– Бросай ору... – начал было Ковров, но договорить не успел.

Блондин опять прыгнул, но на этот раз не назад и не в сторону, а вперед, прямо на пистолет, который, как с прежней фотографической отчетливостью видел Арбузов, до сих пор стоял на предохранителе. Старший сержант замечал каждую деталь; происходящее воспринималось им не как непрерывное, плавное действие, а как серия четких цветных слайдов, сменяющих друг друга на экране его парализованного внезапно накатившим ужасом сознания. Его почти не напугал парабеллум, но этот меч... Арбузов, слава богу, работал не в трамвайном парке и не на стройке, уровень информированности у него был как-нибудь повыше, чем у дворника или даже мелкого чиновника окружной управы. Не так давно ему доходчиво, с демонстрацией фотоснимков, объяснили, что и как делает блондин той штуковиной, которую повсюду таскает за собой в гитарном чехле, и с тех пор картинка, представившаяся ему в вечер смерти Телешева – как преступник угрожает ему, вооруженному сотруднику милиции, каким-то дрючком для свиней, – больше не вызывала у него смеха. А теперь он видел все наяву. Старший сержант? буквально оцепенел, не в силах пошевелиться, будто скованный жестоким морозом; пожалуй, он не смог бы ничего сделать, даже если бы блондин угрожал мечом лично ему, а не Коврову. Так и стоял бы, дожидаясь, пока его вспорют наискосок, от бедра до ключицы, как того беднягу, Телешева...

Все происходило в бешеном темпе, и это заставило растеряться даже бывалого Коврова. Прапорщика подвела глубоко въевшаяся в сознание привычка во всем и всегда неукоснительно следовать законам и инструкциям. В руке у него был пистолет, но пользоваться им надлежало по правилам: сначала сделать устное предупреждение, потом дать предупредительный выстрел в воздух и уже только после этого открывать огонь на поражение. Блондин же не дал ему времени даже на то, чтобы снять пистолет с предохранителя; он действовал стремительно и точно.

Сверкающая полоса отточенного до бритвенной остроты железа, описав полукруг, взмыла в синеву утреннего, еще не успевшего затянуться сизым дневным маревом неба и тут же молнией ринулась вниз. Ковров отпрянул, по-детски заслонившись левой рукой. Тяжелый клинок с леденящим кровь шелестом рассек воздух и по инерции ушел вниз, уводя руку блондина назад, за спину. Арбузов не сразу понял, что произошло, а потом в глазах у него потемнело: на асфальте перрона, растопырив пальцы, лежала отсеченная сантиметров на десять выше запястья рука в сером форменном рукаве.

Лицо Коврова мгновенно сделалось мертвенно-серым. С тупым недоумением глядя на обрубок предплечья, из которого вдруг фонтаном ударила темная кровь, прапорщик опустился на колени. Блондин пошире расставил ноги, приняв позу дровосека, и точь-в-точь как дровосек двумя руками отвел меч назад и вбок с явным намерением снести Коврову голову. Арбузов хотел зажмуриться, но не смог сделать даже этого; он продолжал стоять и смотреть, как убивают его напарника, и перед глазами у него были одновременно две картинки: одна – реальная, на которой Ковров стоял на коленях, заливая свою одежду и заплеванный асфальт перрона хлещущей из обрубка руки кровью, а другая – воображаемая, и даже не столько воображаемая, сколько проникшая в сознание из очень недалекого будущего. На этой второй картинке голова Коврова, кувыркаясь, взлетала выше вагонных крыш, как выбитый вратарем футбольный мяч, а безголовое туловище мешком валилось на асфальт, окатывая все вокруг потоками крови. Сержант ни чуточки не сомневался, что увидит все это буквально через долю секунды, но тут грохнул выстрел.

Пуля ударила блондина в лоб на сантиметр выше переносицы, остановив смертоносный замах меча. Прапорщик Ковров впервые в жизни нарушил устав, открыв огонь на поражение без предписанных инструкцией реверансов. Они с блондином упали практически одновременно – блондин на спину, так и не выпустив своей железяки, а Ковров на бок, мучительно скорчившись и зажимая под мышкой правой руки кровоточащий обрубок левой. И только когда это произошло, а вокруг затопали и загорланили набежавшие транспортные менты, старший сержант Арбузов пришел в себя и обнаружил, что стоит, нелепо растопырив конечности, с пустыми руками, что его форменные брюки мокры, а вокруг правого ботинка по асфальту медленно расплывается желтоватая лужа.

Когда прапорщик Ковров, выглядевший на больничной койке каким-то непривычно плоским, как спущенная оболочка аэростата, давал показания по поводу этого эпизода, он ничего не сказал о поведении напарника, ограничившись коротким: \"Не помню\". Всем было понятно, что это ложь, но выглядела она вполне правдоподобно, и ее с чистой совестью занесли в протокол. Собственно, в показаниях Коврова на эту тему не было необходимости: спешившие на подмогу патрульным сотрудники транспортной милиции наблюдали происшествие во всех подробностях, хотя и с приличного расстояния. Чтобы лишний раз не марать и без того не отличающийся стерильной чистотой милицейский мундир, делу не стали давать законный ход, ограничившись намеком – правда, таким прозрачным, что Арбузов понял его, несмотря на врожденную тупость. Он написал рапорт, который был подписан едва ли не раньше, чем старший сержант поставил точку. С этой минуты Арбузов перестал быть старшим сержантом и вообще сотрудником столичной милиции.

