— У нас с тобой одинаковый вкус, — ответил Глеб, намекая на то, что в полузабытые довоенные времена «Урал» был разработан инженерами «Бавариямоторверке» и подарен немецким правительством дружественному на тот момент Советскому Союзу, — на тебе, Боже, что нам негоже. — Хороший, смею добавить. Ты что тут делаешь?

— Жду, — в свойственной ему лаконичной манере ответил Бизон и задал встречный вопрос: — Слушай, а тебя на самом-то деле как зовут?

— Не понял, — сказал Глеб, который все отлично понял. — Послушай, ехал бы ты, в самом деле, домой. Некогда мне с тобой терки тереть, меня люди ждут.

— Знаю, — сказал Бизон, — видел. Интересные люди. Они кто — братва, спецы, ментура? Если скажешь, что партнеры по пейнтболу, выходи — биться будем.

Последнее предложение показалось Глебу заманчивым. Задержаться на минутку, двинуть пузана как следует в брюхо, оттащить вместе с «Уралом» на обочину и, поспособствовав, таким образом, сохранению многострадального генофонда нации, ехать по своим делам — пуркуа бы, собственно, и не па? Вот только «калаш» и «винторез»…

Сами по себе «калаш» и «винторез» были не так уж и страшны. Бесконечно бегать от смерти невозможно, рано или поздно эта резвая, всюду поспевающая старушенция тебя все равно догонит, а днем раньше или годом позже — какая, по сути дела, разница? Но сейчас на кону стояло слишком много. Если раньше, гоняясь за главарями террористического подполья или спекулянтами художественными ценностями, Глеб точно знал, что в случае чего его место рано или поздно займет кто-то другой, то сейчас на нем сошлось слишком многое — на нем и на Федоре Филипповиче, который, как и сам Глеб, в одиночку мало что мог противопоставить могущественным и безликим кукловодам. Если агента по кличке Слепой шлепнут, как муху, в загаженном песчаном карьере, генофонду нации точно не поздоровится, когда сотни и тысячи вот таких Бизонов, размахивая трехцветными флагами, выйдут на улицы, чтобы лечь под гусеницы русских танков.

— Спецы, — приняв решение, просто ответил он. — Если быть точным, ФСО.

— Ого, — отдал должное мощи и профессионализму потенциального противника просвещенный Бизон. — А ты?..

— А я — ужас, летящий на крыльях ночи, — сообщил Сиверов.

— Это заметно. — Бизон стрельнул окурком в ночь и доверительно склонился над открытым окном машины, упершись потертым кожаным локтем в нижний край рамы. — И что у тебя с ними за дела?

— Оно тебе надо? — вопросом на вопрос ответил Глеб. — Меньше знаешь — дольше живешь. Легче тебе станет, если скажу, что речь идет о попытке государственного переворота?

— Ого, — уважительно повторил Бизон. — А кто ворочает, ты или?.. И в какую сторону?

— Не я, — сказал Глеб. — А в какую сторону, по-моему, неважно. Если Город Солнца собираются построить на костях, это все равно будет концлагерь. Если вопросов больше нет, я, пожалуй, поеду.

— Вместе поедем, — огласил окончательный вердикт Бизон. — Только, когда закончим, в спину не стреляй, подожди хотя бы, пока передом повернусь.

— Обижаешь, — сказал Глеб. — Я сделаю лучше: подарю тебе сенсацию. Ты ведь был журналистом, верно? Ну, вот тебе и шанс прославиться. А насколько ты его реализуешь, как далеко после этого успеешь убежать и как глубоко зарыться, будет зависеть исключительно от тебя.

— Вот это подарочек! — обрадовался Бизон. — С таким, действительно, и в спину стрелять не надо. Считай, договорились. Погоди, я свою коняжку с дороги откачу. Только линять не вздумай: на этом корыте по такой дороге от меня все равно не уйдешь.

— И в мыслях не было, — солгал Слепой.

Через минуту Бизон, скрипя сбруей, лязгая металлом и воняя табаком, бензином и сыромятной кожей, уже устраивался на переднем пассажирском сиденье «БМВ». С избыточной энергией хлопнув дверцей, он разродился цитатой из фильма, на протяжении нескольких последних лет сохраняющего широкую популярность:

— Ну, Славка, показывай мне свою школу! Эгей!

— Я не Славка, — включая передачу, поправил Сиверов, — я Глеб.

Со стороны багажника, не дав Бизону произнести традиционное в таких случаях «очень приятно», послышались глухие удары и сдавленное мычание.

— А это еще что такое? — удивился Бизон.

— Твоя сенсация, — ведя машину, сообщил Слепой. — Не парься, это просто один мертвец не ко времени ожил. Для него могилку отрыли, а он туда не хочет, вот и бузит… А ну, тихо там! — грозно рявкнул он, обернувшись через плечо. — Угомонись, а то и вправду пришью!

«Мертвец» послушно угомонился, издав напоследок звук, похожий на скулеж побитой собаки.

— Тарантино нервно курит, — спокойно констатировал Бизон и, вынув из-под полы тупорылый травматический пистолет, лязгнул затвором. — Умеешь ты, Глеб Батькович, людей убеждать! Так что делать-то будем, как мир спасать?

— Миру на наши проблемы начхать с высокого дерева, — сказал Глеб. — Мир только порадуется, если мы опять с разбега плюхнемся мордой в дерьмо и подставим ему, миру, свое дупло: берите люди, пользуйтесь!

— Это факт, — авторитетно подтвердил Бизон и обернулся через плечо, не то пытаясь проверить, как там его драгоценный чоппер, не то интересуясь самочувствием запертого в багажнике «мертвеца».

Вертелся он напрасно: мотоцикл надежно скрывали темнота и расстояние, а «мертвец» не подавал признаков жизни.

— Пугач свой спрячь, — посоветовал Глеб, — он тебе не пригодится. Твоя задача — дать мне немного времени и отвлечь на себя внимание. Все остальное, вплоть до подшитых к уголовному делу записок «в моей смерти прошу никого не винить», я беру на себя. Ты, главное, пулю не поймай.

— Не собираюсь, — заверил Бизон. — Ловил уже. И скажу тебе, как на духу: приятного мало.

— Острый репортаж? — предположил Сиверов.

— Урус-Мортан, — сказал Бизон. — ВДВ, КТО и тэ дэ, и тэ пэ.

— Ого, — в свою очередь, сказал Глеб и выключил фары.

— Обалдел? — встревожился Бизон. — С дороги слетим, не видно ж ни хрена!

— Мне видно, — сказал Сиверов. И, помолчав, добавил: — ВДВ, ДРА, контузия, светобоязнь… И тэ дэ, и тэ пэ.

Бизон, которому, по всей видимости, надоело раз за разом повторять «ого», промолчал. Когда погасли фары, стало видно, что небо потемнело еще не до конца, и в нем одна за другой начали загораться пока еще неяркие, затмеваемые угасающим светом закатившегося за окоем солнца звезды. Над западным горизонтом повис тоненький серп молодой луны, грунтовая дорога смутно белела в темноте, как сказочная молочная река в берегах из густого мрака. Проехав по ней еще метров двести, Слепой остановил машину.

— Мне нужно двадцать минут, — сказал он, деловито проверяя пистолеты.

— А потом?

Глеб объяснил, что нужно сделать потом.

— Машину жалко, — внимательно выслушав инструкции, заметил Бизон.

— На войне не без урона, — сказал Сиверов. — Извини за высокий стиль, но Россию все-таки жальче. А машина — просто кастрюля с болтами, хотя и немецкая.

— Гут, матка, — сказал Бизон. — Эх, давно не брал я в руки шашек!

— Фары включить не забудь, — открывая дверцу, напомнил Глеб.

— Этого мог бы и не говорить, — хмыкнул Бизон, — я тебе не ты.

Глеб рассовал по местам пистолеты и вышел из машины.

— Ни пуха, ни пера, — сказал ему вслед Бизон.

— И тебе того же, солдатик, — не обернувшись, ответил Сиверов и быстро зашагал по белой, ощутимо дышащей дневным теплом дороге в сторону карьера.

В темноте у него за спиной дважды мягко хлопнули автомобильные дверцы: первый раз, когда Бизон выбрался из машины, и второй, когда он уселся за руль. Коротко протрещал пружинный механизм отодвинутого до упора водительского сиденья, и наступила тишина, нарушаемая только стрекотом насекомых в придорожной траве да противным писком почуявших добычу комаров.

Глава 18

Майор Полынин с мстительным удовольствием прихлопнул на шее едва успевшего совершить мягкую посадку комара, поставил торчком воротник легкой спортивной куртки и как можно плотнее свел вместе его концы, чтобы защититься от кровососов и исподволь подкрадывающейся ночной сырости. Из-за спешки, в которой готовилась и проводилась вся операция, они с Лешкой Бахметьевым напрочь позабыли о такой простой и в то же время необходимой вещи, как репеллент, за что теперь и расплачивались. Промашка была вполне простительная, но досадная: комаров майор ненавидел лютой ненавистью и сейчас остро завидовал напарнику, который мог хотя бы спрятаться от кровососов, наглухо задраив в машине все окна.

Он посмотрел на часы. По его расчетам, если не случилось какого-нибудь форс-мажора, Слепой должен был подъехать уже с полчаса назад плюс-минус десять минут. Вместе с досадой на киллера, который болтался где-то со свежим трупом в багажнике, в душу холодной змейкой закралось сомнение: а может, он вообще не приедет? Судя по установочным данным на этого типа, полученным в ходе подготовки операции, от него можно было ожидать любых сюрпризов. Правда, личные наблюдения, сделанные в ходе общения с агентом Потапчука, наводили на мысль, что информация о высочайшем профессионализме и чуть ли не сверхчеловеческих способностях Слепого, мягко говоря, преувеличена. Но что, если это была игра? Что, если с самой первой минуты знакомства он старательно и очень умело притворялся тем, кого в нем хотели видеть?

