– Тошниловка, – коротко ответил Арцыбашев. – Тараканья дыра, но готовят так, что пальчики оближешь. Только на этом и держатся, а так…

Он не договорил, потому что снова появилась официантка и принялась сервировать столик. Сервировка действительно была весьма условной, но Юрия это вполне устраивало: он не имел ни малейшего желания мучиться, припоминая тонкости этикета, которых никогда не знал.

Чтобы скоротать время, они закурили, и Арцыбашев снова принялся нести какую-то околесицу. Слушать его было приятно, поскольку трепался он, как всегда, умело и даже интересно. Но это было не то, ради чего он притащил Юрия в эту забегаловку.

Юрий уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться, что все это значит, но тут принесли их заказ: салаты и запеченное в горшочках мясо с грибами. Мясо испускало гипнотический аромат, противостоять которому не было никакой возможности, и Юрий как-то сразу вспомнил, что уже несколько месяцев питается от случая к случаю и всухомятку.

Разговор на время прервался, а когда вилка в руке Юрия заскребла по дну горшочка, в кафе вошел еще один посетитель.

* * *

Посетителей было двое, но второй, накачанный амбал лет двадцати пяти с круглой румяной ряшкой, поросячьими глазками и прической того фасона, который предпочитают омоновцы и их подопечные, настолько терялся на фоне своего спутника, что с первого взгляда было ясно: это телохранитель.

Зато его спутник был способен привлечь к себе внимание где угодно. Это был стройный и осанистый пожилой мужчина с благородной, уложенной седой шевелюрой, одетый так, что франтоватый Цыба рядом с ним казался похожим на ряженое пугало. Лицо у этого пожилого господина было длинное, породистое, гладко выбритое. Немного портил его разве что сильно скошенный назад черепаший подбородок, но эта деталь растворялась на фоне общего утонченно-возвышенного облика настолько, что почти не бросалась в глаза. Нечего и говорить о том, что держался этот персонаж с подобающей величественностью, и во взгляде, которым он окинул интерьер заведения, сквозила плохо замаскированная брезгливость.

Увидев его, Цыба встрепенулся. Торопливо пробормотав: “Посиди здесь, старик. Закажи себе что-нибудь, я сейчас. – ”, он вскочил, чуть не опрокинув столик, и устремился навстречу пожилому джентльмену. При его приближении мордатый качок напрягся, но пожилой что-то властно сказал ему, и качок расслабился, как сторожевой пес, которому скомандовали “Назад!”.

Пожилой джентльмен благосклонно улыбнулся Цыбе и протянул для пожатия сухую узкую ладонь с идеально ухоженными ногтями. Юрий заметил, что, несмотря на свою недавнюю торопливость, Арцыбашев теперь держится с непривычным достоинством, явно пытаясь быть на равных с собеседником. Обменявшись рукопожатием, они уселись за угловой столик, прогнали прибежавшую официантку и принялись о чем-то неслышно беседовать вполголоса.

Качок уселся в сторонке и сразу же принялся сверлить Юрия тяжелым подозрительным взглядом. “Эге”, – подумал Юрий. Ему вдруг захотелось показать качку кукиш или что-нибудь похлеще и посмотреть, что из этого выйдет, но вместо этого он приветливо улыбнулся и вернулся к прерванной трапезе.

– Отличная погода! – в обычной своей развязно-почтительной манере говорил тем временем Арцыбашев. – Обожаю май, особенно конец мая! Все такое свежее, зеленое… И на бирже все спокойно. Не жизнь, а возвращенный рай! Хотя проблем, конечно же, тоже хватает.

Пожилой собеседник Цыбы неторопливо вынул из кармана пиджака блестящий портсигар, со щелчком откинул крышку и принялся водить над ним рукой, придирчиво выбирая сигарету. Арцыбашев подавил в себе мгновенно возникшее желание привстать и заглянуть в портсигар, чтобы посмотреть, что он там ищет. Неужели между двумя одинаковыми сигаретами есть какая-то разница?

– Право же, Евгений Дмитриевич, – негромко сказал пожилой, решив наконец сложную проблему выбора и захлопнув портсигар, – ваши наблюдения погодных условий и обстановки на бирже в высшей степени интересны и поучительны, но я предпочел бы обойтись без преамбулы.

Если бы адвокат Шубин был жив и мог присутствовать при этом разговоре, то при этих словах пожилого господина он непременно испытал бы самые неприятные ощущения. Шубин, однако, был мертв уже четвертые сутки, а Арцыбашев в ответ на слова своего собеседника лишь улыбнулся, демонстрируя свое полное согласие с услышанным.

– Что ж, – сказал он, – значит, перейдем к амбуле.., простите, это была шутка.

– Это моя любимая шутка из вашего репертуара, – сказал пожилой. – Признаться, я цитирую ее при всяком удобном случае.

– Благодарю вас, – сказал Арцыбашев, хотя м не совсем понял, комплимент это был или оскорбление. Ему было не до тонкостей, поскольку дело наклевывалось выгодное. – Итак, Арчибальд Артурович, я ознакомился с вашим предложением. Точнее, меня ознакомили. Должен признаться, я был несколько озадачен. Дело это непростое, существует масса технических сложностей и, как это ни прискорбно, бюрократических формальностей…

Арчибальд Артурович выудил из кармана хромированную зажигалку и крутанул колесико. Фитиль вспыхнул, и пожилой собеседник Цыбы погрузил кончик сигареты в голубоватое пламя.

– Вам указали размер комиссионных? – спросил он, глядя на Арцыбашева поверх зажигалки.

– Разумеется. Это очень щедрое предложение, но…

– Хорошо, я добавлю два процента.

– Бог мой, Арчибальд Артурович! Да разве я это имел в виду? Мы с вами знакомы сто лет, и я в мыслях не держал доить.., ах, простите! – набивать цену.

– В самом деле? Что же вы имели в виду, говоря о технических сложностях?

– Понимаете, у нас. – Впрочем, вы правы. Вас это совершенно не касается. Вы – клиент, а единственное, что требуется от нашего клиента, – это обратиться к нам. Так вы сказали, еще два процента?

– Это весьма солидная сумма, – веско заметил Арчибальд Артурович. – Весьма! И потом, вы абсолютно ничем не рискуете. Эти деньги чисты, как дыхание младенца. Единственная причина, по которой я обратился к вам, – это желание получить гарантии из уст знакомого мне и уважаемого мной человека.

– Вы можете быть совершенно спокойны, – заверил его Арцыбашев. – Все деньги до последнего цента будут незамедлительно выплачены по первому требованию.

– Наличными, – уточнил Арчибальд Артурович.

– Наличными? О, разумеется, наличными! – после коротенькой заминки ответил Арцыбашев. Как ни коротка была эта заминка, она не ускользнула от внимания Арчибальда Артуровича. Он слегка нахмурился, глубоко затянулся и вдруг без всякой видимой связи с предыдущим разговором сказал:

– Вы слышали, какое несчастье приключилось с нашим Андреем Валентиновичем?

– С Шубиным? – переспросил Арцыбашев. – Нет, не слышал. Его не было позавчера на корте, и я решил, что он захворал. Неужели что-то серьезное?

– Серьезнее некуда, – похоронным тоном сказал Арчибальд Артурович. – Его нашли в какой-то глухой деревне прикованным к кровати и буквально изрезанным на лоскуты… Какие-то мерзавцы пытали его: вырезали глаза, гениталии… У меня есть знакомый на Петровке, он говорит, что зрелище было кошмарное. Он признался мне по секрету, что его, полковника милиции, бывалого человека, буквально вывернуло наизнанку. Едва успел выскочить на улицу. Ужасно, не правда ли?

Арцыбашев заметно побледнел и затравленно огляделся по сторонам. Дело принимало скверный оборот. Лощеный Арчибальд Артурович, джентльмен до мозга костей, постоянный партнер по теннису и милый, интеллигентный собеседник внезапно повернулся неизвестной ранее стороной. Вряд ли то, что он только что рассказал, было простой сплетней. А если не сплетня, то что же это? Неужели угроза? Арчибальд Артурович – бандит? Ох, не смешите!.. Но откуда в таком случае могли взяться эти четыре миллиона? И к чему тогда эта кошмарная история про Шубина?