По слухам, он вернулся в родной райцентр, где некоторое время слонялся без дела, а затем, не найдя другого занятия, по знакомству вернулся в органы. Говорят, он даже сделал карьеру, дослужившись до старшины, но вскоре был уволен за регулярное появление на службе в состоянии совершенно свинского опьянения. Впрочем, верить слухам нельзя.

Придя в себя на больничной койке, Ковров вспомнил о мобильном телефоне, по которому разговаривал убитый им преступник, и даже сумел заставить медиков дозвониться до отделения милиции Рижского вокзала. Увы, это ничего не дало: примерно через час после происшествия на перроне, когда там уже навели порядок и даже смыли с асфальта кровь, обитавший на вокзале слабоумный бомж Васятка, заглянув в мусорную урну в поисках какой-нибудь поживы, обнаружил выброшенный кем-то мобильный телефон. Умом Васятка был сущее дитя; часа полтора он играл с телефоном, наслаждаясь мелодичным попискиванием нажимаемых клавиш и радостно крича \"алло!\" в молчащую трубку. Потом он попался на глаза одной солидной даме по имени Клавдия, которая торговала на вокзале беляшами и чебуреками самого сомнительного и даже подозрительного вида. Клавдия, хоть и кормила пассажиров собачатиной, была женщина добрая, а главное, разумная. Разум подсказал ей, что такая дорогая игрушка полоумному ни к чему, а доброта не позволила просто отобрать у Васятки телефон, ничего не дав взамен. Поэтому бомжу был презентован чебурек, а торговка получила за это новенький мобильник, который два дня спустя подарила на день рождения своему двенадцатилетнему племяннику. Буквально на следующий день телефон у него отобрали какие-то взрослые хулиганы – так он, во всяком случае, утверждал. У родителей потерпевшего было подозрение, что сопляка никто не грабил, а телефон свой он продал и деньги спустил в зале игровых автоматов. Чем кончилось разбирательство в семейном кругу, неизвестно. Главное, что след мобильного телефона, по которому блондин незадолго до смерти разговаривал с Гроссмейстером, затерялся окончательно и бесповоротно.

* * *

\"Валдис\" проявил себя как довольно компетентный и умелый шпион, но вот в архитектуре он, как выяснилось, разбирался очень слабо. Дом Ивара Круминьша ничуть не напоминал замок, тем более средневековый, а едва уловимый готический акцент ему придавали разве что темно-красный кирпич, островерхая черепичная кровля с высоким и нешироким фронтоном да узкие, с частым переплетом, стрельчатые окна. Дом действительно был большой, но походил скорее уж на протестантскую церковь, да и то не очень. Один его торец был до самого верха густо увит диким виноградом: стены не было видно совсем, а для окон в сплошном зеленом покрывале хозяину пришлось прорезать аккуратные прямоугольные отверстия. Строение было просторное, возведенное со вкусом и размахом, свидетельствовавшими о приличном состоянии владельца, но по сравнению с варварской роскошью особняков на Рублевке смотрелось бледновато.

Дом стоял в глубине широкого, просторного двора, расчерченного дорожками в обрамлении живых изгородей, которые, по мнению Глеба, уже начали нуждаться в стрижке. Газон был идеально ровный и свежо зеленел; перед закрытыми воротами гаража на прогретом солнцем бетоне подъездной дорожки стоял темный \"мерседес\", сверкая отполированным лаком бортов. Участок был отделен от улицы невысокой кованой оградой, представлявшей собой довольно незатейливую композицию из мечей и копий. Копья смотрели вертикально вверх, а мечи, наоборот, вниз, и их крестовины соединялись концами с декоративными завитками под наконечниками копий. Через равные промежутки в этот железный частокол были вкраплены щиты, на которых Сиверов узнал эмблему ордена тамплиеров – два всадника на одном коне. Глядя на эту ограду, он немедленно вспомнил вычитанное в какой-то книге описание похожего забора, на самом деле представлявшего собой замаскированный арсенал: когда пришло время, люди расхватали его части, которые мигом превратились в их руках в мечи и копья. Или это было в фильме?..

Приглядевшись внимательнее, он усмехнулся: мечи были сделаны из полос обычного листового железа, копья – из стальных прутьев, и все это было намертво скреплено друг с другом заклепками и сварными швами. Словом, перед Сиверовым была просто ограда, правда очень красивая и наверняка дорогая. \"Оптовые поставки морепродуктов, – вспомнил Глеб. – По словам \"Валдиса\", несколько лет назад дела у Круминьша шли плохо, но потом он как-то выправил ситуацию. Надо полагать, не без помощи денег, украденных у Каманина\".

