реже обманывали те, кому я доверяю, эта версия, даже не пришла бы мне в голову. Вот уж действительно, обжегшись на молоке, на воду дуешь…»

Однако если квартиру перевернула вверх дном не Ника, приходилось признать, что с ней действительно случилось что-то очень скверное. Уже случилось, а может быть, должно было случиться в ближайшее время. Юрий вспомнил, как странно девушка вела себя в гостинице. Теперь, когда прошло четверо суток, ему казалось очевидным, что в какой-то момент у Ники пропало всякое желание останавливаться на ночлег. Она помедлила, прежде чем войти в вестибюль, а потом разыграла эту нелепую сцену с забытым паспортом. Если бы не перепившийся кавказец с его сердечным приступом, их, несомненно, завернули бы на все четыре стороны. Возможно, тогда ничего не произошло бы и они с Никой сейчас сидели бы у Юрия дома, пили шампанское или медицинский спирт и смотрели бы телевизор. Даже если по телевизору показывают отборную чушь, смотреть его вдвоем легче, чем одному, — по крайней мере, есть с кем обсудить увиденное, пусть даже оно и не заслуживает обсуждения.

Юрий вышел в прихожую, аккуратно перешагнув растекшуюся по полу вонючую лужу. Засохшие черные стебли, лежавшие в ней, наверняка были подарены Нике еще литератором Сашей. Сейчас Юрий многое бы отдал за то, чтобы познакомиться с этим типом поближе. Что бы он ни думал, какие бы версии ни строил, в глубине души Филатов почти не сомневался, что исчезновение Ники и то, в каком состоянии пребывала ее квартира, — дело рук длинноволосого графомана, окончательно соскочившего с резьбы на почве творческих и личных неудач. Непонятно было только, что он тут искал. А может, он и не искал ничего, а просто отводил душу: перевернул все, что мог, попортил все и написал короткое ругательство — хорошо еще, что помадой на зеркале, а не кровью на стене…

Хотя насчет крови тоже не все было ясно. Пока что Юрий осмотрел только прихожую и спальню, а то, что он искал — искал и боялся найти, — могло обнаружиться где-нибудь еще. В гостиной, например, или на кухне, или даже в ванной…

Он немного постоял в прихожей, озираясь по сторонам и борясь с желанием выкурить сигарету, чтобы хоть немного оттянуть дальнейший осмотр квартиры. Потом, спохватившись, достал зажигалку, высек огонь и сделал то, что ему следовало сделать с самого начала — осмотрел замок. Замок выглядел неповрежденным, и Юрий вспомнил, что, разглядывая дверь снаружи, тоже не заметил ничего подозрительного.

Он переступил с ноги на ногу, и под вытертым ковром предательски взвизгнула половица. Юрий замер, стараясь не дышать. Волосы у него на затылке шевельнулись, как от порыва холодного сквозняка, мускулы окаменели. Скрип, который он только что услышал, был ему знаком. Точно такой же звук донесся до него, когда он стоял на лестничной площадке и звонил в дверь.

Юрий отступил к двери, инстинктивно стараясь защитить спину, и половица снова взвизгнула. Филатов пожалел, что явился сюда без пистолета. Незапертая и в то же время ничуть не поврежденная дверь, пролитая вода на полу, которая не успела высохнуть, и даже губная помада на зеркале, не утратившая своего слабого аромата, — все это было странно и подозрительно. Но только теперь, услышав этот скрип, Юрий понял, что именно его беспокоило.

Взломщик, который побывал здесь до него, отпер замок либо отмычкой, в чем Юрий сомневался, либо, что казалось ему гораздо более вероятным, своим ключом — своим собственным, а может быть, и отнятым у Ники. Неважно, искал он тут что-то конкретное — например, любовные письма или свои любимые домашние тапочки — или просто вымещал злость. Важно было другое. Почему, уходя, он не запер за собой дверь? Сюда мог невзначай толкнуться кто-то из соседей, что неизбежно привело бы к милицейскому расследованию. Вряд ли всероссийский розыск Ники Воронихиной был тем, чего добивался взломщик. На его, взломщика, месте Юрий ни за что бы не забыл запереть дверь. И этот скрип, раздавшийся в предположительно пустой квартире в ответ на звонок в дверь…

— Ах ты сволочь, — тихо, одними губами прошептал Юрий. — Ничего, я тебе и без пистолета башку отвинчу.

По-прежнему стоя спиной к двери, он на ощупь отыскал барашек замка и повернул его по часовой стрелке. Замок щелкнул. Теперь дверь была заперта. Подумав секунду, Юрий мрачно, многообещающе ухмыльнулся, пошарил в кармане и вынул перочинный ножик, представлявший собой скорее блестящую безделушку, чем оружие или хотя бы инструмент. Впрочем, для того, что задумал Юрий, эта штуковина годилась вполне.

Он опустился на корточки у двери, стараясь держаться к темной квартире боком, нащупал винт, которым крепился барашек, и вставил в его крестообразную прорезь кончик ножа. Как он и ожидал, старый, разболтанный винт не оказал сопротивления и вскоре выпал Юрию в ладонь вместе с пластмассовым барашком. На месте барашка теперь зияла круглая черная дырка; чтобы отпереть дверь и вырваться отсюда на волю, человек, затаившийся в квартире, должен был, как минимум, вооружиться отверткой или чем-то похожим. Короче, чем бы он там ни вооружился, просто повернуть ручку и выскочить из квартиры ему не удастся. Придется повозиться, а пока он будет возиться, Юрий успеет прибежать сюда из любого конца квартиры, и тогда, черт побери, начнется «самое веселое»…

Филатов сложил ножик и вместе с барашком опустил его в карман джинсов. Он не знал, наблюдает ли за ним неизвестный взломщик, но полагал, что это маловероятно. Все-таки здесь был не старинный замок со множеством лестниц и потайных переходов, а типовая двухкомнатная квартира, общая площадь которой составляла от силы полсотни квадратных метров. Из прихожей она просматривалась почти целиком — во всяком случае, любой, кто мог видеть стоявшего у входных дверей человека, тоже рисковал быть неминуемо замеченным. Встроенные шкафы в прихожей были пусты; в спальне тоже никого не было, в этом Юрий мог поклясться. Оставались только гостиная, кухня, ванная и туалет. «Найду в сортире — там и замочу», — подумал Юрий, невольно цитируя известное изречение главы государства.