– Помилуйте, Арчибальд Артурович, – пролепетал он, – все это, конечно, ужасно, но.., какое отношение это имеет к предмету нашего разговора?

– О, ни малейшего, – быстро ответил Арчибальд Артурович. – Просто вспомнилось вдруг ни с того ни с сего.

– Уф, – Арцыбашев немного натянуто рассмеялся, – а мне почудилось почему-то, что вы имели в виду нечто вполне определенное.

– Ни в малейшей степени, голубчик. Ни в малейшей степени. Хотя сейчас такое беспокойное время, что никто ни от чего не застрахован. Да вы и сами это прекрасно понимаете, иначе не обзавелись бы таким внушительным телохранителем.

– Это? – Арцыбашев украдкой оглянулся на столик, за которым сидел Филатов. Юрию уже принесли кофе, и он неторопливо потягивал его, пристально разглядывая телохранителя Арчибальда Артуровича. Левый глаз у него был слегка прищурен, словно он смотрел на мордастого качка через прицел автомата или окуляр микроскопа. Филарет развлекался. – Это просто знакомый. Случайно встретились, ну, он и увязался.

– А вы не смогли отвязаться, – с вопросительным оттенком уточнил Арчибальд Артурович.

– Не смог или не захотел – какая разница? Время беспокойное, вы сами сказали. Вы ведь тоже явились со знакомым. И потом, беспокоиться вам не о чем. Он не в курсе, и никто его не собирается ни во что посвящать.

– Почему? – неожиданно заинтересовавшись, спросил Арчибальд Артурович.

– Потому что он дурак, – с невольным вздохом ответил Цыба.

Арчибальд Артурович грустно покивал головой.

– Да, – сказал он, – это бывает. Я где-то слышал, что в организме каждого человека существует тончайшее, скрупулезно выверенное равновесие между интеллектом и физическим развитием. Как только начинают расти мускулы, немедленно ссыхаются мозги, и чем толще бицепсы, тем тверже лоб… Это ерунда, конечно, о иногда мне кажется, что в этом что-то есть.

– Несомненно, – поддакнул Арцыбашев, довольный, что разговор ушел от скользкой темы. Теперь он клял себя за то, что испугался завуалированной угрозы старого мерзавца. Нельзя было поддаваться, надо было делать вид, что ничего не понял, ужасаться кровавым подробностям и ничего не понимать. Тогда Арчибальду пришлось бы либо открыться пошире, либо отступить несолоно хлебавши. А теперь он может с чистым сердцем праздновать победу…

– Если мы договорились, я, пожалуй, покину вас, – связал Арчибальд Артурович. – Ваш знакомый явно соскучился и, как мне кажется, в данный момент занят тем, что старательно провоцирует моего.., гм.., знакомого. Мне бы очень не хотелось, чтобы они подрались. Они скрепили сделку рукопожатием и разошлись. Арчибальд Артурович, не оглядываясь, двинулся к выходу.

Его “знакомый” вскочил и заторопился следом. Арцыбашев вернулся к своему столику и встретился глазами с вопросительным взглядом Юрия.

– Занятный старикан, правда? – спросил он, усаживаясь.

– Гм, – только и ответил Юрий. Арцыбашев, слегка смутившись, взял свою чашку, отхлебнул кофе и скривился.

– Остыло, – пожаловался он.

– Ты удивлен? – съязвил Юрий.

– Ты что, обиделся? Пойми, старик, мне нужно было с ним поговорить. Это просто редкостная удача, что мы встретились именно здесь и сейчас. Старик собрался уезжать, а он был мне срочно нужен. Ну упустил бы я его, и что потом?

Взгляд у него был очень ясный, как всегда, когда он врал. Юрий очень хорошо помнил эту его особенность, а вот дружище Цыба, похоже, забыл, что они знакомы не первый день, и решил обвести его вокруг пальца.

– Брось, Женька, – сказал Юрий. – Я же вижу, что ты врешь, только не понимаю зачем. Сказал бы прямо: у меня деловая встреча, один идти боюсь Зачем было ломать комедию?

Арцыбашев вздохнул и с сокрушенным видом почесал согнутым указательным пальцем проклюнувшуюся на темени лысину.

– М-да, – смущенно сказал он. – Вот черт, как неловко вышло. – Ты прав, конечно. Извини. Я просто отвык от того, что можно подойти к человеку и прямо сказать, что тебе от него надо… Нынче все умные стали.

– Один я дурак, – закончил за него Юрий.

– Один ты дурак, – согласился Арцыбашев. – И это приятно.

– Ну да?! Ты вот что мне скажи, умник. С того самого дня, как мы с тобой встретились, я только и слышу: дурак, дурак… То от тебя, то от.., других. – Он хотел сказать “от Алены”, но в последний момент что-то заставило его запнуться и изменить конец фразы. – Так вот ты мне скажи: это оскорбление или диагноз?

– Честно? – после паузы спросил Арцыбашев.

– Если ты вообще на это способен.

– А ты еще и козел, оказывается, – проворчал Арцыбашев. – Если честно, то “дурак” в твоем случае – это, скорее, комплимент. Просто мы разучились говорить друг другу комплименты. Ну, вот что бы ты подумал, если бы я сказал тебе – так, между делом, в разговоре, – что ты порядочный, честный и принципиальный человек?

– Я бы решил, что ты белены объелся, – без колебаний ответил Юрий.

– Вот именно. А между тем это чистая правда, причем правда такого сорта, что пройти мимо нее молча просто не получается. Вот и приходится подыскивать синонимы.

– Да пошел ты, – проворчал Юрий.

– Сам ты пошел. Ты обладаешь уникальными свойствами, как какой-нибудь телепат или, скажем, бородатая женщина. Только бородатая женщина на своем уродстве гребет бешеные бабки, а ты со своей честности имеешь дырки во всех карманах. Это не правильно.

– Правда?! – язвительно изумился Юрий. – Так надо же жаловаться, в газеты писать, в приемную Президента! Почему-де меня, такого честного, не ценят?

– Тьфу ты! – разозлился Арцыбашев. – Ты дашь мне договорить или нет?

– Договаривай на здоровье, только перестань нести ахинею.

– Изволь. Я, как тебе известно, работаю в банке. Недавно нам пришлось уволить одного инкассатора – оказался нечист на руку. Вороватый инкассатор – звучит как “сладкая селедка”, правда? В то же время “честный таксист” – это, извини меня, напоминает начало анекдота.

Он замолчал, сосредоточившись на раскуривании сигареты. Некоторое время Юрий ждал продолжения, но его не последовало. Арцыбашев курил, с праздным видом вертя головой во все стороны.

– Ну? – не выдержав, спросил Юрий.

– Что – ну? Я все сказал, теперь слово за тобой.

– Я так понял, что это предложение?

– А тебе нужно отпечатанное золотом на мелованной бумаге приглашение в обрамлении свежесрезанных роз? Эта работа как раз для тебя. Таскать при себе чужие деньги и не запустить в них лапу могут многие, но вот как следует дать по рукам тому, кто захочет эти деньги отобрать, – это может далеко не каждый. Как правило, человек не крадет просто потому, что боится наказания, а боится он потому, что привык бояться, – хил, слаб, забит… Такая честность хуже любого воровства, потому что, переменись обстоятельства, и такой человек начинает озверело грести под себя. Меня, мол, всю жизнь топтали и обирали, зато уж теперь-то я оторвусь по полной программе… Ты – совсем другое дело. Кстати, как ты стреляешь?

– Более или менее, – рассеянно ответил Юрий. Предложение Арцыбашева поставило его в тупик. С одной стороны, какая разница – инкассатор или таксист? С другой – в этом предложении ему чудилось что-то заманчивое. “А может быть, – подумал он, – я просто привык к риску, как нюхач к своему кокаину?\"

– Ас чего ты взял, что я – это другое дело? – спросил он. – Мы же почти двадцать лет не виделись. Может, я только и жду, когда у меня появится возможность схватить в охапку мешок с деньгами и задать стрекача?

Арцыбашев раздраженно сбил пепел с кончика сигареты в пустую тарелку.