Да нет, подумал майор, не может быть. Какого черта, на кой ляд это ему сдалось — кем-то там притворяться? Он столько лет подвизался в роли наемного убийцы, что уже не мыслит себя в каком-то ином качестве. Его куратор, он же постоянный заказчик, выбыл из игры, привычный канал поступления денежных средств перекрыт, а жить этот подонок в темных очках привык на широкую ногу — один только его «БМВ» чего стоит! На протяжении десятилетий оставаясь безнаказанным, он уверовал в свою неуязвимость, а такая вера до добра не доводит. Мысль, что кто-то там, на самом верху, хорошо к тебе относится, неизменно становится первым шагом к крупным неприятностям. И если для рядового обывателя они чаще всего сводятся к финансовым потерям или неудачам в личной жизни, то для профессионального стрелка по живым мишеням это верная смерть.

Вдалеке, там, где противоположный край карьера прорезала наклонная траншея подъездной дороги, возникло туманное световое облачко. Оно мигало, как зарево далекого пожара, то почти совсем угасая, то скачком увеличиваясь в размерах, и майор с облегчением понял, что видит пока еще далекий свет фар движущейся по ухабистой грунтовке машины. Он приближался, и вскоре фары блеснули в темноте двумя пронзительно яркими световыми точками — блеснули, на мгновение скрылись из вида и появились снова, чтобы уже не исчезать. Через мгновение стало видно, что они движутся, следуя прихотливым извивам проселочной дороги, а еще через минуту машина начала спускаться в карьер. Двигалась она медленно, осторожно, будто на ощупь, и, посмотрев на нее в ночной прицел, Полынин без труда распознал в мерцающем призрачным зеленоватым свечением силуэте знакомые очертания кузова «БМВ» седьмой серии — машины мощной, шикарной, но плохо приспособленной для езды по пересеченной местности.

У майора окончательно отлегло от сердца: Слепой не подкачал, послушно выполнив полученные инструкции, и теперь, чтобы раз и навсегда покончить с проблемой, которую он собой представлял, оставалось всего-навсего не промахнуться. Стрелком майор Полынин по праву считался неплохим, и промазать, стреляя из СВВ с дистанции в каких-то несчастных полста метров, было для него делом без преувеличения немыслимым. Он бы попал Слепому в его гнилую тыкву и со ста, и со ста пятидесяти, но зачем искусственно усложнять себе задачу, когда важно не продемонстрировать свое искусство, а всего лишь качественно, без огрехов выполнить нехитрую работу?

Привычно отбросив посторонние мысли, майор Полынин слился в одно целое с винтовкой, плавно провожая стволом прокладывающую извилистый путь по дну карьера иномарку. Именно этого момента дожидался залегший в траве на краю обрыва Глеб Сиверов. Убедившись, что майор целиком сосредоточил внимание на «БМВ», он беззвучно поднялся с земли, соскользнул с отвесного песчаного козырька и, увязая ногами в подающемся под его тяжестью песке, начал осторожно подбираться к огневой позиции небритого снайпера. В руке у него был пистолет с длинным толстым стволом — тот самый, из которого Глеб стрелял в генерала Васильева. Проверенный «Стечкин» был бы надежнее, но отношения между Глебом и его «кураторами» прояснились еще не до конца, и выбор пал именно на этот ствол.

Когда на спуске в карьер блеснули, осветив изрытое колеями, поросшее щетиной жесткой, как проволока, травы песчаное дно, фары подъезжающего автомобиля, капитан Бахметьев спокойно, без суеты принялся действовать по плану: тоже включил фары, указывая Слепому путь к конечному пункту маршрута, открыл дверцу и вылез из джипа, перетащив лежавший справа автомат на водительское сиденье. Очутившись снаружи, он выпрямился во весь рост под прикрытием распахнутой дверцы, левой рукой держась за ее верхний край, а правую положив на рукоятку «Калашникова». Он сохранял полное спокойствие, пребывая в уверенности, что стрелять и даже разговаривать со Слепым ему не придется: как только «БМВ» остановится и его водитель выберется из машины, Валера Полынин выполнит свою часть работы, одним точным выстрелом вышибив и расплескав по песку вонючие мозги наемника. Работа капитана Алексея Бахметьева в данный момент сводилась к роли подсадной утки, и, чтобы создаваемая картина выглядела более убедительно, он на несколько секунд убрал ладонь с рукоятки ненужного автомата и закурил сигарету.

Опустив зажигалку в карман, рука будто сама собой опять протянулась к автомату. Лысый ее за это не винил: рука была частью организма, а организм хотел жить и в таком важном деле, как обеспечение своей безопасности, не полагался на авось. Пальцы сомкнулись на рубчатой пластмассовой рукоятке, указательный скользнул под предохранительную скобу и привычно лег на гладкий, еще не успевший остыть металл спускового крючка. Машина приближалась; избыточно яркий голубоватый свет ксеноновых фар ударил в лицо, и капитан, сделав затяжку, прикрылся от него ладонью, в которой дымилась сигарета. Водитель переключил свет с дальнего на ближний, глазам стало полегче, и Лысый, убрав от них ладонь, сделал ею приглашающий жест: сюда подгоняй, браток, да поживей, надоело ждать!

Чудак, непонятно каким образом доживший до своих лет и даже ухитрившийся заработать на «БМВ», послушно внял приглашению, и капитан Бахметьев, вынув изо рта сигарету, растянул губы в широкой, до ушей, дружелюбной улыбке, которая была притворной только наполовину: он действительно был рад видеть Слепого, поскольку хотел поскорее с ним разделаться и поехать домой — поужинать, шлепнуть жену по упругому заду, раскрутить ставшего предупредительным до услужливости тестя на бутылочку коньяка и потратить полчасика перед сном на его дальнейшую психологическую обработку.

Глеб Сиверов осторожно, стараясь не производить ни малейшего шума, спускался по крутому откосу туда, где на светлом фоне песка отчетливо выделялась фигура притаившегося в засаде Полынина. Майор поджидал добычу в классической позе для стрельбы лежа: прямые ноги широко расставлены, локти прочно упираются в песок, — и едва заметно двигал плечами, сопровождая стволом винтовки движущуюся по дну карьера мишень. Для точного выстрела из пугача, который в данный момент сжимал в ладони Слепой, дистанция все еще оставалась чересчур большой. Внизу беззвучно вспыхнули прямоугольные фары стоящего около разверстой могилы джипа. Приближавшаяся к нему машина появилась в карьере слишком рано и двигалась слишком быстро — видимо, сидевший за рулем Бизон чересчур буквально понял слова Глеба о кастрюле с болтами, которую нечего жалеть.

Этот буквализм мог в ближайшие секунды выйти боком им обоим. Глеб заторопился и немедленно был за это наказан: травянистый уступ, с виду казавшийся таким же прочным, как ступенька железобетонной лестницы в подъезде многоэтажного жилого дома, с негромким треском рвущихся корней вывернулся из-под ноги, покатился, подпрыгивая и увлекая за собой миниатюрную песчаную лавину, по крутому склону и остановился, с абсолютно ненужной точностью толкнувшись в подошву майорского ботинка.

Демонстрируя завидную быстроту реакции и сообразительность, Полынин живо перевернулся на спину и, поскольку в отличие от Слепого не умел видеть в темноте, вскинул винтовку, чтобы осмотреть склон в ночной прицел. Глеб тоже вскинул оружие и выстрелил; заметивший и верно истолковавший его красноречивый жест майор оттолкнулся от песка локтем и резко подался всем корпусом влево. Из-за этого движения его ответный выстрел поразил лишь ни в чем не повинный песчаный обрыв, но оно же его и спасло: выпущенный Глебом из специального пистолета дротик с транквилизатором, способный остановить на бегу и свалить с копыт разъяренного быка, с тупым шелестящим стуком вонзился в песок, уйдя в него на три четверти своей длины.

Дротиков у Глеба оставалось еще целых шесть штук, а вот времени на то, чтобы переломить ствол, вложить в него новый метательный снаряд, поставить ствол на место, взвести курок и прицелиться, уже не осталось. Полынину, в отличие от него, возиться с перезарядкой было не нужно, и, мгновенно оценив неожиданно ставшую критической ситуацию, Глеб сильно оттолкнулся ногой от зыбкой песчаной опоры и атакующей рысью прыгнул навстречу выстрелу.

Оснащенная длинным заводским глушителем винтовка с негромким хлопком плюнула в него смертью — плюнула торопливо, впопыхах и потому неточно, о чем возвестил тугой горячий ветерок, шевельнувший волосы над левым виском.

Преодолеть разделявшее их с Полыниным расстояние одним прыжком вряд ли смогла бы даже вышеупомянутая рысь; приземлившись в рыхлый песок, Глеб снова прыгнул, длинным кувырком через голову сократив дистанцию, и, мгновенно очутившись на ногах, бросился на майора. Успевший подняться на одно колено Полынин почти в упор выстрелил в него от бедра, правый бок обожгло болью, а в следующее мгновение всем своим весом, в полном соответствии с законами физики помноженным на ускорение свободного падения, Глеб налетел на него и опрокинул, успев по ходу дела приласкать по черепу рукояткой пистолета.

Бил он, увы, не безответный манекен в спортивном зале: верткий майор опять уклонился, и удар, хоть и достиг цели, пришелся вскользь. Ставшая бесполезной винтовка полетела в сторону; пистолет последовал за ней, и противники, сцепившись, покатились по песку. Майор был молод, силен, проворен и, судя по оказанному Глебу радушному приему, прошел очень неплохую подготовку в учебно-тренировочных лагерях и спортивных залах. Но опыт взял свое, и уже через несколько секунд Полынин, болезненно хрипя, сложился пополам, держась одной рукой за солнечное сплетение, а другой за едва не размозженную гортань.