Он еще раз огляделся, пытаясь представить себе, куда спрятался бы на месте того, кто устроил в квартире этот дикий погром. Пожалуй, его, бывшего офицера-десантника, первым делом потянуло бы в лоджию — проверить, нельзя ли отсюда как-нибудь потихоньку выпрыгнуть. Именно там, в лоджии, он бы и застрял, потому что с двенадцатого этажа не очень-то прыгнешь, а спускаться вниз, перелезая с балкона на балкон, да еще ночью, — дело ненадежное и очень рискованное. Правда, в высотных домах предусмотрены пожарные лестницы, которые располагаются как раз в лоджиях, но они вечно, заставлены всяким хламом, держать который в квартире нельзя, а выбросить жалко. Да и потом, с того момента, как Юрий впервые позвонил в дверь, прошло уже не меньше четверти часа. Если взломщик решил спасаться этим путем, его давно и след простыл. А если пожарной лестницы на балконе нет (Юрий попытался припомнить, есть она все-таки, эта лестница, или отсутствует, но так и не припомнил), то и торопиться некуда. Патлатый литератор Саша — не орел и даже не синица, упорхнуть не сумеет. А если от большого ума полезет через перила, сорвется и расшибется в лепешку об асфальт подъездной дорожки — туда ему и дорога. По крайней мере, руки марать не придется…

Дальнейшие размышления ни к чему не привели, и Юрий знал почему. Проблема заключалась в том, что Юрий и тот человек, с которым он сейчас играл в некую разновидность пряток, были очень разными людьми. Филатов не мог придумать подходящего укрытия просто потому, что на месте взломщика не стал бы прятаться. Ведь тот наверняка видел его в дверной глазок, понял, что в дверь звонит не милиция и что в случае чего дело придется иметь только с одним человеком. В подобной ситуации Филатов спокойно дождался бы неприятеля в прихожей, прямо за дверью, и встретил бы супостата хорошим ударом в челюсть.

Из кухни по-прежнему доносилось бормотание радиоточки. Передавали прогноз погоды на завтра. Прогноз был благоприятный — чистое, безоблачное небо и по-летнему высокая температура. Юрий опять подумал о том, где и в каком состоянии встретит завтрашний погожий денек Ника Воронихина. Жива ли она, свободна ли? Честно говоря, то, что он увидел в этой квартире, основательно сбило его с толку. Ведь он ехал сюда просто для очистки совести, и на дурацкий букет потратился потому, что почти не сомневался: Ника цела и невредима, сидит себе дома и уже думать забыла о том, что есть на свете такой человек — Юрий Алексеевич Филатов. А на поверку оказалось, что и Димочка Светлов, и сам Юрий глубоко ошибались, утверждая, что буйная и мрачная фантазия длинноволосого писаки иссякла, излившись на бумагу в виде рассказа, полученного Никой по почте, и что такие люди, как этот Саша, не способны на решительные действия.

«О! — подумал Юрий, с некоторым усилием преодолев желание звонко хлопнуть себя по лбу. — Ясно же, что он тут искал! Ясно, зачем перевернул вверх дном всю квартиру! Писанину свою решил вернуть, не иначе. Видно, просто напугать Нику ему показалось мало, и он отважился на что-то… Нет, не стоит сейчас гадать, на что именно он отважился, это отвлекает. Главное, что теперь, после исчезновения Ники, эта присланная по почте рукопись изобличает господина писателя, и на его месте любой постарался бы как можно скорее ее изъять. Да, парень, — мысленно обратился он к взломщику, — несчастливый у тебя выдался вечерок…»

Он представил себе господина литератора, стоящего, затаив дыхание, где-нибудь за пыльной шторой, а лучше и впрямь в сортире, между скользкой кафельной стенкой и унитазом, в котором журчит протекающая из неисправного смывного бачка вода, с вытаращенными от ужаса глазами, искаженным бледным лицом и ползающими по всему телу зябкими мурашками, с трудом преодолевающего желание панически завопить и броситься напролом к запертым дверям.

— Выходи, придурок, — поддавшись порыву, негромко, чтобы не услышали на лестничной площадке, сказал Юрий в темноту разоренной квартиры. Квартира не ответила, если не считать ответом доносившееся с кухни бормотание радио. — Не хочешь? Ладно, тебе виднее. Кто не спрятался, я не виноват.

Он двинулся в сторону кухни. Скрипучая половица снова взвизгнула под его ногой, но Юрий не обратил на нее внимания. Свернув за угол, он оказался в узком коридорчике, в торце которого виднелся ведущий на кухню дверной проем, а по левую руку располагались двери туалета и ванной. Все окна в этой квартире выходили на одну сторону, и горевший на улице ртутный фонарь прекрасно заменял луну — квартира была залита его мертвенно-бледным, неживым светом, позволявшим различать очертания предметов. Правда, в ванной и туалете окон не было, и Юрий, заранее щурясь, включил там свет.

Ярко освещенная, по старинке выложенная сверху донизу белоснежным кафелем ванная была пуста. Тот, кто буйствовал в квартире, по какой-то причине не добрался сюда — то ли не успел, то ли просто не счел это вспомогательное помещение достойным своего внимания, — и здесь царил полный порядок. Юрий уловил в зеркале над раковиной отражение своего бледного лица с прищуренными глазами, на всякий случай заглянул за пластиковую занавеску, убедился, что в ванне никто не плавает, и, попятившись в коридор, аккуратно закрыл за собой дверь.

В туалете тоже никого не было. Смывной бачок действительно подтекал, и у Юрия зачесались руки его подправить, тем более что дел тут всего на полторы минуты. Сдержав этот инстинктивный порыв, он покинул сортир и осмотрел кухню.