– Откуда надо, оттуда и знаю, – сказал он. – Конечно, люди меняются. И ты изменился. Но… Знаешь, я сейчас вдруг подумал о твоих родителях. Какие же они, в сущности, были молодцы, раз сумели вколотить в тебя эту самую порядочность до самых печенок. Обычно она как обертка – держится до тех пор, пока у человека не появляется первая возможность безнаказанно украсть. А у тебя она не снаружи, а внутри. Правда, со стороны родителей было довольно жестоко обрекать своего единственного ребенка на нищету, но радуйся: у тебя есть я! Я тебя, дурака, вытащу, в люди выведу™ – Воровать научу, – подхватил Юрий.

– Молчи, скотина. Тебя научишь… Легче медведя азбуке научить. Ты пойми, что инкассатор – это лишь первая ступенька. Главное – зацепиться за место, войти в систему. Конечно, до самой старости таскать мешки с чужими бабками – это не дело. Учиться пойдешь, куда тут деваться. Твое военное образование в нашем деле – извини-подвинься… Выучишься заочно и начнешь потихонечку шагать вверх по лестнице. Я тебе помогу, где надо подтолкну, где надо – прикрою, словечко замолвлю-. Ну, не собираешься же ты до самой пенсии баранку крутить!

Он замолчал и принялся усиленно дымить сигаретой. Юрий почесал переносицу, вздохнул и тоже закурил.

– Звучит заманчиво, – выдавил он из себя наконец. – И вообще, спасибо за заботу. Нет, ты не кривись, мне действительно приятно. Ты прав, наверное. Что-то я совсем заблудился… Знаешь что? Давай я подумаю и тебе позвоню.

– Угу, – Арцыбашев печально кивнул головой, – ты позвонишь… В общем, как знаешь. Имей в виду, что место для тебя я смогу держать не больше двух недель. Девушка!

Подошла официантка. Арцыбашев расплатился, сунул в карман сигареты и встал.

– Тебя подвезти до дома?

– Спасибо, я пройдусь. Подышу воздухом, подумаю… Они расстались перед входом в кафе. Черный “ягуар” укатил, на прощанье фыркнув глушителем, и в этом звуке Юрию почудилось осуждение.

Перед тем как повернуть за угол, Арцыбашев посмотрел в зеркало заднего вида и увидел высокую фигуру в потертых джинсах и голубой рубашке, медленно шагавшую по тротуару в сторону Нового Арбата.

– Дурак, – сказал он вслух. На светофоре включился желтый, Арцыбашев выжал сцепление, плавно тронулся с места и поехал в банк, думая о делах.

Глава 8

Жалюзи на окнах были закрыты, и солнце, пробиваясь в узенькие щели, заливало кабинет желтоватым полусветом, похожим на тот, что бывает на дне реки или тихого лесного озера с мутноватой илистой водой. Экран компьютера мерцал цветной заставкой, кондиционер молчал, и густой табачный дым свободно клубился под потолком. На столе, как раз между массивным письменным прибором и плоской темно-серой пластмассовой коробкой факса, поблескивала квадратная бутылка с косо наклеенной красной этикеткой. Янтарной жидкости в ней оставалось меньше чем наполовину, но хозяин кабинета не был пьян. Он всегда держал в сейфе заветную бутылку “Джонни Уокера” и доставал ее оттуда всякий раз, когда ему требовалось что-нибудь всесторонне обдумать. Он думал, изредка смачивая губы виски, и, как правило, это ему помогало. Разумеется, такая мизерная доза на самом деле не могла послужить стимулятором. Это было скорее суеверие, но если способ неизменно срабатывал, Евгений Арцыбашев не видел никакой необходимости от него отказываться.

Поводов для размышления у него было множество. Когда первый испуг, вызванный неожиданным поворотом в разговоре с Арчибальдом Артуровичем, понемногу прошел, Арцыбашев поймал себя на том, что уже начал что-то прикидывать, примеряясь к резко изменившейся обстановке. Он не был особенно шокирован, узнав, что отныне ему придется иметь дело с опасными партнерами. В этой жизни все относительно, и у понятий добра и зла весьма размытые грани. На самом деле даже на экране черно-белого телевизора мы наблюдаем массу оттенков серого цвета, в таком случае что уж говорить о реальной жизни! Сделки с дьяволом не заключаются в одночасье и, как правило, не являются результатом волевого решения. К ним постепенно приводят длиннейшие, замысловато переплетенные и запутанные цепочки причин и следствий, и тот, кто заключил подобную сделку, даже не всегда знает об этом. Разница между умным человеком и клиническим идиотом заключается в том, что идиот, узнав, во что вляпался, начинает метаться и паниковать, торопясь навстречу неминуемой гибели, а человек разумный старается извлечь из своего положения наибольшую выгоду и, если представится возможность, обмануть дьявола.

Обмануть дьявола… Арцыбашев раздавил в переполненной пепельнице окурок и немедленно закурил снова. Мысль вертелась у самой поверхности сознания, но никак не давалась в руки. Пусть вертится, решил он. С ним такое случалось частенько: неуловимая тень идеи, оставленная самостоятельно развиваться в подсознании, через некоторое время выныривала на поверхность в виде готового, детально разработанного плана, ждущего внимательного рассмотрения и положительной резолюции. Сейчас в голове у Арцыбашева происходил именно этот процесс. Он чувствовал, что дьявол может быть посрамлен.

Конечно, если продолжать оперировать религиозной терминологией, Господь Бог тоже вряд ли будет доволен Евгением Арцыбашевым, но как раз это волновало Цыбу меньше всего Он никогда не был приверженцем крайних точек зрения\" его вполне устраивало положение в центре, между двумя полюсами.

Цыба забросил ногу на ногу, уперся носком ботинка в тумбу стола и, отталкиваясь от нее, стал задумчиво покачиваться в кресле, вращаясь вправо-влево. Он чувствовал, что для детального планирования маловато информации, но ему казалось, что он знает, где можно ее раздобыть.

Не переставая вращаться, он дотянулся до стакана, смочил губы жидким янтарным огнем, разлитым по бутылкам в старой доброй Шотландии, после чего снял трубку внутреннего телефона и отдал короткое распоряжение. Положив трубку, Арцыбашев стал ждать. Процесс ожидания нарушался дважды. Сначала явилась худая шлюшка из отдела работы с клиентами. У нее был какой-то вздорный вопрос, не стоивший выеденного яйца. Арцыбашев посоветовал ей выбросить из головы ерунду, легонько шлепнул по мягкому месту, которое на самом деле оказалось вовсе не мягким, а костлявым, как коровий крестец, и отправил с самыми добрыми напутствиями. Потом позвонил Воробейчик и битых двадцать минут трепал языком. В конце концов Арцыбашев потерял терпение и прямо спросил, какого дьявола ему нужно. Оказалось, что Воробейчику ничего не нужно – он, видите ли, соскучился…

Арцыбашев послал его к черту, и как раз в этот момент в дверь постучали.

– Войдите! – рявкнул Арцыбашев.

Воробейчик немедленно поинтересовался, кто к нему пришел, но Евгений бесцеремонно прервал связь.

Перегнувшись через подлокотник кресла, он дотянулся до ряда телефонных розеток справа от стола и одну за другой повыдергивал вилки из разъемов. Конечно, корпус телефонного аппарата – не единственное место, куда можно посадить “жучка”, но так Арцыбашеву было спокойнее. Сам он не утруждал себя поиском нетрадиционных ходов и комбинаций: установленные по его распоряжению “жучки” сидели именно в телефонах. Это помогало поддерживать дисциплину на рабочих местах и позволяло в любой момент времени быть во всеоружии.

– Вызывали, Евгений Дмитриевич? – спросил вошедший. Говорил он довольно развязным тоном, и “Дмитриевич” прозвучало почти как “Митрич”. Принимая во внимание последние события, в этом не было ничего удивительного: мерзавец чувствовал себя хозяином положения. Но Арцыбашев не слишком огорчался: он собирался выбить из негодяя дерьмо и точно знал, что сумеет это сделать.

– Вызывал, вызывал, – сказал он, дергая шнур последнего телефона. Его розетка была расположена дальше всех, и, чтобы дотянуться до нее, Евгению пришлось почти вывалиться из кресла, повиснув параллельно полу. Из-за этого визитер мог видеть только левый локоть хозяина кабинета, торчавший над поверхностью стола. – Присядь, есть разговор.

Вилка наконец уступила и, вылетев из розетки, с негромким стуком упала на пол. Арцыбашев с кряхтением выпрямился и принял в кресле положение, подобающее солидному бизнесмену.