Глеб довершил дело точно рассчитанным ударом по шее у основания черепа. Майор перестал хрипеть, ткнулся лицом в землю, безвольно, как мешок с опилками, завалился на бок и замер, не подавая признаков жизни. Отыскав взглядом отлетевшую в сторону винтовку, Слепой наклонился за ней, и в это мгновение снизу послышался неразборчивый вопль, и сразу же гулко простучала панически длинная, на весь рожок, автоматная очередь.

Причиной этого шума стало поведение Бизона, который, хоть и не отступил от полученных инструкций, проявил неуместно творческий подход к их выполнению.

Двадцать минут могут показаться вечностью, когда сидишь один в темноте и, следя за светящейся секундной стрелкой на циферблате вмонтированных в приборную панель аналоговых часов, ждешь истечения назначенного срока. Впереди полная неизвестность, благополучный исход дела зависит от тебя, самое большее, наполовину, и ты вовсе не уверен, что даже эта половина окажется тебе по плечу.

Состояние было знакомое, и Бизон знал, как с ним бороться. Частный сыщик Павел Рябинин никогда не появлялся на людях и, тем более, не занимался делами, находясь под воздействием алкоголя или наркотических веществ, но байкер по кличке Бизон нет-нет да и позволял себе побаловаться травкой для снятия стресса. Этой привычкой он обзавелся в горах Кавказа, где пущенная по кругу самокрутка с анашой не раз помогала им с ребятами проще смотреть на вещи, смотреть на которые трезвым, не затуманенным смолистым дымом тлеющей конопли взглядом сплошь и рядом оказывается выше человеческих сил. Нельзя сказать, что это стало нормой, но случалось, и не раз, что обкуренные в хлам исламские боевики в рост перли на траншеи, из которых их плотным огнем встречало точно так же обкуренное православное воинство. Начитанный Бизон называл это взаимопроникновением культур; тех, в кого чужая культура проникала чересчур глубоко, заносили в графу потерь, остальные расходились по палаткам и лесным землянкам — отдыхать, приходить в себя и набираться сил перед очередным сеансом культурного общения.

Поскольку был не на работе, при пиджаке, галстуке и официальном выражении лица, а, одетый в тяжелый, как старинные рыцарские доспехи, кожаный байкерский прикид, занимался странными делами в сомнительной компании, Бизон решил действовать соответственно обстановке. Поочередно вынув из карманов все необходимое, он на ощупь забил косяк ядреной «афганкой», раскурил его и неторопливо, со знанием дела, выкурил целиком, пока тлеющий уголек не обжег кончики пальцев. Тогда Бизон сунул окурок в пепельницу под приборным щитком, запустил двигатель и включил фары.

Яркий ксенон мгновенно погасил звезды и прорубил в сгустившейся до консистенции китайской туши темноте широкий световой туннель. Бизон тронул машину с места и повел ее туда, куда манили призрачные голоса людей, давно ушедших из его жизни, а то и просто из жизни, без относительных местоимений — вот они были, а вот их нет, остались только голоса, время от времени напоминающие, что и Пашка Рябинин когда-то умел не только подглядывать за неверными супругами и отыскивать украденные кем-то фамильные украшения. Идеально отрегулированная немецкая подвеска гасила резкие толчки и удары, машину плавно покачивало, как корабль на пологой волне — да нет, не как корабль, а как могучий армейский грузовик повышенной проходимости, которому нипочем любые колдобины и ухабы.

Узкая горная дорога резко пошла под уклон, справа и слева воздвиглись крутые, изобилующие острыми выступами и глубокими трещинами склоны ущелья. Ночной рейд близился к завершению, впереди по сто раз проверенным и уточненным данным разведки поджидала засада, и, зная о ней, Бизон не удивился, когда впереди и чуть правее по курсу темноту прожгли лучи неожиданно вспыхнувших фар. Обритый наголо, а может быть, просто обгоревший до полной потери волосяного покрова «чех», трусливо прячась за открытой дверцей джипа, издевательски осклабился и сделал приглашающий жест рукой: сюда, урус, не бойся, сразу резать не станем!

— Совсем обнаглели, твари, — сквозь зубы констатировал Бизон и, уверенно передвинув рычаг коробки скоростей, прибавил газу.

Это было точь-в-точь, как тогда, когда он вел по серпантину подожженный очередью из засады бензовоз, чтобы протаранить и сбросить в ущелье перегородивший дорогу грузовой «газон». Это воспоминание непрошеным пришло к нему, еще когда Глеб рассказывал, что от него требуется, а отборная, купленная по баснословной цене у знакомого дилера афганская конопля окончательно перепутала «тогда» и «сейчас», превратив действительность в подобие навеянного глубоко запрятанными воспоминаниями яркого сна.

Бизон еще сознавал, что много на себя берет, но это его лишь подбодрило. Судьба в чем-то похожа на прижимистого кладовщика, у которого нужно просить два, а то и три мешка цемента, чтобы с горем пополам получить один. Нога в ковбойском сапоге с окованным блестящим металлом острым носком все сильнее давила на газ, ведущие колеса фонтанами разбрасывали песок, который с громовым шорохом бил в днище. По мере приближения бездумно скачущей по ухабам машины улыбка на лице капитана Бахметьева делалась все уже и погасла окончательно, когда стало ясно, что водитель «БМВ» не собирается тормозить.

— Стой, дурак, куда прешь?! — понимая, что его не услышат, а если услышат, то не подчинятся, бешено проорал Лысый и рывком выдернул из машины лежавший на сиденье автомат.

Бизон увидел, как бритоголовый бандит направил на него оружие, целясь поверх открытой дверцы джипа. Это снова было, как тогда в горах, и Бизон поступил точно так же, как тогда, так, как они договорились с Глебом: сильно газанул, еще больше увеличив и без того самоубийственную скорость, включил нейтральную передачу, распахнул дверцу и на полном ходу выпрыгнул из кабины.

Так было тогда, в далеком две тысячи шестом, когда сержант ВДВ Рябинин весил восемьдесят килограммов и играючи крутил «солнышко» на турнике. С тех пор утекло очень много воды, да и судьба, решив, по всей видимости, что на этот раз Бизон потребовал от нее слишком много, повернулась к нему спиной. Пола расстегнутой мотоциклетной кожанки зацепилась за рычаг ручного тормоза, превратив задуманный каскадерский трюк в средней силы резкий и абсолютно бесполезный рывок, после которого Бизон остался там же, где и был — за рулем мчащегося прямо на стоящий около ямы джип «БМВ».

Легкий наркотический дурман развеялся в мгновение ока; Бизон понял, что происходит, заглянул в ближайшее будущее и даже успел произнести:

— Твою ж мать!

Это было последнее, что он успел. В следующий миг ветровое стекло брызнуло ему в лицо стеклянной крошкой и кое-чем еще, не столь безобидным. Первое же попадание стало смертельным, но не знавший этого Лысый продолжал давить на спусковой крючок, словно рассчитывал таким манером остановить машину. Пули с лязгом коверкали железо, высекая из него снопы искр, прошивали навылет забрызганный кровью салон, дырявя кожаную обивку сидений, кроша и раскалывая стекло и пластик. Изрешеченное тело Бизона завалилось влево, в сторону открытой дверцы, и непременно вывалилось бы наружу, если бы не зацепившаяся за рычаг куртка. При этом Бизон задел руль, машина вильнула, едва разминувшись с джипом, с треском вломилась в кусты и остановилась, чуть слышно шелестя работающим на холостых оборотах двигателем.

Подхватив винтовку, Глеб Сиверов заглянул в прицел. Первым, кого он увидел, стал Лысый, который с лихорадочной поспешностью менял магазин «Калашникова». Не колеблясь ни секунды, Слепой плавно нажал на спуск. На крыше джипа, около которого все еще стоял капитан, появилось продолговатое, в виде веера, мокро поблескивающее пятно, и напарник майора Полынина распластался на песке, частично скрытый от Глеба открытой дверцей.

В карьере наступила тишина, нарушаемая только слабым звуком работающего двигателя «БМВ». Потом в каком-то озерце осторожно подала голос первой пришедшая в себя после оглушительной пальбы лягушка. К ней робко присоединилась другая, третья, и вскоре карьер опять до краев наполнился мощными, заливистыми трелями лягушачьего хора. Под эти реликтовые звуки, которые раздавались за тысячи лет до его рождения и будут еще долго раздаваться после того, как он умрет, Глеб Сиверов крепко связал майору Полынину руки его же брючным ремнем, без лишних церемоний спихнул бесчувственное тело с уступа и, держа в руке «винторез», спрыгнул следом.

* * *

Увидев впереди, на противоположной стороне улицы, стоящую у бордюра демократичную «Волгу» с синим проблесковым маячком на крыше и навешенными для отвода глаз полицейскими номерами, майор Полынин направил джип к ней. Для этого пришлось выехать на полосу встречного движения, но майору было на это наплевать, тем более что улочка была глухая, и в этот полуночный час проехать по ней могла разве что какая-нибудь случайная машина. А машина — не трамвай, если что, объедет.

— Дурить не вздумай, майор, — послышался негромкий голос со стороны заднего сиденья. — Пристрелю, как бродячего пса.

Майор бросил тоскливый взгляд в зеркало заднего вида и увидел там то, что и ожидал увидеть: ничего, кроме освещенной уличным фонарем спинки заднего сиденья и широкого заднего окна, в котором виднелась пустая, заставленная припаркованными на ночь машинами улица. При желании можно было вообразить, что голос за спиной ему почудился, но майор знал, что это не так: с присущей ему скромностью не пожелав мозолить начальству Полынина глаза и мешать серьезному деловому разговору, пассажир майора просто прилег на сиденье.