Кухня также избежала бессмысленных разрушений, которым подверглись спальня и прихожая. Здесь все стояло, лежало и висело строго на своих, раз и навсегда отведенных местах. Прилепленные к магнитной доске кухонные ножи выстроились по ранжиру, и, глядя на них, Юрий невольно вспомнил, что Ника — не просто медицинская сестра, а ассистент хирурга. Падавший из приоткрытого холодильника свет, как в зеркалах, отражался в отполированных лезвиях, все плоскости здесь так и сверкали чистотой, а кухонные табуреты были аккуратно задвинуты под стол и прикрыты свисающей скатертью в красно-белую клетку. Не удержавшись, Юрий приподнял скатерть и заглянул под стол, но там не обнаружилось никого и ничего, кроме уже упомянутых табуретов.

Отдернув занавеску на окне, Филатов обнаружил за ней дверь в лоджию. Дверь была закрыта и заперта; лоджия была до краев наполнена ночной темнотой и напоминала большую прямоугольную ванну с черной тушью. Осененный новой мыслью, Юрий осторожно повернул ручку, почти беззвучно открыл балконную дверь и переступил высокий порог.

Теперь, когда он был снаружи, заполнявшая лоджию темнота уже не выглядела такой густой. Юрий разглядел какой-то шкаф, прислоненный к стене слева, как раз под люком пожарной лестницы, и шеренгу пустых трехлитровых банок, выстроившихся на полу под окном. В противоположном углу стояли выглядевшие очень старыми лыжи без креплений и палок, в остальном же лоджия была пуста, если не считать пригоршни застрявших в водостоке прошлогодних листьев. Стоявший на крышке пожарного люка старый кухонный шкафчик не имел дверей и был вплотную прислонен к стене, так что ни в нем, ни за ним спрятаться было нельзя. Также нельзя было уйти по пожарной лестнице — мешал все тот же шкаф. И, уж конечно, злодей не мог схорониться за лыжами, как тот дистрофик из бородатого анекдота, который спрятался за шваброй.

Ступая стремительно и бесшумно, Юрий скользнул вдоль лоджии и остановился перед дверью, которая вела в гостиную. Она тоже оказалась запертой; запереть ее снаружи было невозможно, следовательно, взломщик действительно находился внутри квартиры. Несомненно, он притаился в гостиной — единственном помещении, которое Юрий еще не осмотрел. Сидел, наверное, забившись в угол, за каким-нибудь креслом и, дрожа, ждал неминуемой расплаты. Обязательно ждал, непременно, потому что уже понял, что Юрий не просто так слоняется по квартире, а ищет его.

Так же стремительно и бесшумно, как скользящая по земле тень облака, Юрий вернулся к двери, что вела на кухню, тихо распахнул ее настежь и шагнул через порог. В то же самое мгновение прямо в лицо ему с шипением ударила струя какой-то отвратительно воняющей дряни. Химический запах родной, знакомой до боли «черемухи» ударил в нос и, как ножом, резанул по глазам, заставив их заслезиться. Кашляя, ничего не видя сквозь мутную пелену слез, Юрий наугад что было сил ударил кулаком и едва не взвыл от дикой боли, угодив по чему-то твердому, угловатому — похоже, что по холодильнику.

Мотая головой и мыча от боли, как бык на бойне, Юрий взмахнул левой рукой, пытаясь защититься от того, что неизбежно должно было последовать дальше. Рука прошла сквозь пустоту, задев кончиками пальцев край подоконника, а в следующий миг что-то тяжелое с огромной силой обрушилось на его затылок. С треском разлетелось и шрапнелью шарахнуло по линолеуму что-то стеклянное — похоже, взломщик гвозданул Юрия по черепу бутылкой. Увесистой какой-то бутылкой — не иначе как из-под шампанского…

Филатов упал на одно колено, угодив им прямо на острый осколок бутылочного стекла, который немедленно, будто только того и ждал, впился в кожу, беспрепятственно пройдя сквозь плотную джинсовую ткань. В молодости Юрий неплохо боксировал, и ощущение, которое он испытывал сейчас, было ему хорошо знакомо — это был глубокий, добротный нокдаун, которому оставалось всего ничего до настоящего нокаута. Непрерывный кашель и ручьем хлеставшие из глаз слезы также не прибавляли боевого духа, и он чувствовал, что на этом его приключения могут закончиться. Вот пырнут его сейчас в глотку горлышком той самой бутылки, которую расколошматили об его же затылок, и весь сказ…

Однако пырять в глотку почему-то не стали. Вместо этого Юрий вдруг ощутил на лице прикосновение чего-то влажного, и в следующую секунду отвратительная химическая вонь забила ноздри, проникла в легкие и начала туманить остатки сознания. Он рванулся из последних сил, но пропитанная тошнотворной пакостью тряпка продолжала прижиматься к лицу, и Юрий выключился, как телевизор, испытав при этом чувство, подозрительно похожее на облегчение.

Глава 6

Закат окрасил мир в теплые медно-красные тона. Все вокруг было красным, рыжим или, на худой конец, коричневым. Сидя на покосившемся, давно нуждавшемся в основательном ремонте крылечке, Александр Дымов любовался закатом и думал о том, что, будь он художником, непременно попытался бы перенести эту красоту на холст. Впрочем, даже восхищение красотой заката не мешало ему осознавать, что и тогда непременно нашелся бы искусствовед, и не один, который во всеуслышание объявил бы, что на самом деле в природе ничего подобного не бывает и что написанная художником А. Дымовым картина — обыкновенная пошлятина, кич и потакание низменным вкусам потребителя. А дальше, как водится, пошли бы многословные, затертые от частого употребления разглагольствования о том, что пироги должен печь пирожник, сапоги тачать сапожник, а писать картины — или детективные рассказы, если угодно, — специально обученный и имеющий на то законное право профессионал. Александр Дымов к числу таких профессионалов, конечно же, не относился и оттого ненавидел редакторов и критиков лютой ненавистью, считая их просто паразитами, пьющими из настоящих творцов кровь и подлежащими поголовному истреблению в каких-нибудь усовершенствованных вошебойках. «Сволочи, — думал он, глядя воспаленными, слезящимися глазами на красный шар солнца, медленно проваливающийся в лес на горизонте, — дармоеды… И ведь они не только художникам портят жизнь! Они ведь еще и народ поучают, что хорошо, а что плохо, на что смотреть, что слушать и что читать. Сами-то шиш с маслом нарисовать не могут, матерный стишок сочинить не в состоянии, а туда же — решать, что такое хорошо, а что такое плохо…»