Человек, которого он ждал, уже сидел в кресле для посетителей. Он был, пожалуй, ровесником Арцыбашева – один из тех, в сущности, неглупых парней, которые по тем или иным причинам пренебрегли высшим образованием и застряли во всевозможных теплых местечках наподобие торговых палаток и вестибюлей банков, раз и навсегда определив свою судьбу на ближайшую сотню лет. У них всегда все схвачено, и некоторые начальники очень любят таких подчиненных. Во всяком случае, девяносто восемь процентов личных водителей принадлежат к этой породе людей и, в полном соответствии со складом своего ума, тихо презирают и своих начальников, и все остальное человечество, полагая себя неизмеримо выше большинства живущих на свете.

– Что нового, Станислав? – для разгона спросил Арцыбашев, с вялым любопытством разглядывая коренастую фигуру гостя.

– У меня все по-старому, Евгений Митрич, – прежним панибратским тоном ответил Станислав, безотчетным жестом потирая приметный шрам на подбородке. – Наша служба и опасна, и трудна… А у вас как? Что-то вы сидите тут в потемках, и пузырь на столе…

Арцыбашев позволил себе холодно усмехнуться, глядя прямо в глаза Станиславу. Ход мыслей собеседника был ему ясен: теперь, когда более или менее выяснилось, кто такой на самом деле Арчибальд Артурович, и стало понятно, что он, Станислав, сотрудничает с этим опасным человеком и находится под его защитой и покровительством, а его официальный босс Арцыбашев неожиданно для себя оказался по уши в криминальном дерьме, этот негодяй почувствовал себя хозяином положения. Евгений словно увидел себя его глазами: сидящего в полумраке прокуренного кабинета в обнимку с бутылкой и стаканом, напуганного, присмиревшего, раздавленного… Ну, я тебя сейчас, подумал он с мстительным удовольствием.

– Пузырь? – переспросил он. – А, ты имеешь в виду бутылку. Это.., как тебе сказать… Помнишь, что Штирлиц сделал с Холтоффом?

Станиславу, или Стасу, как он сам любил себя именовать, было тридцать пять или около того, и он, как и все его ровесники, несколько раз смотрел “Семнадцать мгновений весны”. Конечно же, он помнил, и в том, как он засмеялся в ответ на странную реплику Арцыбашева, Евгений уловил нотку опасливого удивления. Арцыбашев снова усмехнулся и щелкнул клавишей настольной лампы.

Белый свет мощной люминисцентной лампы ударил Стаса по глазам, как боксерская перчатка. Он вздрогнул и зажмурился, невольно заслонившись ладонью.

– Что за шутки, командир?! – возмутился он. Арцыбашев заметил короткое незаконченное движение его правой руки к лацкану пиджака и свирепо улыбнулся. Стас работал охранником, и под лацканом, конечно же, имелась увесистая штуковина, без которой такие вот ублюдки чувствуют себя не вполне одетыми.

– Давай, давай, – сказал он, – достань эту штуку. Сделай со мной то, что ты сделал с Шубиным, недоумок.

Выпущенный им наугад снаряд поразил цель с завидной точностью. Стас отдернул руку от лацкана пиджака, словно обжегшись, и сел очень прямо.

– С каким еще Шубиным? – агрессивно спросил он. – Скотча перебрали, Евгений Митрич? Черти по углам мерещатся?

– Вот что, дружок, – сказал ему Арцыбашев, неторопливо закуривая, – мне с тобой разговоры вести некогда. Либо ты работаешь у меня, а значит – на меня, либо ты проваливаешь отсюда ко всем чертям… Лохов на рынке разводить, киоски обирать или что там еще тебе поручит твой знакомый… Только на хрен ты ему такой сдался? Ведь держит-то он тебя только потому, что ты работаешь в банке, и не просто в банке, а в охране банка. Имей в виду, приятель, я с тобой не шучу и впредь шутить не собираюсь. Мне наплевать, с кем ты дружишь и у кого подрабатываешь. Два у тебя хозяина или десять – не мое дело. Но подставлять себя я не позволю!

– Да кто вас подставляет? – проныл Стас.

– Ты, – жестко ответил Арцыбашев. – Ты меня подставил, причем по-крупному. И тебе придется это дело отработать. Иначе я подставлю тебя, и подставлю так, что в следующий раз ты увидишь небо без крупной клетки лет через десять, не раньше. Поверь, для меня это несложно. И твой Арчибальд тебя спасать не станет. Мелковат ты для этого, братец. Проще тебя шлепнуть прямо в камере, чтобы ты ненароком ментам лишнего не наболтал… Как тебе такая перспектива?

– Ничего вы не докажете, – ляпнул Стас. Арцыбашев от души рассмеялся.

– Я думал, ты умнее, – сказал он. – Я и не собираюсь ничего доказывать. Тебя просто возьмут на месте преступления.., какого-нибудь преступления. И доказывать, что ты не верблюд, придется именно тебе. Как ты думаешь, получится это у тебя?

– Что-то я ничего не понимаю, – жалобно пролепетал Стас. – Откуда ветер дует? Вроде ничего не случилось, и вдруг такой наезд… Чего я сделал-то? Подогнал вам солидного клиента, радоваться надо, а вы…

– А я не люблю клиентов, которые мне угрожают, – закончил за него Арцыбашев. – И деньги такие мне не нужны. От них кровищей за версту разит. И если мне по твоей милости приходится в этом участвовать, я хочу, чтобы у меня была полная информация о том, что происходит.

Стас немного успокоился и покачал головой, выражая вежливое сомнение.

– Информация… – сказал он. – Это такая информация, что за нее могут башку затылком вперед поставить. И мне, и вам, между прочим, тоже. И никто не будет спрашивать, что да как. Вон, Шубин… Только имейте в виду, я его пальцем не трогал!

– Но ты там был, – уточнил Арцыбашев. – Можешь не отвечать, я и так вижу, что был. Был и все видел. А может быть, даже принимал участие в веселье. Меня это не касается. Единственное, чего я хочу, это чтобы ты понял, на каком свете находишься. Ответь мне: кто такой Арчибальд?

– Арчибальд… – Стас повел плечом и криво усмехнулся. – Имечко себе придумал, старый козел… В общем, он вор.

– Это понятно, что вор, – нетерпеливо перебил его Арцыбашев. – Все мы в какой-то степени.., гм…

– Он не “гм”, – сказал Стас снисходительно. – Он настоящий вор. В законе. И бабки эти, которые он в банк положить хочет, – скорее всего, часть общака. Точно я, конечно, не знаю, но похоже на то.

– А при чем здесь Шубин? – спросил Евгений.

– А Шубин эти денежки спер… Погодите-ка… Евгений Митрич! Вы же не собираетесь…

– Нет, – поспешно успокоил его Арцыбашев, – конечно, не собираюсь. Как можно? Ты не тревожься, чудак. Извини, что я на тебя наехал… Просто так уж я устроен, что люблю точно знать, с кем и с чем имею дело в каждом конкретном случае. И еще одно. Арчибальду Артуровичу о нашей беседе знать незачем, как ты полагаешь? Тебе, прямо скажем, похвастаться перед ним нечем, так что…

– О чем вы говорите, – сказал Стас. – Я – могила. Только и вы.., того…

– Обо мне не беспокойся. Дальше этого кабинета наш разговор не пойдет.., разумеется, если ты будешь себя хорошо вести. А ведь ты будешь себя хорошо вести, правда?

Стас вздохнул, но промолчал.

– Кстати, – продолжал Арцыбашев. – Я тут просматривал твое досье… Ну, не надо так выпучивать глаза, еще выпадут ненароком… Ты же работаешь в охране, должен бы знать, что у меня свой отдел кадров. Без этого в нашем деле никак. Неужто не знал? Ну, ты даешь! Так за что тебя из армии поперли? Знаю, что доказать ничего не смогли, знаю… Только я – не военная прокуратура. Ты тогда с прокурором деньжатами поделился, вот он и “не смог” ничего доказать. Но документики остались, и свидетели до сих пор живы. То-то ты в банк устроился… Это, конечно, не дивизионная касса, но все-таки похоже, правда?