Поравнявшись с «Волгой», он остановился рядом, бортом к борту, так что машины стали отдаленно похожи на два старинных боевых корабля в момент абордажа. Опуская оконное стекло, майор мимолетно порадовался тому, что «Волга» намного ниже джипа: с такого ракурса сидевшие в ней не могли видеть пробоину, оставленную в крыше пулей, которая перед этим вышибла Лешке Бахметьеву мозги, а заодно и сами мозги, все еще широким веером разбрызганные по влажному от ночной сырости металлу. Прошив насквозь крышу, пуля расколола переднюю панель в районе правой вентиляционной отдушины и сейчас, вполне возможно, мирно лежала в бардачке. Эти мелкие детали, будучи замеченными, наверняка вступили бы в резкое противоречие с тем, что майор собирался рассказать своему шефу. А это противоречие, в свою очередь, обещало негативно отразиться на судьбе рассказчика.

Выключая зажигание, он подумал, что шила в мешке не утаишь, и что негативных последствий так или иначе не избежать. Но додумывать все это до конца не было ни времени, ни сил, ни желания. Майор угодил между молотом и наковальней и ничего не мог с этим поделать — по крайней мере, пока. Решение, более или менее устраивающее всех, можно найти всегда, но на это требуется время, и майор собирался его выиграть, сделав единственное, что было сейчас в его силах.

Окна «Волги» тоже открылись — переднее, водительское, целиком, а заднее совсем чуть-чуть, так что между стеклом и верхним краем рамы образовалась щель от силы пятисантиметровой ширины. Полынин кивнул, узнав личного водителя своего шефа, генерала Бурова, и водитель равнодушно кивнул в ответ.

— Докладывай, — раздался из узкой щели в заднем окне знакомый требовательный голос.

— Задание выполнено, — хрипло сообщил майор. Поврежденное горло немилосердно болело, и ему стоило нечеловеческих усилий не морщиться и не держаться рукой за ушибленную гортань. — При выполнении задания убит капитан Бахметьев.

— А что с голосом? — спросил невидимый в темноте неосвещенного салона генерал Буров.

— Повредил гортань, — признался майор. — Пришлось вступить с клиентом в силовой контакт.

— И?..

— Задание выполнено, — повторил Полынин.

— Хорошо, — сказал генерал. — Можешь отдыхать. Поехали, Николай.

Стекло заднего окна поднялось, окончательно скрыв сидящего внутри Филера. Генеральский водитель Николай правой рукой повернул ключ зажигания, а левой взял лежащий на коленях пистолет с глушителем, выставил его в окно и почти в упор выстрелил майору Полынину в лицо.

Пуля прошила левый глаз и вышла через затылок. Майор с глухим шорохом завалился на соседнее сиденье. Лежащий сзади Глеб Сиверов услышал шум отъезжающего автомобиля, стер со щеки теплые липкие брызги и, вспомнив, как выглядел, лежа в могиле, связной Саблин по кличке Чапай, снова подумал: как аукнется, так и откликнется.

Эта же мысль пришла ему в голову и там, в карьере, когда он стоял над распростертым на пропитанном кровью песке трупом Лысого. Над карьером мерцали яркие, каких не увидишь в городе, звезды, в озерцах заходились в сладострастном кваканье одуревшие от любви лягушки, и их многоголосые трели почти заглушали негромкий звук работающего двигателя «БМВ». Сзади тяжело возился на песке, мучительно хрипя, кашляя и сдавленно ругаясь черными словами, пришедший в себя Полынин. Глеб, не оборачиваясь, направил в его сторону пистолет, и производимого майором неприятного шума стало меньше на треть: будучи не в силах перестать хрипеть и кашлять, он хотя бы прекратил материться.

Подойдя к своей машине, Глеб просунул руку под рулевую колонку и выключил зажигание. Двигатель замолчал. Слепой снял с правой руки перчатку и поискал на шее Бизона пульс, хотя отчетливо видел открытые, немигающие, блестящие мертвым стеклянным блеском глаза на залитом кровью лице. Изорванный пулями, забрызганный кровью салон был густо усыпан стеклянной крошкой. Ветровое стекло отсутствовало целиком, от заднего осталось только что-то вроде неровной, мутной от множества мелких трещин рамки, похожей на ледяной припой по берегам схваченной первым морозцем лужи. Несмотря на такую вентиляцию, в машине до сих пор чувствовался горьковатый, смолистый запах, унюхав который, Глеб многое понял. Глупо, подумал он, закрывая Бизону глаза.

И еще он подумал, что напрасно не укрепил, как собирался, спинки сидений стальными пуленепробиваемыми пластинами. Обстоятельства, при которых такое излишество как бронеспинка могло спасти ему жизнь, представлялись маловероятными, и у Глеба так и не дошли руки воплотить свою идею в жизнь. Теперь это грозило выйти ему боком, сведя на нет все его усилия. Со дня, когда Федор Филиппович впервые заговорил с ним о кукловодах, утекло много воды и человеческой крови. После всего этого снова очутиться в отправной точке, не имея в активе ничего, кроме смутных догадок и предположений, было бы обидно, и Глеб вздохнул с облегчением, когда из багажника опять донеслось сдавленное мычание, за которым последовал глухой стук.

Потянув рычажок под сиденьем, он освободил защелку замка и, оставив мертвого Бизона за рулем, открыл багажник. То, что он увидел внутри, было сродни чуду. Автоматные пули в трех местах пробили насквозь жестяную изнанку спинки заднего сиденья, но на состоянии хранящегося в багажнике ценного груза это никак не отразилось: на товарище генерале не было ни царапинки. Несмотря на то, что Глеб надежно связал его по рукам и ногам, пленник как-то ухитрился расстегнуть «молнию» и наполовину выбраться из мешка. На лбу у него красовался кровоподтек, и Глеб не стал разбираться, получено это повреждение при попытках освободиться, или его превосходительство треснулся обо что-то головой, пока машина скакала по ухабам. Это было несущественно, поскольку выставлять «воскресшего» генерала на продажу Слепой не собирался, и его товарный вид не имел никакого значения.

Прежде чем освободить пленника от пут, Глеб оглянулся на Полынина: ему вовсе не улыбалась перспектива гоняться по карьеру за разбегающимися, как тараканы, представителями различных силовых ведомств. Полынин вел себя прилично: сидел на песке, поджав под себя ноги, со связанными за спиной руками, и продолжал сдавленно кашлять, кривясь при этом от боли в разбитой гортани. По всей видимости, он и сам не испытывал никакого желания в темноте на своих двоих улепетывать от джипа по пересеченной местности и хорошо, во всех подробностях представлял перспективы, которые сулил ему такой забег.

Чтобы сэкономить немного времени, Глеб прибег к одному из самых простых, мягких и гуманных способов размягчения пленника перед допросом: бесцеремонно взял связанного генерала за шиворот, волоком, как мешок с картошкой, оттащил его на освещенный фарами джипа пятачок и бросил на песок рядом с продолжающим хрипеть и кашлять майором. Яснее и доходчивее обозначить его нынешний статус было просто невозможно; тем не менее, когда Глеб одним резким рывком освободил его рот от клейкой ленты, генерал Васильев первым делом объявил:

— Ты за это ответишь!

Полынин, который при виде нового товарища по несчастью от изумления даже перестал кашлять, сдавленно проговорил:

— Вот стервец!

— Тебе слова не давали, — напомнил ему Глеб и повернулся к Васильеву. — Отвечу непременно — не перед людьми, так перед Богом. Но это со временем. А сейчас твоя очередь отвечать. Если что-то до сих пор непонятно, объясняю: мне тебя заказали, и то, что ты до сих пор переводишь кислород, вызвано не везением и не твоей исключительностью, а тем, что мне было интересно тебя послушать. И тебе придется хорошенько постараться, чтобы сделать свой рассказ по-настоящему интересным. Если я заскучаю или решу, что ты пытаешься меня обмануть, ночь перестанет быть томной. Потому что до утра далеко, а вот это, — он показал Васильеву пистолет, — заряжено уже не дротиками со снотворным, и заказ в отношении тебя никто не отменял. И в этом уютном уединенном местечке мне никто и ничто не помешает повести себя в полном соответствии с этикой киллера, принявшего аванс. Тебя, майор, это тоже касается, — добавил он, обращаясь к Полынину. — Знаешь ты наверняка немного, но все, что знаешь, придется выложить как на духу.

— И что потом? — пренебрежительно кривя рот, спросил хорошо осведомленный по части того, как поступают с отработанным человеческим материалом, майор ФСО Полынин.

— Потом вы оба перестанете меня интересовать, — почти не кривя душой, ответил Глеб. — Выпутывайтесь сами как умеете, а мне об вас мараться незачем. Я, лично, предлагаю вам то, чего ваши хозяева точно не предложат: жизнь. Учтите, говорить придется все равно, разница лишь в том, стану я делать вам больно или нет. Поэтому… — Он сделал паузу, дружелюбно улыбнулся генералу Васильеву, а потом сильно и точно ударил его ногой в живот и страшным голосом прорычал: — Говори, мразь, на кого ты работаешь, кто тебя заказал?!

— По… литик, — корчась на песке, выдавил из себя генерал.

— Фамилия, имя, должность?!