От этих мыслей голова, и без того напоминавшая набитый сырым песком чугунный котел, разболелась с новой силой. Сегодня весь день — вернее, всю вторую половину дня, — с Александром Дымовым творилось что-то неладное. Он чувствовал себя больным и разбитым, и каждое движение давалось ему с огромным трудом. Первую половину дня, часов до двух, а то и до трех, он попросту проспал, хотя накануне уснул не так уж поздно. Впрочем, «уснул» — это было не совсем то слово. Вернее было бы сказать, что он вырубился или, как выразился кто-то, пал смертью храбрых в неравном бою с зеленым змием.

Вчера, разослав по почте бандероли, он решил отметить начало нового этапа в своей творческой и личной жизни, приобрел в придорожном магазинчике три бутылки водки и упаковку баночного пива. Сейчас, мучаясь от жуткого похмелья, он то и дело задавался вопросом: кой черт дернул его набрать такую прорву выпивки? Можно было подумать, что он решил упиться до смерти, и, судя по последствиям, это ему почти удалось.

Двигаясь медленно и вяло, как столетний старик, мучимый всеми известными науке хворями, он слегка подался вперед, запустил руку в узкий задний карман джинсов и выудил оттуда расплющенную в тонкий блин пачку сигарет. Порывшись в ней дрожащими пальцами, Александр отыскал единственную уцелевшую сигарету — тоже сплющенную, кривую и морщинистую, как стариковский пенис. Пришедшее на ум сравнение сигареты с пенисом показалось ему интересным, и он пожалел, что не набрел на него раньше, когда писал рассказ. Впрочем, впереди у него еще много рассказов, особенно если кто-нибудь из этих сволочей редакторов все-таки найдет в себе мужество признать, что на сей раз у Александра Дымова получилась стоящая вещица — добротная, оригинальная, берущая за душу. Перед тем как разослать рукопись по редакциям, он перечитал рассказ еще трижды, нашел в нем несколько мелких опечаток, но дело было не в этом: главное, что от каждого следующего прочтения он ловил кайф, находя в собственном произведении все новые достоинства. Если рассказ и теперь не напечатают, придется признать, что на свете и впрямь не существует ничего похожего на справедливость.

Зажигалка, как назло, куда-то запропастилась. Александр долго обшаривал и ощупывал карманы джинсов, силясь ее отыскать, а потом устало уронил руки и остался сидеть, ссутулившись, держа во рту кривую, уже начавшую высыпаться сигарету. Нужно было подняться и сходить в дом за спичками, но сил на это не осталось. Оранжевый, как апельсин, «жигуленок» с распахнутой настежь передней дверцей косо стоял посреди двора. Эту ночь и половину сегодняшнего дня Александр проспал в машине, прямо за рулем, чем отчасти и объяснялось его нынешнее плачевное состояние. Он вспомнил, как пришел в себя в раскаленном жарким полуденным солнцем автомобильном салоне, где совершенно нечем было дышать, со скользкой от пота, горячей пластмассовой баранкой под щекой, и его снова замутило. Надо же было так нажраться!..

Он помнил, что, свернув с шоссе на проселок, остановил машину и выпил банку пива. Пиво было теплое и слишком крепкое — «девятка» в серебристо-коричневой жестянке. Чувствуя тепло в желудке и шум в ушах, он выбросил банку на дорогу и тронул машину. Желтоватая пыль клубилась над куцым рыжим багажником «копейки», застилая небо, и точно такая же неопределенная, мерзкая муть клубилась у него в душе. Он вел машину и ждал, когда же пиво наконец подействует на него по-настоящему, но так ничего и не дождался, кроме легкой тошноты и головной боли. Тогда он снова съехал на обочину — дело было уже в лесу, где ему заведомо не мог повстречаться инспектор ГАИ, — остановился и достал из сумки бутылку водки. Водка тоже была теплая, мерзкая и жгучая, и после трех глотков с ним случилось что-то вроде затмения, из которого он вынырнул уже у себя во дворе. Помнится, было ему совсем худо, поскольку пить по-настоящему он не умел. «Не можешь — научим, не хочешь — заставим», — пробормотал он тогда, адресуясь к собственному желудку, и в подтверждение своих слов допил остатки водки из бутылки, которая, как оказалось, была зажата у него в руке…

Кряхтя, он подался вперед, намереваясь встать, и тут заметил в траве у крыльца блеск хромированного металла. Это была зажигалка. Александр потянулся за ней, поднял с земли и наконец-то прикурил сигарету, сразу же об этом пожалев: дым ударил по легким, как стальной лом, из желудка поднялась и подступила к самому горлу тошнота — тяжелая, непреодолимая, вызывающая тоскливое желание скорее умереть, чтобы никогда больше не испытывать подобных ощущений. Александру не раз доводилось напиваться до потери пульса, а наутро мучиться похмельем, но сегодня, сейчас это было что-то особенное, совершенно неописуемое.

Он немного посидел, привалившись плечом к гнилому, изъеденному древоточцами крыльцу, закрыв глаза и прижав к груди подбородок, весь покрывшись липкой холодной испариной. Вообще-то, в такой ситуации следовало бы прочистить желудок, но Александр сомневался, что из этого что-нибудь получится, даже если он засунет в горло не два пальца, а все десять: как пил, он помнил, а вот насчет закуски никаких воспоминаний в мозгу не сохранилось. Осторожно открыв глаза, он увидел не одно, а два мутных, расплывающихся, подернутых тошнотворной сероватой пленкой, сочащихся густой прозрачной сукровицей кроваво-красных солнца, насаженных на острые пики еловых верхушек. От этого зрелища ему стало совсем скверно, он замычал, зажмурил глаза и так, зажмурившись, сделал еще одну осторожную затяжку.