– Блин, – сказал Стас. На переносице у него выступили крупные бисеринки пота. – Да уберите вы эту лампу! Как в гестапо, ей-Богу…

– А ты думал, что можно решить все проблемы, просто стырив чей-то паспорт и приклеив на него свой портрет? – Арцыбашев снисходительно улыбнулся и погасил лампу. Стас вздохнул с облегчением. – Я тебе, дружок, не участковый мент, я не за папки с отчетностью отвечаю, а за чужие деньги. Чувствуешь разницу? Ладно, не будем о грустном. У тебя ведь была группа, насколько я помню. Где они сейчас?

Стас неопределенно покрутил в воздухе ладонью.

– Да так, – вяло откликнулся он, – по мелочи… Лохотрон крутят.., и вообще…

Арцыбашев до половины наполнил квадратный стакан из стоявшей на столе квадратной бутылки и ногтем подтолкнул его по гладкой поверхности стола в сторону Стаса. Тот вопросительно взглянул сначала на стакан, потом на хозяина, благодарно кивнул и выпил виски, как холодный чай. Евгений протянул ему открытую пачку и терпеливо держал се на весу, пока Стас ковырялся в ней слегка дрожащими пальцами, силясь ухватить сигарету.

– Ты можешь их снова собрать? – спросил он, давая охраннику прикурить.

– Зачем? – спросил тот, глядя на него поверх огня.

– Да так, – ответил Арцыбашев, со звонким щелчком закрывая зажигалку. – В общем, незачем. Просто я с детства мечтал иметь собственную гвардию, как Наполеон.

– Темните, Евгений Митрич, – сказал Стас.

– Допустим. Но я еще и плачу. Наличными. И еще одно, Стас…

– Да?

– Будь добр, произноси мое отчество полностью. Договорились?

* * *

Расставшись с Арцыбашевым, Юрий немного прошелся пешком.

Был конец мая – время, когда весна больше похожа на разгар лета. Столбик термометра перевалил за двадцатиградусную отметку, от нагретого асфальта пахло битумом и поднималось липкое марево, которое могло бы легко стать настоящим зноем, если бы не легкий ветерок, который дул вдоль улиц, шевеля салатовую листву, еще не успевшую потемнеть, запылиться и повиснуть жухлыми тряпочками в напоенном ароматами выхлопных газов воздухе. Машины проносились мимо, расталкивая теплый воздух и шелестя шинами по гладкому асфальту, по тротуарам текла густая, как кофейная гуща, людская река, просачиваясь в стоки подземных переходов и всасываясь в двери магазинов и станций метро. У лотков с мороженым и квасных бочек то и дело возникали водовороты, откуда-то волнами наплывал запах жареных цыплят и бастурмы.

Он свернул с Нового Арбата, предпочтя людской каше и горячему асфальту зеленую прохладу Бульварного кольца. Здесь, по крайней мере, ничто не изменилось, и даже старики с домино и шахматами остались на месте. В течение нескольких минут Юрий боролся с иллюзией того, что это те же самые люди, которые сидели здесь и пятнадцать, и двадцать лет назад. Впрочем, некоторые из них, вполне возможно, и впрямь проводили на этих скамейках не первый десяток лет. Кто-то из них мог даже помнить волосатого мальчишку Филарета, его приятеля Цыбу и девочку Алену, которые частенько гуляли здесь втроем. Цыба обожал подкрасться со спины к задумчивым шахматистам и во всю глотку гаркнуть: “Рыба!!!”, после чего все трое убегали, хохоча от избытка переполнявшей их энергии.

Юрий прогнал воспоминания. Менять что-либо было уже поздно. Время, когда можно было подкрадываться сзади к пенсионерам и выкрикивать глупости, безвозвратно миновало, и Алена жила теперь в огромной, похожей на антикварную лавку квартире с камином и своенравным чучелом рыцаря в сверкающих доспехах и каждый вечер встречала на пороге не какого-то абстрактного мужа, на которого Юрию было бы наплевать, а Цыбу – того самого, что пугал когда-то шахматистов вот в этом сквере…

Мимо, отделенный от Юрия витой чугунной решеткой и полосой низко подстриженного кустарника, проехал бронированный автомобиль с широкой зеленой полосой вдоль борта и с синей мигалкой на крыше. Филатов проводил его задумчивым взглядом. Сквозь тонированные стекла было не разглядеть сидевших внутри людей, но можно было не сомневаться, что они там есть – двое или трое, в полувоенной одежде, подпоясанные широкими офицерскими ремнями, оттянутыми потертыми кожаными кобурами. Люди, для которых деньги – просто груз, за сохранность которого они отвечают. Они умеют обращаться с оружием и имеют право открывать огонь без предупреждения. Они всегда рискуют и никогда не выигрывают, потому что ставки сделаны не ими…

Юрий слегка пожал плечами. Почему бы и нет? Что он умеет? Хорошо стрелять, довольно профессионально драться и сносно водить машину. Он умеет прыгать с парашютом, командовать взводом и, пожалуй, мог бы при необходимости справиться с ротой. Но это, как правильно заметил Цыба, извини-подвинься… С такими профессиональными навыками прямая дорога в бандиты.

Впрочем, почему же в бандиты? Юрий поискал глазами и почти сразу обнаружил на некотором удалении от себя рослую фигуру в сером, оснащенную всем необходимым: сержантскими лычками, резиновой дубинкой, наручниками, пистолетом и сонным выражением тяжелого лица. Рядом с этой фигурой обнаружилась еще одна. Фигуры курили и о чем-то лениво беседовали, время от времени длинно сплевывая в сторону. Юрий поморщился. Говорят, от любви до ненависти один шаг, точно так же, как от радости до горя. Снять с этих амбалов форму, отобрать у них дубинки – куда они пойдут? Понятно же, что не на завод и не в свой родной колхоз. Они же ни черта не умеют – только крутить руки и бить по почкам. Точно так же, как и некоторые отставные старлеи… Быть таксистом не так уж и плохо, и было бы совсем хорошо, если бы не клиенты. Юрий вспомнил некоторых своих клиентов и вздохнул. Наверное, Цыба все-таки прав. Нужно как-то устраиваться в этой жизни, и путь, который он предлагает, далеко не самый плохой из возможных. Вот только учиться совсем не тянет – ни капельки.

Юрий усмехнулся. Если бы он признался маме, что не хочет учиться, она бы его, конечно, поняла, но вряд ли одобрила. Впрочем, хочешь не хочешь, а учиться, видимо, все-таки придется – и на заочных курсах, про которые говорил Цыба, и вообще…

Он заметил, что свернул с Бульварного и шагает по Тверской только тогда, когда до дома Арцыбашева оставалось каких-то два квартала. Он миновал поворот, даже не повернув головы, и, невольно ускоряя шаг, пошел в сторону Белорусского вокзала и Ленинградки.

На углу Тверской и Оружейного его вывел из задумчивости резкий шорох тормозов и короткий гудок клаксона. Он поднял голову и увидел блестящий, как лакированная игрушка, ярко-алый спортивный автомобиль с откидным верхом. Сейчас верх был опущен, и ничто не мешало Юрию как следует рассмотреть водителя. У водителя были роскошные волосы цвета пшеничной соломы, модные солнцезащитные очки и, как дань традиции, прозрачный газовый шарф, трепетавший от порывов поднятого проносящимися мимо машинами ветра.

– Садись, – сказала Алена.

– Эх, прокачу? – с улыбкой спросил он.

– Плата по таксе, – немедленно подхватила она. – Такса – один руб.

Юрий подошел к машине, открыл дверцу и уселся на пружинистое сиденье, обтянутое светлой кожей, немного смущенно посмеиваясь. Он испытывал неловкость от того, что его практически застукали в двух шагах от места, где ему совершенно нечего было делать.

– Гуляешь? – спросила Алена. Спортивный автомобиль стремительно прыгнул вперед прямо от бровки тротуара, проскочил перекресток на желтый свет и, протиснувшись в крайний левый ряд, еще немного увеличил и без того самоубийственную скорость.

– Гуляю, – ответил Юрий, подавляя острое желание упереться обеими руками в переднюю панель и зажмуриться. Концы газового шарфа, с продуманной небрежностью обвивавшего шею Алены, трепетали во встречном потоке воздуха, как вымпела на корме эсминца. – У тебя прекрасная машина. Если ты поедешь еще быстрее, есть отличный шанс, что нас обоих похоронят прямо в ней.