Васильев заговорил. Держа в одной руке включенный цифровой диктофон, а в другой заряженный пистолет, Глеб не забывал поглядывать на Полынина, лицо которого вытягивалось все сильнее по мере того, как сбивчивый и путаный рассказ Мента прояснял обстановку. Никаких имен, кроме имени Андрея Родионовича Пермякова, генерал Васильев не знал, называя подельников по кличкам: Воевода, Умник, Филер, Завхоз, Доктор… Это, как и все, что говорил Васильев, подтверждало правильность теоретических выкладок Федора Филипповича: кукловоды существовали, и их организация была законспирирована настолько глубоко, что они даже не знали друг друга в лицо, общаясь через Политика, который направлял и координировал их действия. Это сосредоточение всей полноты власти в одних руках косвенно отвечало на вопрос покойного Бизона о том, какие цели преследует готовящийся государственный переворот.

Задав подкрепленный красноречивым движением пистолетного ствола вопрос Полынину, Глеб получил подтверждение еще одной, на этот раз уже своей собственной догадке о том, кто скрывается под кличкой «Филер». Весь допрос занял не более получаса, по истечении которого обещанная Глебом бывшему криминальному репортеру Рябинину сенсация — готовая, нуждающаяся только в литературной обработке и грамотной подаче, — надежно хранилась в объемистой цифровой памяти диктофона. К сожалению, того, кто собирался ее обнародовать, уже не было в списках живых. Способ сделать так, чтобы бывший десантник после смерти сумел еще раз послужить России, буквально лежал на поверхности, и, поймав себя на том, что уже обдумывает детали, Глеб мысленно поморщился: как и большинство вещей, которые ему приходилось проделывать по долгу службы, способ этот не отличался ни изяществом, ни красотой, ни человеколюбием.

Снова вооружившись пружинным ножом, он освободил своих пленников от пут. Васильев, из которого, казалось, вынули душу, никак не отреагировал на возвращенную свободу, оставшись понуро сидеть на песке в полуметре от трупа бритоголового напарника майора Полынина. Сам майор, когда ему развязали руки, посмотрел на Глеба снизу вверх полным недоверчивого изумления взглядом: похоже, несмотря на слова Слепого, он все-таки ждал пули и был по-настоящему потрясен, получив вместо выстрела в затылок обещанную жизнь и относительную свободу.

— Не убегай, — приятельским тоном сказал ему Глеб. — На моей тачке, спасибо твоему напарнику, теперь далеко не уедешь, так что придется тебе подбросить меня до города. Пойдем-ка, подсобишь чуток.

Подобрав с земли автомат, который Лысый так и не успел перезарядить, Глеб зашвырнул его в ближайшее озерцо. Послышался всплеск, лягушки испуганно умолкли, но тут же снова затянули свою оглушительную брачную песнь. Подталкивая перед собой неохотно перебирающего ногами, держащегося рукой за горло майора, Глеб вернулся к «БМВ».

Генерал Васильев остался сидеть около джипа, упершись пустым, остановившимся взглядом в распластанный на песке труп с простреленным навылет черепом. В гудящей голове лениво, как булыжники в железной бочке, ворочались мысли — тяжелые, как булыжники, и, как булыжники, беспросветно серые. Постепенно они начали выстраиваться в подобие короткой и предельно простой логической цепочки. И в тот момент, когда цепочка замкнулась, Николай Фомич вдруг заметил то, чего не замечал раньше: тусклый блеск вороненой оружейной стали в узком просвете между поясом джинсов и задравшейся полой спортивной куртки лежащего на расстоянии вытянутой руки от него мертвеца.

Работая под чутким руководством Слепого, майор Полынин заканчивал нехитрые приготовления, когда со стороны джипа, заставив его испуганно присесть, долетел резкий хлопок пистолетного выстрела. Пуля с тупым металлическим лязгом клюнула «БМВ» в переднее крыло. Пистолет снова выстрелил, чудом уцелевшее боковое стекло осыпалось с печальным звоном, и майор поспешно залег, жалея о том, что слишком низкая подвеска скоростного шоссейного седана не позволяет заползти под днище.

Обернувшийся на звук выстрела Глеб опустил руку с пистолетом. Генерал, которому не хватило сообразительности даже на то, чтобы уйти с освещенного места в тень, стоял на коленях, держа пистолет обеими руками. Даже издалека было заметно, что его покачивает, и что руки у него трясутся, заставляя ствол ходить ходуном. За вторым выстрелом, разбившим окно, последовал третий, и Глеб услышал, как за спиной с шорохом падает срезанная пулей с верхушки куста ветка.

— Чего ты ждешь? — после четвертого выстрела спросил снизу Полынин. — Вали его на хрен!

— Я обещал ему, что не стану стрелять, — напомнил Глеб. — Ты-то чего волнуешься? Если он случайно в меня попадет, тебе же лучше!

Пока он говорил, генерал выстрелил еще дважды. Чтобы облегчить ему задачу, Глеб сунул пистолет стволом под мышку, как градусник, и закурил. Вспыхнувший в темноте огонек помог Васильеву скорректировать прицел, и седьмая пуля высекла из боковой стойки кузова хорошо заметную в темноте красноватую искру. Глеб глубоко затянулся табачным дымом, чувствуя, как стремительно крепнет и густеет разливающийся в ночном воздухе запах дорогого высокооктанового бензина. «Идиот», — отчетливо произнес тоже почуявший этот запах Полынин, привстал и на получетвереньках, как большая обезьяна, отбежал подальше от машины, с шумом плюхнувшись в какую-то рытвину.

В чем-то майор, без сомнения, был прав: ситуация чем дальше, тем больше отдавала безумием. Глеб снова затянулся и щелчком выбросил окурок в сторону джипа. Генерал выстрелил снова, и «БМВ» под громкое змеиное шипение рвущегося на свободу воздуха осел на простреленное заднее колесо.

— Это был восьмой, — громко произнес Сиверов. — Остался еще один. Советую подумать и распорядится им умнее, чем предыдущими.

Некоторое время генерал стоял в прежней позе, пытаясь поточнее направить пистолет туда, откуда только что прозвучал голос Слепого, а потом опустил оружие, тяжело, по-стариковски поднялся с колен и, покачиваясь как пьяный, волоча ноги, убрел куда-то в темноту.

Потеряв к нему интерес, Глеб повернулся лицом к машине, чиркнул зажигалкой и поджег конец свисающего из горловины бака пропитанного бензином тряпичного жгута. Пламя весело взметнулось и резво побежало вверх, роняя горящие на лету капли и заливая кусты трепещущим, мигающим, на глазах набирающим силу заревом. Там, куда ушел генерал Васильев, хлопнул еще один, последний выстрел, заставив привставшего, было, Полынина снова припасть к земле.

— Прости, солдат, — сказал Глеб Сиверов оставшемуся за рулем «БМВ» Бизону и направился к джипу, ускоряя шаг по мере того, как у него за спиной набирало силу пробующее на вкус железо заднего борта и горловину бензобака рыжее пламя.

Оттуда долетел сильный глухой хлопок, тугая волна горячего воздуха толкнула в спину, и вокруг стало светло как днем, только свет был не белый, а красно-рыжий с мрачным дымно-багровым оттенком. Под ногами кривлялись, то становясь длиннее, то рывком укорачиваясь, уродливые подвижные тени. Пламя перекинулось на куст, в котором застряла горящая машина, границы светового круга раздвинулись, и Глеб увидел в десятке метров от джипа лежащее ничком тело генерала Васильева. В мертвой руке поблескивал, отражая пламя, пистолет с заклинившимся в крайнем заднем положении затвором, в обращенном к небу правом виске виднелась аккуратная круглая дырочка со стекающей из нее тоненькой, лаково поблескивающей струйкой крови, которая при таком освещении казалась черной, как мазут.

Идя к джипу, он вспомнил, что погрязшие в средневековом варварстве предки называли подобные вещи Божьим судом. Они запускали подозреваемому в колдовстве в рот ядовитую змею и в зависимости от ее поведения выносили вердикт о виновности или невиновности испытуемого: укусила — значит, виновен, выбралась наружу и мирно уползла — ни в чем не виноват. Стоять под пулями и курить рядом с бензиновой лужей было, мягко говоря, неразумно, но Глеб чувствовал в этом потребность, чтобы хотя бы так отчасти оправдаться перед самим собой за Бизона и получить хотя бы косвенное подтверждение своей правоты.

…Когда шум отъехавшей «Волги» стих где-то за углом, Глеб выпрямился на сиденье, достал носовой платок и при свете уличного фонаря удалил с одежды капли крови и мелкие комочки мозгового вещества. По счастью, их оказалось немного, и удалить это неприятное загрязнение с мотоциклетной кожанки, в которую до сих пор был одет Слепой, было несложно. Приводя себя в порядок, он старался не вслушиваться в доносящиеся спереди звуки. Они напоминали слабую капель, и производила их, несомненно, кровь только что застреленного своими коллегами майора, стекавшая с кожаного сиденья на резиновый коврик.

Глеб стер с плеча последнее пятнышко крови и бросил скомканный, испачканный платок на переднее сиденье. Разумеется, причиной того, что он сделал с телом Бизона, стала вовсе не кожанка, которая послужила всего лишь мелким дополнительным штрихом в общей картине. Те, кто подглядывал за ним в парке посредством следящих камер, видели, что он одет в мотоциклетную куртку, высок ростом и широк в плечах. Обуглившийся скелет в водительском кресле выгоревшего дотла «БМВ», на котором найдут металлические фрагменты отделки мотоциклетной «косухи» — ну, кем еще, кроме владельца машины, мог при жизни быть этот человек?

Словом, кожанка перед ним ни в чем не провинилась, и все-таки Глеб чувствовал, что надевал эту куртку в последний раз.

Оглядев пустынную, спящую глубоким ночным сном улицу, он выбрался из машины, проверил, не потерялся ли тисненый золотом пригласительный билет на приуроченный к открытию «Кремля» бал-маскарад, и быстрым шагом направился за угол, где, втиснутый между двумя легковушками, его дожидался осиротевший «Урал» Бизона.