Он еще немного посидел так, бездумно наблюдая за плавными перемещениями разноцветных фосфоресцирующих пятен под сомкнутыми веками. Затем снова поднес к губам сигарету, но тут выяснилось, что она уже сгорела почти до самого фильтра и вот-вот обожжет ему пальцы. Открыв глаза, Александр тупо уставился на тлеющий уголек, и, пока он разглядывал кончик сигареты, она догорела до самого конца и все-таки прижгла кожу. Грязно выругавшись, Дымов отшвырнул окурок. Собственный голос показался ему чужим, похожим на карканье вороны, умирающей от несварения желудка.

Солнце между тем зашло, спряталось за лесом, и теперь над верхушками деревьев виднелось только малиновое с медным отливом зарево. Неподвижно висевшие над западным горизонтом облака окрасились в нежный красно-фиолетовый цвет, напоминая комья манной каши с черносмородиновым вареньем. Во дворе стало сумеречно и прохладно, и Александр почувствовал облегчение: красный закатный свет сегодня почему-то вызывал у него неприятные ассоциации.

Откуда-то с противным писком прилетел один из первых в этом году комаров — мелкий, тощий, явно очень голодный — и с лету приземлился ему на руку.

— Окосеешь, дурак, — сказал ему Александр. — Во мне же сейчас крови нет, один сплошной спиртяга…

Комар не внял предупреждению — потоптался немного, переступая тонкими суставчатыми лапками, среди редких волосков на запястье, выбрал местечко и вогнал туда хоботок.

— Пьянству — бой, — сказал ему Александр Дымов и прихлопнул кровопийцу.

От этого чересчур резкого движения он едва не свалился с крыльца. Посторонний наблюдатель этого заметить не мог, но внутри у Дымова все сместилось, и ему стоило немалых усилий удержать равновесие — отравленный парами алкоголя вестибулярный аппарат работал как попало, вразнос. Дымов чувствовал себя готовым развалиться на куски глиняным болваном — раскисшим, рыхлым, текучим, растрескавшимся, неспособным сопротивляться силе земного притяжения.

С этим нужно было срочно что-то делать. Сквозь похмельный туман ему вспомнилось, что завтра он должен выйти на работу — отпуск, взятый им за свой счет в фирме, где он пять дней в неделю с девяти до шести занимался сущей чепухой, закончился сегодня. Строго говоря, это была катастрофа — маленькая, местного значения, но от этого не менее сокрушительная. Чтобы оказаться на работе завтра в девять, ему нужно было сейчас же садиться за руль и гнать в Москву — то есть сделать то, на что он заведомо был не способен. Шеф у Александра Дымова был строгий — один из тех ублюдков, что обожают издеваться над подчиненными, требуя от них механической точности в исполнении любых, даже самых дурацких распоряжений. «То, чего не хотите или не можете сделать вы, за вас с удовольствием сделают другие», — любил повторять он, намекая на то, что свято место пусто не бывает. Опоздание к началу рабочего дня на какие-нибудь две минуты, запах перегара, слишком частые перекуры, недостаточная расторопность и даже невыглаженный костюм — любая из этих мелочей могла послужить причиной для увольнения. Впрочем, в данный момент перспектива потерять давно опостылевшую работу нисколько не трогала Александра; сквозь тошнотворный туман термоядерного похмелья грозившие ему неприятности казались не стоящими выеденного яйца, имеющими к нему отношение не больше, чем неприличный рисунок на стене общественной уборной. Подумаешь, неприятность — увольнение! Если разобраться, о такой вот неприятности Александр Дымов в глубине души мечтал едва ли не с первого дня работы в этом вонючем рекламном агентстве…

Такое безразличие показалось ему любопытным, и он отважился тихонько, осторожно потрогать самую свежую и глубокую из своих ран, просто мысленно произнеся одно короткое слово: «Ника». Он ожидал возвращения боли, обиды, жгучей ревности, но ничего не произошло. За проведенные в беспамятстве часы образ Ники потускнел и стерся, утратил живость, превратился в воспоминание, сводившееся к коротенькому слову из четырех букв — фактически, к пустому звуку, лишенному отныне какого бы то ни было смысла. Имя этой неблагодарной девчонки больше не вызывало в душе никакого отклика; произнести его было все равно что вслух сказать: «Абракадабра!»

Это было просто превосходно, и Александр решил, что древние были правы: истина действительно в вине, и чем больше этого самого вина, тем ближе ты к абсолютному знанию. Та часть его мозга, которая уже немного протрезвела, догадывалась, что все намного сложнее и что бесчувствие его объясняется, скорее всего, остатками алкогольной анестезии, заморозившей нервные окончания, однако его это вполне устраивало: он устал мучиться ревностью, ему хотелось отдохнуть, расслабиться, и теперь Александр наслаждался покоем, пусть даже сопряженным с мучительной тошнотой и неспособностью твердо стоять на ногах.

Он встал, придерживаясь за столбик крыльца, кое-как преодолел низкую ступеньку, на которой до этого сидел, и побрел в дом. В темных сенях он, как обычно, задел пустое ведро, и то с жестяным грохотом откатилось в дальний угол. Привычно ругнувшись, Дымов переступил высокий порог, нашарил на бревенчатой стене архаичный выключатель и включил свет. Под низким потолком вспыхнула голая, засиженная мухами лампочка на грязном витом шнуре. Шнур был древний, в растрепавшейся матерчатой оплетке. Изоляция на нем давным-давно пересохла и растрескалась; Дымов подозревал, что в один прекрасный день вся эта халупа сгорит, как кучка сухих щепок, в результате неизбежного короткого замыкания в электропроводке, но сейчас это трогало его даже меньше, чем обычно: чему быть, того не миновать. Жизнь представлялась ему бесконечной чередой бессмысленных неприятностей; одной больше, одной меньше — какая, в сущности, разница?

В доме царил кавардак. Судя по всему, находясь в отключке, Александр недурно провел время — разумеется, с точки зрения человека, чудящего в режиме автопилота.