Алена коротко рассмеялась. Этот смех напомнил Юрию смех из его сна, и он торопливо закурил, спрятавшись от ветра за лобовым стеклом.

– Я всегда так езжу, – сказала она. – Я тебе не рассказывала… У меня когда-то была такая игра: переходить дорогу, не глядя по сторонам и не меняя скорости ходьбы. Просто подходишь к перекрестку и идешь дальше как ни в чем не бывало. Глупо, конечно, но меня так ни разу и не переехали.

– А уши тебе ни разу не оборвали? – поинтересовался Юрий.

– Пару раз пробовали. Тогда, конечно, приходилось бросать игру и переходить на вторую космическую… Ты что, боишься? Не бойся, я хорошо вожу, да и машина послушная, новая…

Юрий открыл пепельницу и вдавил в нее сигарету. Курить на такой скорости было неудобно, ветер забивал легкие, срывал с кончика сигареты длинные искры и швырял их куда попало, в том числе и за шиворот.

– Постой, – сказал он. – Куда ты, собственно, едешь?

Они уже миновали Белорусский вокзал и теперь мчались по Ленинградскому проспекту. Впереди загорелся красный, Алена ударила по тормозам, и приземистая алая ракета, осев на нос, замерла у стоп-линий.

– Я тоже гуляю, – ответила Алена. – Так что можешь сам прокладывать курс. Только не просись за руль, я люблю сама.

Она смотрела прямо перед собой, и Юрий мог видеть только ее профиль, устремленный вперед, как у статуи на носу старинного корабля.

– А я не помешаю тебе.., гулять? – спросил он. На светофоре зажегся желтый. Алена бешено рванула с места, сразу обставив на старте всех возможных конкурентов. Юрий представил себе, сколько водителей сейчас провожают их взглядом, крутя пальцем у виска, и коротко усмехнулся.

– Мне невозможно помешать, когда я этого не хочу, – сказала Алена. – Если честно, я искала тебя, – добавила она, повернув к нему голову.

– Смотри на дорогу, – стараясь говорить спокойно, попросил Юрий, и она отвернулась.

– Я ехала к тебе, – продолжала она, – а потом вспомнила, что Женька тоже собирался к тебе заехать. Расстроилась, конечно. Мне его и дома хватает…

Она говорила отрывисто – скорость не располагала к плавной беседе.

– Могла бы и позвонить, – сказал он.

– Угу. Могла бы, конечно… Только у нашего Цыбы в каждом телефоне по “жучку”.., параноик чертов, феодал недоделанный… Нет, ты не думай, что он меня тиранит или в чем-то подозревает. В принципе, у нас с ним свобода и равноправие, а “жучки” – это так, привычка. Да и нет у меня от него никаких секретов.., вернее, не было.

– А теперь, значит, есть? – спросил Юрий. Оборот, который опять начал принимать разговор, ему не нравился.

– Может, есть, – сказала Алена. – А может, и нет.

– Послушай… – начал Юрий, но она перебила его.

– Нет, это ты послушай. Я же тебя насквозь вижу. Всегда видела и сейчас вижу. У тебя же внутри все трясется, когда ты со мной разговариваешь. И совершенно напрасно… Ах, мать твою!..

Последнее выражение относилось к водителю зеленого “жигуленка”, который внезапно вывернулся откуда-то сбоку, заставив Алену круто вильнуть в сторону. Позади завизжали тормоза, но удара, которого ждал Юрий, не последовало. Вместо этого там истерично и совершенно непечатно заорали в несколько глоток, но секунду спустя место инцидента осталось далеко позади. Юрий решил, что этот ржавый патриарх отечественного автомобилестроения подвернулся кстати. То, чего не договорила Алена, было легко додумать. Все это были правильные вещи, более того – они находили в его душе живейший отклик, но выслушивать их из уст Алены ему почему-то казалось не правильным. Видимо, виноват был образ старшеклассницы в расклешенных джинсах, все время проступавший сквозь черты повзрослевшей Алены.

Ослепительно сверкнув рябой от легкого ветерка поверхностью, промелькнул и остался позади канал. Юрий понял, что его везут за город, и расслабился на сиденье Он снова закурил, скорчившись за ветровым стеклом, и предоставил событиям развиваться по воле случая, а точнее – по воле Алены. В конце концов, не ему судить о том, что верно, а что нет в этой суматошной жизни, которую он, кажется, совсем перестал понимать. “Что же мне теперь, из машины выпрыгнуть?” – подумал он, косясь на спидометр, на котором стрелка плавно подползала к отметке “120”.

– Не косись, не косись, не выпрыгнешь, – сказала Алена, и Юрий понял, что она действительно видит его насквозь. – А если выпрыгнешь, то это будет такое оскорбление, что лучше тебе умереть на месте.

Юрий рассмеялся – это снова была прежняя Алена. Та самая Алена, которая однажды помогала ему отбивать болтуна Цыбу у компании каких-то заезжих отморозков. Три раза ее отшвыривали, как котенка, разбили губу, а на четвертый раз она перестала визжать и царапаться, подняла с земли обломок кирпича и с размаху звезданула по ближайшему бритому затылку. Обладатель затылка заорал, рухнул на колени, но тут же вскочил и, виляя, бросился наутек. Это послужило сигналом к отступлению, поле боя мгновенно очистилось, но Филарет еще успел отвесить кому-то хорошего пинка…

Именно тогда он поцеловал ее первый раз – прямо в разбитые окровавленные губы, и она на секунду прижалась к нему всем телом.

Это была прежняя Алена, и ему было с ней легко, несмотря на ее непрозрачные очки, гоночный автомобиль и дурацкого рыцаря с копьем. Впервые за эти бесконечно долгие дни ему было с ней легко, и в его смехе почти не осталось горечи. Алена сразу уловила эту перемену и радостно засмеялась вместе с ним.

Разделительная полоса слева слилась в расплывчатую, стремительно несущуюся мимо зеленую ленту, автомобили на шоссе, казалось, застыли в каменной неподвижности, хотя Юрий ясно видел, как бешено вращаются их колеса. Справа и слева огромными разноцветными крыльями пролетали рекламные щиты, мелькали синие планшеты предварительных указателей направления – на такой скорости на них можно было разобрать только названия, выписанные самыми крупными буквами. Потом машина начала постепенно замедлять свой самоубийственный бег, мало-помалу смещаясь к правому краю дороги, где сразу за кюветом медной с прозеленью стеной стоял сосновый бор, и наконец съехала в мягкую пыль проселка. Юрий вдруг вспомнил, что целую вечность не был в лесу.

Алена сосредоточенно вертела податливый руль, объезжая самые глубокие ямы. Приземистая машина тяжело переваливалась на ухабах, время от времени задевая днищем кочки. Тогда Юрий морщился, но Алена даже бровью не вела, и Филатов понял, что ему еще многому предстоит научиться, прежде чем он до конца постигнет смысл древнего афоризма: “Автомобиль – не роскошь, а средство передвижения”.

Они свернули еще дважды, забираясь все глубже в лес, а когда дорога под колесами окончательно превратилась в две узкие, поросшие высокой травой колеи, Алена остановила машину и заглушила двигатель.

По обе стороны дороги тихо шумела прозрачной листвой березовая роща. Впереди и сзади совсем недалеко темнели сосны, но здесь было светло от березовых стволов.

Алена сняла темные очки и небрежно бросила их поверх приборного щитка. Она повернулась к Юрию, улыбнулась и положила на его губы узкую прохладную ладонь, не дав заговорить.

– Давай помолчим, – сказала она. – Не надо ничего говорить, ты опять все испортишь. Не пытайся сбежать. Теперь я тебя никуда не отпущу.

Глава 9

– У тебя нет ощущения, что вся жизнь прошла даром? – спросила Алена, не открывая глаз.

Юрий закурил две сигареты и протянул одну ей.

– Есть, – сказал он. – У меня сейчас множество разнообразных ощущений, в том числе и это. Но все-таки не вся жизнь, наверное. Мы ведь, помнится, целовались, на свидания бегали…

– Мальчишка, – сказала Лена. – Огромный мальчишка… Что это у тебя?

– Где?

– Да вот, на груди. Только не говори, что с лестницы упал.

– А что? И упал. На гвоздь.

– А говорил, что на полковника… Врать ты не умеешь, вот что я тебе скажу. И никогда не умел.