Глава 19

Бал-маскарад был в разгаре. В самый последний момент вняв настоятельным советам Филера, Андрей Родионович Пермяков переменил первоначальное решение и приказал отпечатать и разослать представителям столичного бомонда еще сотню пригласительных билетов. Он не любил шумные сборища и не собирался потакать капризам эстрадных звездочек и их разбогатевших на спекуляциях нефтью, цветными металлами и рабами спонсоров, но Буров был прав: для первого раза шумная, многолюдная вечеринка — это самое то. Если гостей будет мало и если все они будут относиться к тому же кругу, что и хозяин, о каком маскараде может идти речь? Люди, в присутствии которых на балу по-настоящему заинтересованы кукловоды, считают ниже своего достоинства развеселые кривляния в маскарадных костюмах. Они будут сидеть в своих креслах, потягивать свой коньяк, посасывать свои сигары и, скучая, вести свои негромкие, в высшей степени серьезные и значительные разговоры ни о чем. На их фоне те, кто воспримет предложение явиться на вечеринку в маскарадных костюмах всерьез, будут выглядеть белыми воронами, и замаскированные члены теневого правительства, вместо того чтобы затеряться в веселой толпе, лишь привлекут к себе массу ненужного внимания.

Зато среди веселого шумства, устроенного набитой шальными деньгами шушерой, которая озабочена исключительно поисками новых способов себя развлечь, белыми воронами, напротив, будут выглядеть те, кто приедет на открытие «Кремля» без маскарадных костюмов. Пусть сидят в отдельных кабинетах со своими сигарами, коньяком и умными беседами; их черед настанет позже, и каждый рано или поздно сделает то, ради чего его решили включить в число избранных завсегдатаев «Кремля». А пока, раз уж собрались устроить праздник, пусть будет праздник на всю катушку!

Практика блестяще подтвердила теоретические выкладки Филера. Праздник удался, вот именно, на всю катушку. В расцвеченном огнями, осыпаемом огненными брызгами поминутно взрывающихся фейерверков, сотрясаемом громом танцевальной музыки старом парке на берегу пруда бесновалась увешанная блестящей мишурой толпа ряженых. На сцене, отрабатывая под фонограмму многотысячные гонорары, сменяли друг друга приглашенные звезды эстрады, и появление каждой из них встречалось с бурным, изрядно подогретым морем элитного алкоголя восторгом. Одетые в парадные мундиры кремлевской роты почетного караула официанты сновали в толпе, разнося напитки; расставленные прямо на траве столы с закусками стремительно опустошались, потом, как сказочные скатерти-самобранки, снова скрывались под искусно оформленными горами деликатесов и опустошались опять, как будто Политик собрал здесь не сливки столичного общества, а толпу изголодавшихся бомжей.

Как и предсказывал Филер, те, кого по-настоящему хотел видеть среди своих гостей Андрей Родионович, почти не принимали участия в веселье, предпочитая суете и шуму парка строгий, спокойный уют главного обеденного зала ресторана. Здесь тоже играла музыка и выступали эстрадные звезды — правда, уже с несколько иным репертуаром и в живую, без фонограммы, а главное, не так оглушительно громко. Пренебрегая веселившейся в парке толпой, которая, как и следовало ожидать, даже не замечала этого пренебрежения, Андрей Родионович провел первую половину вечера именно здесь — переходил от столика к столику, здоровался, пожимал руки, вступал в разговоры, выпивал рюмочку и обменивался тонкими шутками с людьми, которые впоследствии могли ему пригодиться.

Время от времени какой-нибудь уставший от грома музыки и треска петард одноглазый пират или полуразложившийся зомби в истлевшем смокинге забредал сюда, чтобы опрокинуть стопку-другую у барной стойки. Это, разумеется, не возбранялось и где-то даже приветствовалось, но — опять же, в полном соответствии с прогнозом Ивана Сергеевича Бурова, — маски очень быстро начинали чувствовать себя здесь неуютно и возвращались в парк, чтобы продолжить веселье в обществе себе подобных.

Беседуя со своими гостями, Андрей Родионович не пропустил момент, когда в зале появился человек, одетый в просторный белый балахон и полностью скрывающий лицо остроконечный колпак куклуксклановца. Роста в нем было не меньше метра восьмидесяти пяти, а колпак с прорезями для глаз увеличивал его, пожалуй, до полных двух. Под ниспадающим свободными складками до самого пола балахоном угадывались непомерно широкие, почти наверняка накладные плечи, кисти рук целиком скрывали длинные рукава. У костюмера хватило ума и вкуса не украшать костюм брызгами крови, пеньковой веревкой со скользящей петлей на конце или бутафорской головой замученного негра; балахон и колпак были незапятнанно-белыми, и эта почти стерильная белизна странным образом усиливала производимое описываемым одеянием зловещее впечатление.

Заметив остановившегося у входа в зал куклуксклановца, Политик отыскал глазами Филера, который, сидя за столиком в углу, беседовал о чем-то с гостями. В одном из них Пермяков узнал директора ФСБ. Поймав на себе его взгляд, Буров, в свою очередь, посмотрел на распорядителя зала. Распорядитель, один из тех майоров, которых Филер, казалось, доставал из заднего кармана по мере необходимости, приблизился к куклуксклановцу и о чем-то тихо с ним заговорил. Островерхий колпак медленно склонился в знак согласия; взяв с проплывающего мимо подноса бокал с коктейлем, белый балахон неспешно, как океанский лайнер на рейде, развернулся и вышел из зала.

На протяжении ближайшего получаса здоровяка в костюме куклуксклановца неоднократно замечали на территории клуба — в основном в парке, где-нибудь на периферии увлеченно предающейся веселым безумствам толпы. Один из гостей, чернокожий владелец крупной логистической компании, пытающийся сделать параллельную карьеру на ниве русскоязычного рэпа, даже сфотографировался с ним на память, сказав, что непременно отошлет снимок своим многочисленным дальним родственникам в Африке — затем, чтобы они трижды подумали, прежде чем приехать в Россию и всем кагалом сесть ему на шею. Остальная публика реагировала на появление куклуксклановца вполне индифферентно: здесь хватало куда более ярких и жутких персонажей. К тому же большая половина гостей просто-напросто никогда не слышала о Ку-клукс-клане и принимала белый наряд за костюм то привидения, то палача.

Веселые гости обратили бы на белый балахон куда больше внимания, если бы знали, что видят не одного бесцельно слоняющегося по парку человека в странном костюме, а нескольких. В отличие от остальной публики, «куклуксклановцы» попадали в парк через задние ворота. Недалеко от того места, где было совершено покушение на генерала МВД Васильева, на неосвещенном участке аллеи их поджидал переоборудованный в передвижную костюмерную автофургон. Специально приставленный к этому ответственному делу человек подбирал вновь прибывшему накладные плечи соответствующей его телосложению ширины и обувь, толщина подошвы которой подгоняла рост гостя под стандартные сто восемьдесят пять сантиметров.

Кое-кто ворчал, обнаружив, что в выданных костюмером башмаках на толстенной платформе смахивает на эстрадную звезду начала восьмидесятых или греческого трагика на котурнах, но костюмер был столь же неумолим, сколь и безответен: так решил Политик, а его решения пересмотру не подлежали. Идентичность габаритов служила дополнительной гарантией анонимности, и даже самые ворчливые из «куклуксклановцев» вынужденно признавали, что сделать низкорослого человека чуточку выше намного проще, чем укоротить высокого.

Из костюмерной ряженые члены теневого правительства через заполненный веселящимися людьми парк проходили к черному входу в здание, около которого их встречал охранник. Предъявив приглашение, «куклуксклановцы» попадали в короткий, скудно освещенный коридорчик, где еще два охранника проверяли их портативным металлодетектором на предмет оружия и записывающей аппаратуры. Это было немного унизительно, но все соглашались с необходимостью такой меры: береженого Бог бережет.

Пропустив очередного «куклуксклановца» в здание, охранник у входа сверился с выданным непосредственным начальником списком. Согласно этому документу, пропустить осталось всего одного человека, после чего дверь надлежало охранять до особого распоряжения, не пропуская через нее никого, независимо от чинов, званий, маскарадных костюмов и наличия приглашений.

Через минуту вместо ожидаемого человека в белом балахоне в поле его зрения появился какой-то тип в темном костюме, из-под которого вместо подобающей случаю рубашки с галстуком выглядывала демократичная черная водолазка. Несмотря на позднее время суток, на переносице у этого человека поблескивали темными стеклами солнцезащитные очки. Охранник решил, что видит либо своего коллегу, который, растяпа этакий, потерял охраняемый объект и теперь силится, пока не поздно, исправить допущенный промах, либо кого-то из гостей — судя по подчеркнуто простецкому наряду, человека небедного и влиятельного, могущего себе позволить такое пренебрежение общепринятыми условностями, как появление на костюмированной великосветской вечеринке в подобном неуставном, противоречащем духу праздника виде.

Охранник внутренне подобрался: если это действительно гость и если он попытается проникнуть в здание, его придется остановить, а спорить с богатыми и влиятельными людьми, особенно когда они хорошенько подвыпили, — дело непростое. Скажи ему словечко поперек, и сразу посыплются угрозы, одна другой страшнее. А то еще, чего доброго, ручонками размахивать начнет, и что тогда — лупить его по башке резиновой дубинкой? Тыкать в него, богатого, влиятельного и так далее, электрошокером?