Некоторое время он стоял, слегка покачиваясь, в дверном проеме и с тупым любопытством обозревал следы учиненного в беспамятстве разгрома. У него даже мелькнула мысль, что, пока он трупом валялся на переднем сиденье своих «Жигулей», в доме побывали посторонние — воры, например, а то и просто подростки из соседней деревни, у которых энергии во все времена было больше, чем мозгов. Впрочем, и те и другие наверняка не упустили бы случая свистнуть красовавшийся на самом видном месте ноутбук и нераспечатанный блок дорогих сигарет, лежавший на подоконнике.

По-стариковски шаркая ногами, поминутно спотыкаясь о разбросанные по полу вещи, Александр подошел к столу и взял с подоконника сигареты. Он надорвал целлофановую обертку блока, вскрыл картонную коробку, вынул первую подвернувшуюся под руку пачку и вдруг замер, осененный неожиданной мыслью — вернее, не мыслью, а вопросом, на который, при всей его простоте, никак не мог ответить.

Вопрос был такой: откуда в доме взялись сигареты?

При всей кажущейся нелепости, вопрос был далеко не праздный. Александр хорошо помнил все, что было с ним до начала вчерашней попойки, и вот этот свеженький блок дорогих американских сигарет в его воспоминаниях отсутствовал. Да, перед тем как отправиться в поселок на почту, он обнаружил, что у него кончается курево; да, обычно он курил именно этот сорт сигарет — «Давыдов» — и именно их собирался приобрести в деревенском магазине, где пахло бочковой селедкой и резиновыми сапогами и где ситцевые платьица и драповые пальто соседствовали с сельскохозяйственным инвентарем, канистрами для бензина и окаменевшими шоколадными конфетами. Он отчетливо помнил этот магазин — помнил, как покупал выпивку и как спросил у пожилой продавщицы в грязном белом халате (помнится, ему тогда показалось, что отвратительный запах селедки исходит именно от этого халата, а точнее, от покрывавших его коричневых пятен), почему на витрине не видно «Давыдова». Ему пришлось долго объяснять, что такое «Давыдов», потом он оборвал свои объяснения на полуслове и купил пачку ностальгической «Лайки», потому что сообразил: раз эта старая вешалка понятия не имеет о том, что «Давыдов» — это марка сигарет, значит, она их сроду в глаза не видела и говорить с ней на эту тему бесполезно. Он решил тогда, что ему хватит и «Лайки», — не шикарно, но перебиться можно — и купил эту «Лайку». Вернулся, побрякивая бутылками в сумке, к машине, распечатал пачку, закурил и поехал к себе, сюда, и уже по дороге напился до полной отключки. И, придя в себя четверть часа назад, он выкурил последнюю сигарету из той пачки — ее отвратительный, отдающий сушеным навозом привкус до сих пор чувствовался во рту.

Да, как покупал пиво, водку и пачку «Лайки», он помнил отчетливо, а вот откуда в доме взялся целый блок «Давыдова», хоть убей, не помнил. Воры подбросили? Ха-ха, очень смешно…

Он распечатал пачку, сунул в зубы сигарету и закурил, забыв о тошноте. Сигарета была самая настоящая — он чувствовал на губах упругую округлость фильтра, вдыхал ароматный дым, несущий с собой строго отмеренные дозы никотина, смол и прочей канцерогенной дряни. И сигарета, и пачка, и только что распечатанный блок, из которого он эту пачку достал, — все было настоящее, осязаемое, не имевшее ничего общего с миражами, галлюцинациями и иными симптомами белой горячки. Если и было в этом блоке сигарет что-то загадочное, так это сам факт его появления — факт, не имевший никакого разумного объяснения.

Рассеянно дымя сигаретой, Дымов поднял перевернутый стул, присел и еще раз задумчиво оглядел поставленную вверх дном комнату. Похоже, вечером или ночью у него случился припадок настоящего буйства — счастье еще, что компьютер не расколотил, чертов алкаш…

По мере того как отступала тошнота, усиливалась головная боль. При одной мысли о том, чтобы опохмелиться, тошнота вернулась, но Александр понимал, что иного выхода нет. От таблеток в таких вот ситуациях нет никакого толку, и, если он хотел привести себя хотя бы в относительный порядок, ему было просто необходимо прибегнуть к проверенному народному средству.

Он осмотрелся — уже не просто так, а с определенной целью, — и у него второй раз за последние пять минут перехватило дыхание. Он помнил, что купил три бутылки водки и шесть банок пива «Балтика № 9», и вполне обоснованно предполагал, что выпил не больше половины этой отравы, — в противном случае он бы не проснулся. Однако то, что он увидел, заглянув под стол, опровергло его предположение.

Водочные бутылки были здесь — все три и все пустые. Одна стояла, приткнувшись к ножке стола, другая лежала на боку, а третья представляла собой кучку стеклянных осколков. Здесь же неопрятной грудой громоздились смятые пивные жестянки. Кряхтя от прилива крови к голове, Александр наклонился пониже и пересчитал их — пять штук, как одна копейка. Шестую он выпил и выбросил в окошко по дороге. Так что же, он высосал все это за один вечер?!

По всему выходило, что так оно и есть. В это было невозможно поверить, но это было: он, Александр Владимирович Дымов, создатель текстов для рекламных роликов, никогда не отличавшийся умением пить спиртное, на протяжении одного-единственного вечера ухитрился выпить чуть ли не ведро сверхкрепкого «ерша» и остаться при этом в живых.

Разгибаясь, он задел что-то ногой, и оно, это что-то, рокоча по неровному дощатому полу, откатилось в сторону. Александр отыскал этот предмет взглядом и увидел бутылку из-под хлороформа. Бутылка была пуста, пробка отсутствовала.

— Я что, и это выпил? — хрипло спросил он у пустой комнаты.

Комната, как и следовало ожидать, ничего не ответила, лишь за приоткрытым окном пронзительно и тоскливо крикнула, оповещая всех о начале ночной охоты, какая-то птица. Александр покосился в ту сторону, а потом снова наклонился, поднял медицинскую склянку и осторожно понюхал горлышко. Хлороформ давно выветрился, но посудина все еще издавала слабый химический запах, от которого кружилась голова и начинало мутить.