– Я не умею?! – возмутился Юрий. – Женька же поверил!

– Женька верит всему, что может поднять его в собственных глазах. Особенно когда дело касается тебя… И потом, это еще вопрос, поверил он тебе или нет.

– Зря ты на него наговариваешь. Он так обрадовался.., и вообще, нянчится со мной, как с отпрыском королевской фамилии…

– Наговариваю? Ну, может, и наговариваю. Где ты видел жену, которая упустила бы случай поперемывать мужу кости, лежа в постели с другим мужчиной?

Бицепс, на котором лежала ее голова, вдруг сделался каменным.

– Ну, Юрка! Ну, перестань, мне же лежать неудобно. Ты стал твердый, как дерево… Нет, ну нельзя же так! Сама ситуация его не шокирует, а вот описание этой ситуации его почему-то коробит. Ты еще пойди к нему и это.., покайся.

Юрий досчитал до десяти. Она права, сказал он себе, когда счет закончился. Каменный бицепс обмяк, и Алена потерлась о него носом.

– Что-то я замерзла, – сказала она. – Некому меня приголубить, некому согреть… Не поможете, дяденька?

– А чего надо-то? – грубым голосом спросил Юрий.

– А поцеловать, – вздохнула она.

– Стоп, – сказал Юрий. – Мне надо тебя спросить, а то я опять забуду… Ты почему в юбке? Неудобно ясе, наверное, за рулем. Да еще в мини…

– За рулем, может, и неудобно. Зато… Я ведь говорила, что с утра поехала к тебе. Я знала, что найду, потому что ты был мне нужен… Ну и вот…

– Ты развратная женщина.

– Я женщина. И если меня немедленно не поцелуют, я кого-нибудь убью.

Юрий тряхнул головой, отгоняя явившийся без приглашения призрак Арцыбашева, и приступил к спасению своей жизни.

Это был довольно увлекательный процесс, и внезапно прозвучавший у него над ухом нестройный хор голосов явился для него неприятной неожиданностью.

– О-о-о-о! – с издевательским восхищением протянули голоса.

Лена отпрянула от него, вжавшись в угол сиденья и прижав к груди скомканную блузку. Юрий поднял голову, мимолетно порадовавшись тому, что успел натянуть штаны, и увидел пятерых парней призывного возраста – не охотников и не рыболовов, а просто молодых ребят, выбравшихся на природу в погожий майский денек. Девиц при них не было, что само по себе показалось Юрию довольно странным. Впрочем, молодые люди могли прибыть сюда не на прогулку, а по делу – например, украсть что-нибудь в ближайшей деревне. Парни были как парни – в их возрасте Юрий и сам вряд ли удержался бы от протяжного “о-о-о-о!” при виде полуголой парочки в крутой тачке.

– Пялиться невежливо, – сказал он негромко. – Вы смущаете женщину.

Длинный, худой, как удочка, сопляк в полосатой майке, черных джинсах и линялой пограничной панаме слегка наклонился к нему и с издевательской вежливостью сказал:

– Извините, дядя, но это в городе она женщина и даже, – он покосился на правую руку Алены и кивнул, словно только что подтвердились самые худшие его предположения, – и даже чья-нибудь жена. А здесь, в лесу, она.., как бы это вам объяснить…

– Б…, – без лишних околичностей вставил губастый молокосос в мотоциклетной кожанке поверх тельняшки навыпуск. Ему было жарко в его наряде, на оттопыренной верхней губе блестели бисеринки пота. Впрочем, потеть он мог и от возбуждения.

– На твоем месте я бы извинился, – все так же спокойно сказал Юрий, берясь за ручку дверцы.

В тот же миг что-то щелкнуло, и прямо из воздуха в миллиметре от горла Юрия возникло сверкающее узкое лезвие. Парень в пограничной панаме держал нож с разболтанной небрежностью бывалого урки.

– Не надо делать резких движений, – сказал он. – Эта штука острая.

– А тачка хороша, – сказал еще один парень – огромный, как шкаф, с сонной полудетской физиономией.

– И тачка хороша, и девочка ничего, – задумчиво протянул длинный. – Только этот козел мне не нравится. Может, подколоть его?

– Пошел вон, недоносок! – неожиданно выкрикнула Лена. Голос ее звенел, как вращающаяся на бешеных оборотах циркулярная пила. – Разорву, как портянку!

Она отшвырнула блузку и схватилась за торчавший в замке ключ зажигания. Губошлеп в кожанке одной рукой ухватил ее за волосы, а другой распахнул дверцу. Спустя мгновение она уже лежала на травянистой обочине. Губошлеп по-прежнему держал ее за волосы, а сонный амбал и двое его приятелей, на ходу раздергивая поясные ремни, устремились к ним. У одного из них тоже был нож.

Все произошло слишком быстро – настолько быстро, что напоминало дурной сон. Только что вокруг машины стояли дети, с жадностью разглядывающие обнаженное женское тело, и вдруг они словно по мановению волшебной палочки превратились в злобных скотов. Правда, при этом они все равно оставались детьми, у которых молоко на губах не обсохло, но это были рослые, довольно сильные дети, и Юрий решил, что они сами виноваты в том, что должно было с ними произойти.

Кроме того, они просто не оставили ему выбора.

– Давайте, раскладывайте ее, – распорядился длинный обладатель пограничной панамы. – А я пока побуду с дядей. Посмотреть ведь тоже приятно, правда, дядя?

Юрий молча распахнул дверцу, для верности наподдав ее ногой. Сопляк в полосатой майке устоял – удар пришелся слишком низко, – но его отбросило от машины почти на метр. Он широко взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие, линялая панама упала на землю. Реакция у парня была неплохая, он попытался принять некое подобие боевой стойки за долю секунды до того, как Юрий оказался перед ним, но с точки зрения старшего лейтенанта Филатова эта схватка сильно напоминала бой с матрасом. Сходство усиливалось полосками на майке противника. Нож значения не имел – он отлетел далеко в сторону, сверкнув в траве серебряной рыбкой. В последний момент Юрий немного уменьшил силу удара – мальчишку было жаль, да и тащить его в больницу совсем не хотелось. Длинный согнулся пополам, словно пытался отыскать что-то в высокой траве, колени его подогнулись, и он мягко упал на бок, обхватив руками живот.

Юрия схватили сзади за лицо, норовя выдавить глаза и разорвать пальцами рот. Чужие пальцы пахли никотином и были солеными на вкус. Вспышка отвращения послужила запалом, воспламенившим дремавший внутри заряд холодной боевой ярости. Филатов коротко рубанул ладонью от бедра назад. Сзади взвыли, и цеплявшиеся за лицо пальцы разжались. Оборачиваясь, Юрий отставил в сторону локоть. Он рассчитал верно: парень в тельняшке и мотоциклетной куртке стоял позади него, согнувшись в поясе и зажимая руками промежность, и твердый локоть Филарета угодил ему по зубам.

Теперь перед ним стояли трое. Алену они бросили сразу. Юрий усмехнулся: у парней хватило ума на то, чтобы почуять опасность, но не на то, чтобы оценить ее истинные размеры. У одного из троих был нож – большой, с длинным и широким, хищно изогнутым лезвием, – но теперь Юрий уже вырвался на простор. Он стоял к противнику лицом, и ничто не стесняло его движений. Краем глаза он увидел Алену, которая показалась ему напуганной, но невредимой, и двинулся вперед.

Нож мелькнул у самого лица. Юрий легко уклонился от голубой стали и ударил без затей, по корпусу, но зато в полную силу. Один из темных силуэтов пропал из виду, издав на прощанье странный икающий звук. Теперь их осталось двое, но совсем ненадолго. Здоровяк с сонной физиономией задрал ногу, как кобель, намеревающийся пометить столб. Юрий свалил его короткой подсечкой, пнул, уже упавшего, в живот и повернулся к последнему участнику веселья.

Тот оказался самым сообразительным. Он уже бежал, поскальзываясь на прошлогодней листве подошвами кроссовок, оглядываясь на Юрия через плечо испуганными, совсем мальчишечьими глазами. Увидев эти глаза, Юрий почувствовал, что начинает остывать, но парень совершил ошибку, пробежав слишком близко от Алены. Она ухватила его за ногу обеими руками, я когда он с размаху рухнул в траву, набросилась, оседлала и принялась полосовать ногтями, как дикая кошка. “Разорву, как портянку”, – вспомнил Юрий и понял, что это не было пустой угрозой. Он мимоходом сшиб с ног длинного, который, держась за живот и постанывая, пытался отыскать в траве свой далеко улетевший нож, и не торопясь подошел к Алене.