Незнакомец разом разрешил все его сомнения, вынув из-за лацкана пиджака пистолет с длинным толстым стволом и выстрелив навскидку. Охранник схватился за шею под нижней челюстью, открыл рот, собираясь позвать на помощь, но не позвал, а просто привалился лопатками к стене и сполз по ней на землю. Стрелок ухватил его за шиворот и с деловитой торопливостью транспортирующего дохлую гусеницу рабочего муравья отволок за угол. Оттуда он вернулся со спортивной сумкой — небольшой, но, судя по тому, как натянулась ткань в местах, где к ней были пришиты матерчатые ручки, довольно увесистой.

Убедившись, что его предосудительный, с какой стороны ни глянь, поступок остался незамеченным широкой общественностью, стрелок занял место выбывшего из игры охранника. Сумку он поставил на землю у своих ног и замер как изваяние, держа правую руку за лацканом пиджака.

Вскоре с той стороны, где гремела музыка, метались лучи сценических лазеров, трещали, сыпля разноцветными искрами, петарды и шумели веселые людские голоса, появился человек в белом балахоне и островерхом колпаке с узкими прорезями для глаз. Выпростав из непомерно длинного и широкого рукава холеную белую ладонь, он предъявил липовому охраннику тисненый золотом пригласительный билет.

Охранник внимательно изучил этот документ и, придя, по всей видимости, к выводу, что тот в полном порядке, вежливо сказал гостю:

— Прошу вас.

Он шагнул в сторону и предупредительно открыл дверь, сделав это левой рукой, так как правая не без причин оставалась за лацканом пиджака. Не обратив на эту мелкую деталь внимания, «куклуксклановец» с сановной величавостью переступил порог, оказавшись лицом к лицу еще с двумя охранниками.

— Небольшая формальность, — как жезл регулировщика, выставляя перед собой рамку ручного металлодетектора, сказал один из них и вдруг, нахмурившись, уже другим, резким и требовательным тоном спросил, глядя поверх плеча «куклуксклановца» на дверь: — В чем дело?!

Тот, к кому был обращен этот сердитый вопрос, вынул руку из-за лацкана. Охранникам в коридоре повезло меньше, чем их оставшемуся на улице коллеге: их было двое, что автоматически лишало Глеба Сиверова возможности вложить в ствол пневматического пистолета новый дротик с транквилизатором. Поэтому одетая в тонкую кожаную перчатку рука, протянувшаяся над плечом человека в белом балахоне, сжимала не стреляющий шприцами со снотворным пугач, а проверенный «Стечкин» с длинным вороненым глушителем. Пистолет дважды негромко хлопнул, и охранники почти одновременно упали на выложенный полированным черным мрамором пол.

«Куклуксклановец» не успел даже обернуться и рухнул, как бык под обухом мясника, получив удар по затылку рукояткой пистолета. Глеб вышел наружу за сумкой, вернулся в коридор и первым делом запер за собой дверь, негромко пробормотав: «У нас все дома».

За одной из двух выходящих в короткий коридор дверей — той, что поскромнее, — обнаружилась маленькая аппаратная видеонаблюдения. У пульта никого не было, аппаратура бездействовала: кукловоды стремились во что бы то ни стало, даже в ущерб безопасности, сохранить свою анонимность. Да и кого им было бояться, от кого защищаться? Не от кого, думали они; а вот и неправда, подумал Глеб Сиверов, поочередно втаскивая в аппаратную и сваливая друг на друга загромоздившие коридор тела.

Скользкий мраморный пол существенно облегчил ему работу, и управился он буквально в два счета. Под белым балахоном куклуксклановца обнаружился полный, лысеющий коротышка в смешных ботинках на пятнадцатисантиметровой платформе. Пронаблюдав из кустов гомерическое шествие белых балахонов, Глеб не удивился этой странной детали: если не знать, в чем дело, все участники этого маскарада выглядели абсолютно одинаково, словно это был один и тот же человек, битый час развлекавшийся тем, что выходил из здания через одну дверь и заходил через другую.

Даже несмотря на лежащие на мраморном полу в луже собственной крови трупы, все это отдавало дешевым балаганом, и Глеб уже не впервые подумал, что близящаяся к закономерному финалу затея с теневым правительством представляет собой не что иное, как заговор неудачников. Постоянно держаться в тени, оставаться на вторых ролях, чтобы оттуда, из-за кулис, дергать за ниточки, управляя власть имущими, — в теории все это выглядело вполне правдоподобно и логично. Но в реальной жизни, да еще и в России, не бывает чиновников, способных годами и десятилетиями добровольно, намеренно оставаться на вторых ролях во имя какой-то абстрактной и весьма отдаленной цели, которая то ли будет когда-нибудь достигнута, то ли, что куда вероятнее, является плодом чьего-то больного воображения. Такое многолетнее бессмысленное самоотречение противно если не человеческой природе вообще, то, уж как минимум, природе российского чиновника. Те, кто предпочитает скромность и уединение, не идут на государственную службу, а те, кто попадает в органы государственного управления случайно, либо меняют взгляды на жизнь, либо очень быстро эти органы покидают — вольно или невольно, но покидают, потому что им там не место.

Кукловоды, с которыми Глебу уже довелось иметь дело — Шиханцов и Васильев, — были просто жадными, вороватыми бездарями, различными неправдами вскарабкавшимися по карьерной лестнице намного выше, чем это удалось бы в стране, где людей ценят не за умение правильно выбирать зад, который надлежит лизать, а за деловые качества. Спора нет, Политик-Пермяков и его правая рука Филер, он же генерал ФСО Буров, — люди влиятельные и неглупые. Но и они занимают свои нынешние должности, а не посты президента и премьера, вовсе не потому, что им этого хочется. Хочется им как раз противоположного — вволю, без оглядки на начальство, порулить страной. Хочется прямо-таки до смерти, да вот беда: те, кто стоит у руля, не пускают, потому что им там, у руля, и самим хорошо.

Когда человек в костюме куклуксклановца вошел в обставленный с мрачноватой торжественностью зал, за протянувшимся через все помещение длинным столом для совещаний оставалось всего пять свободных мест. Остальные были заняты абсолютно одинаковыми, неподвижными, как изваяния, безликими фигурами в островерхих колпаках. Перед каждой из этих фигур на столе стояла табличка с надписью: «Завхоз», «Бухгалтер», «Умник», «Прораб», «Фермер», «Электрик», «Шахтер»… Стулья рядом с табличками «Воевода» и «Мент» пустовали по причине, которая Глебу была известна едва ли не лучше, чем остальным присутствующим. Филер тоже пока не занял свое место в уголке, образованном столом для совещаний и письменным столом хозяина, как и сам Политик, не посчитавший нужным обозначить себя табличкой, поскольку и так было ясно, кто усядется в директорское кресло во главе стола.

Последнее свободное место было помечено табличкой с надписью «Кузнец». В кармане лысого коротышки Глеб нашел пропуск, выданный на имя заместителя начальника одного из управлений министерства тяжелой промышленности. Ошибиться было невозможно, и, провожаемый полными настороженного любопытства взглядами сквозь прорези в остроконечных колпаках, Глеб спокойно опустился в кресло, оказавшееся, как и следовало ожидать с учетом некоторых особенностей характера господина Пермякова, в меру неудобным.

Члены теневого кабинета сохраняли молчание и неподвижность, явно тяготясь непривычной ситуацией, в которой очутились по прихоти Политика. Тягостная пауза длилась недолго: не прошло и минуты, как портьера в дальнем углу зала колыхнулась, и вышедшая из-за нее фигура в таком же, как у всех, белом балахоне молча заняла кресло напротив таблички «Филер».

После небольшого протокольного интервала из-за той же портьеры вышел Пермяков — без балахона, в обычном деловом костюме, белой рубашке и модном галстуке с золотой заколкой.

— Здравствуйте, товарищи, — будничным, деловым тоном произнес он и уселся во главе стола. — Если никто не возражает, предлагаю считать первое заседание нашего кабинета министров открытым.

Присутствующие возражений не имели, а Слепой, который имел-таки что возразить, решил пока помолчать и послушать, что скажут умные — а то какие же еще! — облеченные властью люди.

— Собственно, я бы не назвал нашу сегодняшнюю встречу заседанием как таковым, — сообщил Политик и, встав из-за стола, прошелся из стороны в сторону, чтобы подчеркнуть неофициальный характер сборища. — Сегодня мы не станем обсуждать конкретные деловые вопросы, ограничившись первоначальным определением общих стратегических направлений будущей совместной работы. Это не рабочее совещание, а именно встреча единомышленников, впервые собравшихся за одним столом даже не затем, чтобы познакомиться, а просто чтобы убедиться в существовании друг друга. Признайтесь, ведь кое-кто из вас наверняка подумывал, что теневой кабинет, о котором я говорил, — просто миф, мыльный пузырь?

Пронесшийся по залу неопределенный шелестящий звук — то ли шепот, то ли смешок, то ли коллективный вздох облегчения, — подтвердил правильность высказанного предположения. Политик снисходительно улыбнулся и продолжил говорить. Глеб слушал, не пропуская ни одного слова и постепенно приходя к выводу, что цифровой диктофон, в числе прочих полезных предметов спрятанный под просторным белым балахоном, трудится напрасно, с механической дотошностью мотая на электронный ус пространную речь Андрея Родионовича. Пока что из этой речи следовали всего две вещи: первая — что он тут главный, и вторая — что он очень любит и мастерски умеет произносить торжественные спичи.

Глеб терпеливо ждал, надеясь все-таки получить какую-то конкретную информацию, но дождался совсем другого. Портьера в том месте, где за ней скрывалась входная дверь, вдруг бурно заколыхалась, заворачиваясь штопором вокруг какого-то бочкообразного, активно брыкающегося предмета, потом развернулась и, судорожно колыхнувшись в последний раз, буквально выплюнула пред светлые очи Андрея Родионовича давешнего лысого коротышку. Вид у коротышки был встрепанный и перепуганный, а чужая кровь, которой он обильно перемазался, лежа на полу в компании двух свежих трупов, придавала картине ярко выраженную сюрреалистическую окраску.