Дымов разжал пальцы, и бутылка со стуком упала на пол. Притертой резиновой пробки нигде не было видно. Александр озадаченно почесал в затылке. Если бы он, к примеру, невзначай сбил бутылку с полки и ее содержимое разлилось по полу, это хоть как-то объясняло бы имевший место провал в памяти. Впрочем, как раз этот провал объяснялся проще всего, стоило только заглянуть под стол и пересчитать бутылки. Да и не разлился бы хлороформ, сколько бы он ни ронял склянку: пробка, которой была закупорена посудина, просто не могла выпасть случайно, ее каждый раз приходилось вынимать с усилием… И неизвестно откуда взявшиеся сигареты. И неимоверное количество выпитого спиртного. И перевернутый вверх ногами дом, из которого при этом ничего не пропало… Случайные собутыльники? Нет, вряд ли. Случайные собутыльники вынесли бы из дома все, кроме стен, а тут даже компьютер уцелел…

Он тупо уставился на темный монитор, и тут у него вдруг словно глаза открылись. На панели ноутбука горела, подмигивая, зеленая контрольная лампочка; из недр темно-серого пластмассового чемоданчика доносился едва слышный шуршащий гул — компьютер работал, бормотал что-то себе под нос в режиме ожидания, из чего следовало, что, находясь в бессознательном состоянии, Александр им пользовался.

Он протянул руку и положил ее на удобно выгнутую спинку компьютерной мыши. Это оказалось неожиданно сложным делом. Его внезапно обуял страх перед тем, что он мог увидеть на экране. Бог знает, что он мог натворить, пребывая в отключке! Например, стереть файл с рассказом или…

Он не знал, что еще может скрываться за этим «или»; более того, его вдруг охватило острое желание выключить компьютер, даже не взглянув на экран, — просто опустить крышку и вырвать вилку из розетки. Разумеется, потом ему все равно придется узнать, что он тут натворил за ночь, но это будет потом, когда он придет в себя, успокоится и разберется с другими, более насущными проблемами. Например, откуда в доме взялись сигареты…

Сигарета, которую он курил, напомнила о себе, уронив ему на колени столбик пепла. Дымов вздрогнул; ладонь, сжимавшая мышь, дрогнула, и экран ноутбука мгновенно озарился белым светом. На белом фоне чернели рваные строки. Дымов сразу увидел, что это не рассказ — видимо, находясь в отключке, он вовсе не перечитывал написанное, а что-то писал. По неизвестной причине ему было страшно это читать, но он взял себя в руки, раздавил окурок об угол стола, немедленно закурил новую сигарету и стал читать.


«Мысль изреченная есть ложь?
Это мы еще посмотрим.
Все, что делается на свете, записано в Книге Бытия. Означает ли это, что все написанное должно совершиться?
Никому не верить на слово. Даже себе. Слова ничего не значат, значение имеют только поступки.
Сказано — сделано».


И все. Дымя сигаретой, Александр хмуро смотрел в мерцающий экран, пытаясь понять, что означает весь этот бред. Вероятнее всего, ничего. Это выглядело просто как обрывки мыслей, которые ему зачем-то приспичило занести в бесстрастную память компьютера, которая, как и бумага, стерпит все. Но в этом наборе отрывистых, незаконченных фраз ему чудился какой-то зловещий смысл, и чем дольше Александр смотрел на экран своего портативного компьютера, тем крепче становилась его уверенность в том, что этой ночью он сотворил нечто ужасное — что-то черное, атавистическое, выходящее за рамки его собственных представлений о себе самом.

Он уже протянул руку, чтобы стереть написанную в беспамятстве зловещую чушь и выключить компьютер, но тут взгляд его упал на мерцавшие в уголке экрана цифры, означавшие дату и время. С этим индикатором явно что-то было не в порядке, но Дымов далеко не сразу понял, что именно. А когда понял, волосы у него на голове поднялись дыбом и он до боли закусил нижнюю губу.

Если верить электронному календарю — а не верить ему у Александра не было ни малейших оснований, — его попойка началась вовсе не вчера, а позавчера. Следовательно, он где-то потерял не сутки, а почти двое и, судя по некоторым признакам, прожил это время весьма насыщенно. Например, разгромил собственное жилище, выпил неимоверное количество спиртного, вынюхал целую бутылку хлороформа и, похоже, смотался куда-то за сигаретами — как был, без памяти, повалился за руль, включил мотор и поехал… Куда? Да уж, наверное, не в деревню, где этих сигарет заведомо не продавали. В райцентр, надо полагать, поехал. Да, почти наверняка в райцентр, потому что до Москвы он бы в таком состоянии просто не добрался — или бы погиб на дороге, или угодил бы в лапы ментам.

Он еще раз перечитал строки, видневшиеся на экране компьютера, и перевел взгляд на открытое окно, ощущая, как по спине ползают зябкие мурашки. Там, за окном, уже почти стемнело, но в последних отблесках догорающего за лесом заката ему были отлично видны распахнутые настежь ворота старого сарая, за которыми чернела непроглядная, почти потусторонняя тьма. Борясь с собой, он смотрел в эту тьму минуты две, а потом все-таки не выдержал и отвел взгляд.

Он никак не мог понять, почему вид открытых ворот сарая вызывает в его душе такой черный, ледяной, ничем не объяснимый ужас.

* * *

Юрий открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, мучительно пытаясь сообразить, почему постель под ним такая жесткая, откуда в ней столько стекла и где, в какой компании, он ухитрился заработать такое жестокое похмелье. Голова у него буквально разламывалась на части, а пуще боли Юрия донимало монотонное металлическое стрекотание, раздававшееся, казалось, прямо внутри раскалывающегося на куски черепа.

Прошло еще какое-то время, прежде чем он сообразил, что это раздражающее стрекотание издают его собственные часы. Часы, как им и полагалось, находились на левом запястье, а запястье пребывало в непосредственной близости от левого же уха — лежало на замусоренном, усеянном острыми осколками зеленого бутылочного стекла линолеуме с рисунком, имитирующим узорчатую каменную плитку. Скосив глаза, Юрий увидел, как секундная стрелка неутомимо бежит по циферблату. Она успела сделать полтора круга, прежде чем в глазах у него перестало двоиться и он сумел разглядеть, который час. Было что-то около половины второго — судя по освещению, ночи, а не дня.