Парень уже перестал отбиваться – теперь он просто визжал, прикрывая руками исцарапанное лицо. В его визге можно было разобрать без конца повторяющееся “не надо”.

– Не надо? – рычала Алена. – Когда я говорила “не надо”, меня почему-то никто не хотел слушать! Все хотели позабавиться, и ты тоже. Как это у вас говорят? Расслабься и постарайся получить удовольствие!

Юрий тронул ее на плечо, и острые, покрытые бесцветным лаком ногти немедленно прошлись по его щеке, чудом не зацепив глаз. Алена при этом даже не обернулась. Филатов вздохнул, украдкой перекрестился и, обхватив Алену поперек живота, с трудом отодрал ее от жертвы. Это оказалось труднее, чем отцепить репей от собачьего хвоста, но в конце концов он преуспел.

– Беги, дурак, – сказал он незадачливому насильнику, – пока я ее держу.

Тот не заставил себя долго упрашивать, живо перевернулся на живот, поднялся на четвереньки и так, с низкого старта, рванул в лес. Разумеется, Алена не была бы Аленой, если бы в последний момент не ухитрилась как-то извернуться и проводить своего “крестника” хорошим пинком под зад.

Юрий огляделся. Поле боя очистилось, лишь обладатель охотничьего ножа, придерживая ладонью поврежденные ребра, боком крался к своей собственности. Длинный с сонным амбалом, матерясь и постанывая, волокли под руки “матроса” в мотоциклетной куртке, которому все-таки досталось больше всех. Они были уже далеко. Заметив, что на него смотрят, последний из участников инцидента сильно вздрогнул, попятился и все так же боком бросился догонять приятелей, заметно припадая на левую ногу.

Алена стояла в воинственной позе, по-петушиному выставив грудь, что было довольно забавно, если учесть, что из одежды на ней оставалась только коротенькая юбка. К голой спине супруги банкира Арцыбашева прилипли прошлогодние серые листья, в растрепанных волосах было полно мусора, а на левой щеке зловеще голубел похожий на тень воронова крыла синяк. В целом картина получалась вполне комичная, но Юрию почему-то не было смешно. Он взял из машины блузку и протянул ее Алене.

– Оденься…

Она рассеянно кивнула и принялась натягивать блузку, не попадая руками в рукава. Ноздри у нее все еще раздувались, как у боевого скакуна, глаза метали карие молнии вслед отступившему противнику. Потом она шумно перевела дыхание, наклонилась к боковому зеркалу машины и длинно присвистнула.

– Ой-ей-ей, – вздохнула она. – Ну и фотография! А что это у тебя со щекой? – поинтересовалась Алена. Она уже копалась в сумочке, отыскивая пудреницу.

– Она еще спрашивает… Бей своих, чтоб чужие боялись.

Алена оторвалась от зеркала, некоторое время смотрела на него непонимающим взглядом и вдруг прыснула. Через секунду оба хохотали как безумные, хватая друг друга за руки, и давясь хохотом.

– Ужас, – отсмеявшись, сказала Алена, размазывая по щекам слезы. – Хорошо, что эта тушь водостойкая… Садись за руль, таксист, и вези меня к себе.

– Это еще зачем?

– Ты опять за свое? Прелюбодействовать, вот зачем! Там, где нам никто не помешает. Ты бился за меня как лев, и ты победил. Теперь тебе ничего не остается, как погрузить трофей на круп иноходца и поскорей волочь его в свой замок, пока кто-нибудь не отобрал…

– Или пока трофей не порвал кого-нибудь на портянки, – закончил за нее Юрий, и они еще немного посмеялись.

Одевшись и приведя свою внешность в относительный порядок, Юрий отыскал в траве оба ножа. На мосту через канал он остановился, включив аварийную сигнализацию, вышел из машины и, подойдя к перилам, один за другим швырнул ножи в воду.

– Как в кино, – сказала наблюдавшая за ним из машины Алена, когда он вернулся и сел за руль. – Как в какой-нибудь старой голливудской мелодраме.

– Ты зря пытаешься меня обидеть, – сказал Юрий, который на самом деле обиделся. Алена, как всегда, чутко уловила изменение его настроения и мягко сказала:

– Да что ты! Я не хочу тебя обидеть. Я просто хочу тебя, вот и все. А ты тут сеешь ножи, засоряешь водоем… Пусти меня за руль, я езжу быстрее.

– Зато я доставлю нас домой целыми и невредимыми.., конечно, не считая тех увечий, которые у нас уже есть.

Алена снова засмеялась и суеверно подумала, что это к слезам.

– Правда, – сказала она. – Я совсем забыла, что теперь мне нужно беречь себя. Господи, сколько лет мы потеряли!

Машина тронулась и влилась в широкие вены Москвы одинокой ярко-алой капелькой, двигавшейся немного быстрее, чем другие такие же капельки.

Немного погодя, когда она свернула с Ленинградского на Беговую и миновала ипподром, сзади к ней пристроился неприметный серый “форд\" – седан. Он проводил красный спортивный автомобиль до самого дома Филатова, а когда тот остановился, припарковался в сотне метров дальше по улице. Теперь сидевшему за рулем “форда” человеку оставалось только ждать, одну за другой куря дорогие сигареты и экономно потягивая охлажденный кофе из предусмотрительно захваченного из дома трехлитрового китайского термоса.

* * *

Лето промелькнуло огромной сине-зелено-желтой шутихой в фейерверке быстрых гроз и солнечного света – как всегда, слишком скоротечное и чересчур наполненное событиями для того, чтобы кто-нибудь смог по-настоящему отдохнуть.

Арцыбашевы провели десять дней на Сейшелах и на обратном пути (заскучавшей к концу отпуска Лене очень понравилось это “на обратном пути”, но она, разумеется, промолчала) на несколько дней задержались в Швейцарии. Лена делила свое время между прогулками по берегу Женевского озера и продолжительными набегами на местные магазины, а загорелый и непривычно веселый Арцыбашев то и дело пропадал где-то на полдня, а то и на полный световой день, возвращаясь еще более веселым и оживленным. В конце концов Лене даже стало казаться, что ее муженек слегка тронулся умом из-за обилия впечатлений и солнечной радиации, и она вздохнула с облегчением, когда тяжелый “А-300” оторвался от бетона взлетной полосы, развернулся и, набирая высоту, взял курс на Москву.

В Шереметьево вовсю светило солнце. “Как на Сейшелах, – проворчал Арцыбашев, стаскивая с себя пиджак и ослабляя узел галстука. – Какого черта нужно было улетать из Москвы, когда тут такое пекло? Сидели бы на балконе, а купаться бегали бы в ванную… Милое дело!” Лена в ответ рассмеялась, сверкнув белоснежной улыбкой на загорелом лице. Ее смех был искренним впервые за две недели, но она довела искусство притворства до совершенства уже много лет назад, и Арцыбашев не заметил разницы.

Машина ждала их на стоянке. Водитель сноровисто начинил просторный багажник разнокалиберными коробками с эмблемами дорогих женевских магазинов, и автомобиль мягко покатился в сторону Москвы. Кондиционер гнал в салон прохладный воздух, радиоприемник бормотал по-русски с напевным московским акцентом, и это было неожиданно приятно. Лене даже захотелось, чтобы для разнообразия пошел дождь, но небо оставалось голубым, и прямо посреди него надраенным пятаком сверкало злое августовское солнце. Арцыбашев покопался во встроенном баре, извлек из прохладных освещенных недр квадратную бутылку и предложил выпить за возвращение. Когда Лена вдруг согласилась, он продемонстрировал некоторое удивление, которого на самом деле не испытывал, и плеснул в стаканы – по-русски, от души. Они чокнулись, думая каждый о своем, и выпили до дна, после чего оставалось либо закурить, либо продолжать пьянку до победного конца. Они выбрали первое, единогласно решив приберечь второе на вечер, и дружно задымили. Он курил “парламент”, она – облегченные “ротманс”, кондиционер работал на всю катушку, так что в ограниченном пространстве автомобильного салона никто не задохнулся.