Поскольку все присутствующие, не отрываясь, изумленно смотрели на коротышку, Глеб под столом аккуратно подобрал кверху длинный подол балахона и медленно, стараясь не слишком заметно двигать плечами, запустил под него обе руки.

— Кузнец? — не успев вовремя поймать себя за язык, вслух удивился Пермяков. — Что это значит?!

Рассекреченный Кузнец сделал незаконченное движение руками, словно собираясь запоздало прикрыть лицо, а потом, осознав бесполезность этого рефлекторного действия, опустил руки и сообщил:

— На меня напали. Там, — он дернул жирным подбородком в сторону портьеры, что скрывала выход, — убитые…

Пермяков его уже не слушал. Медленно опустившись в кресло, всем телом подавшись вперед, он пристально вглядывался в прорези маски, что скрывала лицо человека, сидевшего рядом с табличкой «Кузнец». Его правая рука как бы между делом соскользнула с края стола, что-то такое нащупывая там, внизу.

Глеб подождал, дав ему время совершить пару-тройку попыток, а потом сказал:

— Эта штука не работает. Провода обрезаны.

Откинувшись на спинку кресла, Политик вынул руку из-под стола. В руке был большой серебристый пистолет, в котором Глеб без труда узнал длинноствольный восьмизарядный «дезерт игл» сорок пятого калибра — внушительную с виду новомодную игрушку спортивно-охотничьего назначения, стараниями голливудских режиссеров приобретшую сильно преувеличенную славу крутой гангстерской пушки.

«Клоуны», — снова подумал он.

И еще он подумал, что пистолет — это именно то, что надо. Эта блестящая штуковина в руках Политика давала ему полную свободу в применении своих широких полномочий, границы которых были обозначены словами Федора Филипповича: «Действуй по своему усмотрению». Он давно решил, как именно поступит, оказавшись здесь, потому что хорошо помнил августовский путч и то, как были наказаны члены ГКЧП. Ворон ворону глаз не выклюет, и если организатор неудавшегося переворота до того, как шмякнуться мордой в грязь, летал достаточно высоко, ему надо лишь с покаянной слезой в голосе заявить, что, вводя в столицу танковые части, он думал исключительно о благе России. Этого довольно, чтобы отделаться символической поркой и до конца жизни строчить мемуары, получая персональную пенсию и гонорары, которые не снились классикам отечественной и мировой литературы. А танки, давящие гусеницами живых людей в центре Москвы, — просто досадное недоразумение, в котором не виноват никто, кроме самих погибших: нечего было лезть под гусеницы. Да еще, поди, и в пьяном виде…

— В любом случае вы отсюда не выйдете, — сказал Глебу Политик. — Кто вы такой?

— Представитель электората, — поднимаясь со стула, сказал Глеб. — Уполномочен принять участие в голосовании по вопросу принятия вашей политической программы.

— Голосования не будет, — поднимая пистолет, сказал Политик.

Филер приподнялся, оторвав зад от стула и красноречивым жестом запустив под балахоном руку за поясной ремень.

— Тогда я проголосую сам, — сказал Глеб.

Он согнул руки в локтях, выпростав из-под подола куклуксклановского одеяния то, что с некоторой натяжкой можно было считать эквивалентом бюллетеня для голосования. Не принимающая участия в дебатах публика замерла, зачарованно глядя на парочку тупорылых штурмовых пистолетов с торчащими из рукояток длинными обоймами на тридцать патронов каждая. Длинные толстые глушители придавали этим орудиям убийства чуточку более пропорциональный вид, но не делали их ни более красивыми, ни менее смертоносными.

Политик поспешно вскинул свой «дезерт игл», Филер вскочил и, путаясь в складках балахона, лихорадочно рванул что-то из-за пояса.

— Я голосую против, — сообщил им Слепой и открыл беглый огонь с обеих рук.

* * *

Совершив продолжительную прогулку вдоль побережья Крыма с заходом в Севастополь и короткой стоянкой в ставшей с некоторых пор чужой Форосской бухте, яхта вернулась в Керченский пролив и взяла курс на Новороссийск и Сочи. На верхней палубе за уставленным блюдами с фруктами и легкими закусками столом, попивая коллекционное вино, сидели двое в белых тропических одеждах, которые выгодно подчеркивали ровный бронзовый загар первого и отчасти скрадывали кабинетную бледность еще не успевшего сполна насладиться южным солнцем второго.

— Кто-нибудь выжил? — продолжая начатый ранее разговор, спросил Первый.

Вопрос был задан обманчиво небрежным, будничным тоном, каким говорят о московской погоде, сидя на верхней палубе бороздящей воды Керченского пролива яхты.

— Никто, — сказал Второй. Он только вчера поднялся на борт в Севастополе и был в курсе последних столичных новостей. — Это трижды проверено и перепроверено, и сомнений быть не может: погибли все до одного. Работал, судя по отзывам, настоящий профессионал. Отстрелял магазины, бросил «ингрэмы», подчистил то, что осталось, из пистолета и спокойно ушел. Прямо как был, в этом дурацком балахоне. Балахон потом нашли на ветке какого-то дерева. И — ни одной зацепки, ни малейшего следа.

— Вывод: наши спецслужбы по-прежнему на посту и держат марку, — с удовлетворением констатировал Первый.

— Ну да, — сказал Второй. — Не все же в деревне дураки!

Первый вспомнил, что так говорил популярный некогда эстрадный комик, у которого не хватило ума остаться именно эстрадным комиком, и который стал комиком политическим, с места в карьер подавшись в губернаторы. То был один из самых первых, пока еще робких, экспериментов, преследовавших общую цель: выяснить, что получится, если на протяжении какого-то времени целенаправленно и планомерно действовать вопреки логике и здравому смыслу, и как далеко «дорогие россияне» позволят экспериментаторам зайти по этому пути.

— Вот, — продолжал Второй, показывая ему миниатюрный цифровой диктофон, — аудиозаписи показаний Мента и предсмертного выступления Политика. Если бы это можно было обнародовать, получилась бы неплохая пиар-акция: смотрите, какой жуткий заговор раскрыли наши спецы! А вы говорите, что они только даром проедают бюджетные деньги…

— Если бы да кабы… — пренебрежительно протянул Первый и безнадежно махнул рукой. — Сам знаешь: с записями или без, этому никто не поверит, кроме идиотов, которые верят всему, что пишут в газетах и говорят по телевизору. А идиоты не в счет, мы стараемся не для них.

— Да, — вздохнув, согласился Второй, — в этот раз мы, пожалуй, слегка перегнули палку. Но ведь получилось же!

— Почти, — уточнил Первый.

— Почти, — согласился Второй.

— С тебя бутылка, — улыбаясь одними уголками губ, напомнил Первый.

— Ммм? — деланно удивился Второй.

— Ты помнишь, на что ставил?

Второй задумчиво кивнул.

— Помню. На то, что у них все получится, и что их придется хватать за руку в самый последний момент. — Он запустил руку под шезлонг, на котором полулежал, подставляя незагорелое лицо первым в этот день утренним лучам, и, выудив оттуда, с улыбкой протянул собеседнику пузатую узкогорлую бутылку с янтарным, похожим на средней крепости чай содержимым. — Что ж, такие проигрыши только радуют. Как ни крути, а избавиться от целого десятка окопавшихся в высших органах государственного и хозяйственного управления дураков — неплохой результат.

— По такому случаю коньячок мог быть получше, — придирчиво изучая этикетку, ворчливо заметил Первый.

— Извини, другого не завезли, — продолжая улыбаться, сказал Второй.

В пенной кильватерной струе за кормой, то и дело обгоняя яхту, резвились дельфины. Дальше, скромно скрываясь в повисшей над сверкающей в лучах восходящего солнца водой туманной дымке, но все время оставаясь на виду, маячил сторожевой ракетный катер с Андреевским флагом на мачте.

— В следующий раз не полагайся на корабельный камбуз и запасись заранее, — посоветовал Первый.

— В следующий раз платить придется тебе, — возразил Второй.

Они немного посмеялись. Первый из-под приставленной козырьком ко лбу ладони посмотрел на корабль сопровождения, окинул хозяйским взглядом проплывающий по правому борту российский берег и спросил:

— А на что поставим?

— Пока не знаю, — признался Второй. — Подумаем, последим за новостями… Что-нибудь непременно наклюнется, ты же знаешь, как это у нас бывает: и сочинять ничего не придется, сами такое замутят, что нарочно не придумаешь!

— Это факт, — согласился Первый. — В нашей деревне дураки, конечно, не все, но многие. Пожалуй, даже большинство. — Он посмотрел на часы и вдруг торопливо завозился, выбираясь из шезлонга. — Е-мое, без пяти шесть! Мой сейчас проснется, а я тут прохлаждаюсь!

— Да и мой от твоего, как всегда, не отстанет, — тоже вставая, согласился Второй. — Честно говоря, недоели они мне хуже горькой редьки!

— Не тебе одному, — засовывая под мышку выигранную в споре бутылку, рассеянно на ходу заметил Первый. — А по мне, так пусть бы работали. За ними бывает очень любопытно наблюдать. Мы-то всегда на подхвате — если что, поможем, подправим…

Где-то негромко, но отчетливо скрипнула дверь.

— Ну все, понеслась. По местам, — сказал Первый и, махнув рукой, поспешно скрылся в кокпите.

Второй ненадолго задержался, любуясь играющими в кильватерной струе дельфинами, а потом выбросил за борт диктофон, сплюнул туда же и поспешил за коллегой, чтобы к тому моменту, когда хозяин выйдет из каюты, быть на своем рабочем месте, держа наготове накопившиеся за ночь бумаги.