Освещение было искусственное — желтоватый, рассеянный, болезненно слабый свет затененной чем-то электрической лампочки. Он лежал на полу четким косым треугольником, разрезавшим густую ночную тень, и в этом светлом треугольнике поблескивала средних размеров лужа прозрачной воды, на поверхности которой плавала парочка случайных соринок.

О том, чтобы повернуть или, боже сохрани, поднять голову, Юрию даже не думалось. Он просто скосил глаза, пытаясь определить источник света, и голова отозвалась на это движение такой вспышкой боли, словно внутри черепа взорвалась граната Ф-1. Глаза скрипели, как несмазанные шарниры, поворачиваясь в глазницах, к горлу горячей волной подкатила тошнота такой неимоверной силы, что Юрий даже испугался: до сих пор ему как-то не приходилось блевать, лежа на полу, и он не хотел пробовать, каково это.

Награда за мучения не заставила себя долго ждать: он увидел полуоткрытую дверь старенького, облупленного холодильника «Саратов», откуда падал свет слабенькой лампочки, понял, что лужа натекла из оттаявшей морозилки, и немедленно как приз за мужество и сообразительность воспоминания о событиях минувшего вечера проступили в мозгу, будто изображение на опущенной в проявитель фотобумаге.

Юрий застонал — не от боли, а от жгучего стыда и злости на собственную тупую самоуверенность. Он бродил по чужой квартире, как хозяин, уверенный, что затаившийся здесь взломщик забился в темный уголок и дрожит от страха в ожидании неминуемой расправы. Возможно, взломщик действительно боялся его и даже, может быть, дрожал, но события показали, что Юрий сильно его недооценил: парень начал действовать первым, умело воспользовавшись допущенной Юрием ошибкой. Он не стал сидеть скорчившись за креслом в гостиной, а сразу же, как только Филатов повернулся к нему спиной, покинул укрытие и, выражаясь на жаргоне военных летчиков, сел на хвост своему противнику. Когда Юрий вышел на балкон, этот тип имел отличную возможность запереть его там. Однако это была бы полумера: обнаружив, что угодил в ловушку, Юрий мог воспользоваться пожарной лестницей, высадить стекло или просто поднять шум, заорав на весь микрорайон: «Держи вора!» Еще он мог вызвать милицию по мобильному телефону; как бы то ни было, взломщик даже больше, чем сам Юрий, был заинтересован в соблюдении тишины и потому не стал запирать дурака на балконе, а дождался его в кухне, ослепил «черемухой», огрел по голове бутылкой, а потом окончательно вырубил какой-то дряныо, применяемой, судя по всему, для наркоза, — эфиром каким-нибудь или хлороформом…

Замычав от унижения, Филатов уперся ладонями в пол и заставил себя сесть. Голова у него закружилась, но все почти сразу прошло — естественно, кроме тупой боли в затылке, являвшейся, скорее всего, следствием удара тяжелым «фаустом» из-под шампанского, кривые осколки которого во множестве валялись вокруг. Осторожно пощупав затылок, Юрий обнаружил там здоровенную гулю, декорированную твердыми завитками заскорузлых, слипшихся от крови волос. Он ни на мгновение не усомнился в том, кто оставил ему этот «подарочек». Подкрадываться к людям со спины и бить их по затылку чем-нибудь тяжелым — кажется, это была фирменная манера длинноволосого Саши, непризнанного литературного гения и отвергнутого воздыхателя Ники Воронихиной.

— Сукин сын, — вяло выругался Филатов, и собственный голос показался ему чужим и незнакомым.

Он попытался подобрать под себя ноги, и правое колено пронзила острая вспышка боли. «Ничего себе! — возмутился Юрий, разглядывая торчащий из почерневшей от крови штанины джинсов кривой осколок стекла. — Хорошо, что сухожилие не задел, сволочь».

Заранее морщась, он ухватил скользкую стекляшку двумя пальцами и рывком вытащил из ноги, как занозу. Из пореза выступила свежая кровь, но ее было не очень много — очевидно, почти все, что должно было вытечь через эту дырку, уже вытекло.

Он снова посмотрел на часы. Было тридцать семь минут второго. Радио уже замолчало, и вообще в доме царила мертвая тишина, нарушаемая только негромким журчанием воды, льющейся из неисправного бачка в туалете. Юрий припомнил, что явился сюда где-то около половины десятого вечера, как раз перед началом очередного бразильского сериала, который крутили по телевизору уже вторую неделю. А по голове он схлопотал, самое позднее, в десять — ну, может быть, в начале одиннадцатого. Получалось, что без памяти он провалялся, самое меньшее, три — три с половиной часа, и за все это время его никто не потревожил.

«Дуракам везет, — подумал Юрий. — Мог проснуться на нарах, а мог и вовсе не проснуться…»

Подумав еще немного, он пришел к выводу, что его нынешнее положение говорит о многом — в частности, о том, что Ника, хоть и попала в серьезную передрягу, все-таки до сих пор жива. В противном случае тому, кто рылся в ее вещах и угостил Юрия бутылкой по черепу, не было никакого резона оставлять его в живых — его, единственного человека, который мог догадываться, куда исчезла Ника. Но взломщик — Юрий по-прежнему считал, что это был волосатый литератор Саша, — предпочел обойтись полумерами, просто вырубив человека, которого, как ему казалось, имел все основания ненавидеть. И при этом не стал звонить в милицию из ближайшего телефона-автомата: дескать, по такому-то адресу обезврежен опасный домушник, приезжайте и грузите. Да оно и понятно: как ни относись к милиции, не одни же дураки там работают! Ну, пересчитали бы Юрию еще разок кости, но ведь потом все равно разобрались бы, что к чему, и начали бы искать некоего волосатого писателя, до смерти надоевшего, наверное, редакторам московских литературных журналов…