Слепой взял лежавшую на соседнем сиденье коробку, развязал ленту и не без труда развернул скрепленную полосками прозрачного скотча цветастую бумагу. Внутри оказалась подарочная коробка из-под зефира в целлофановой упаковке, которая выглядела точь-в-точь как заводская. \"Чтоб тебя\", – пробормотал Сиверов, представив, каково ему пришлось бы, если бы пистолет понадобился срочно. Ободрав целлофан и разорвав бумажные ленточки, которыми крышка коробки была прикреплена к донышку, наконец-то добрался до содержимого.

В уютном гнездышке из самой обыкновенной ваты лежал револьвер – здоровенный, как в кино про ковбоев, \"смит-вессон\" модели 29, самый мощный из существующих в мире револьверов. Глеб знал, что дульная энергия этого почти полуторакилограммового чудища на тридцать процентов превосходит данный показатель у ближайших соперников; в переводе на простой язык это означало, что этот чудовищный револьвер способен прострелить навылет толстую дубовую доску, а заодно сломать стрелку кисть силой отдачи. Сорок четвертый калибр, патроны \"магнум\"... шесть штук в барабане и еще шесть – тут же в коробке, россыпью.

– Болван, – добавил Глеб к уже сказанному, имея в виду \"Валдиса\".

У него возникло подозрение, что этот обтерханный деятель украл револьвер там же, где и машину, уж очень дорогая и непрактичная была пушка. А может, он всерьез считал, что Круминьш, раз уж до сих пор играет в рыцарей, не снимает латы, даже когда ложится спать? Тогда, конечно, дополнительная убойная сила не помешает... Ах, чтоб тебя, идиота!.. И этот длиннющий ствол... Куда, спрашивается, Глеб должен его засунуть?

Открыв бардачок, Сиверов раздраженно швырнул туда револьвер. Коробка, оберточная бумага, лента и даже рваная целлофановая обертка отправились следом. \"Кр-р-ретин!\" – проворчал Глеб, подумав при этом, что \"Валдис\" не зря просил его не открывать коробку при нем – понимал, наверное, что московского гостя такой подарочек вряд ли обрадует.

Идти в дом с этой штуковиной было решительно нельзя. Если случится невозможное и Круминьш окажется ни в чем не виноват, он сразу же вызовет полицию. Черт, да он просто не откроет дверь, издалека углядев под одеждой визитера эту противотанковую пушку! Дверь придется высаживать, а высадив, сразу стрелять, поскольку Круминьш уже доказал, что мужчина он серьезный и без боя не сдастся. Выстрел из этой мортиры поднимет на ноги весь поселок, полиция прибудет через минуту-другую, и времени на поиски энклапиона у Глеба, таким образом, не останется. Даже если Круминьш настолько глуп, что хранит его на виду...

\"Как сумеем, так и сыграем\", – подумал Сиверов, открывая дверцу и выбираясь из машины. Со стороны моря по-прежнему тянуло ровным прохладным ветром, на задних дворах аккуратных коттеджей негромко шумели, покачивая темно-зелеными кронами, искривленные штормами сосны. Глеб в последний раз огорченно вздохнул, а потом пожал плечами: что делать, случается и такое. Одно было хорошо: инцидент с револьвером так его разозлил, что он окончательно проснулся и чувствовал себя готовым голыми руками свалить хоть африканского буйвола.

Слепой остановился перед украшенной геральдическим щитом с орденской эмблемой калиткой и нажал на кнопку укрепленного на каменном столбике электрического звонка. Звонок был оборудован переговорным устройством; положив ладонь на круглое навершие одного из служивших прутьями калитки мечей, Глеб стал ждать ответа. Вместо ответа он услышал щелчок открывшегося замка и почувствовал, как калитка под его рукой подалась внутрь.

Сиверов двинулся по вымощенной каменными плитами дорожке меж двух рядов живой изгороди. За волнистым, цвета темного янтаря, стеклом входной двери мелькнуло какое-то светлое пятно; из этого следовало, что Круминьш уже добрался домой с железнодорожного вокзала. Впрочем, это мог быть кто-то из прислуги, оставленный присматривать за домом в отсутствие хозяина.

Дверь открылась. Перед ним стоял Круминьш собственной персоной – такой же, как на переданных \"Валдисом\" фотографиях, разве что одетый по-домашнему, в просторную светлую блузу без ворота и потертые старые джинсы. Вблизи он выглядел немного старше, чем на фотографиях, и, припомнив показания псковских свидетелей, соседей покойного Мигули, Глеб подумал, что перепутать его с тридцатипятилетним можно было только в темноте и с очень пьяных глаз. Ну, так ведь свидетели и сами этого не скрывали...

Круминьш был высок и явно очень силен, но не грузен, хотя сильные, обладающие большой мышечной массой люди в его возрасте обычно теряют юношескую стройность. Волосы у него были светлые, на висках и надо лбом густо перевитые серебряными нитями, серо-зеленые глаза смотрели из-под густых бровей без особой теплоты, но и без ожидаемой Глебом настороженности. Этот тип либо обладал железными нервами, либо настолько обнаглел, что мысль о возможном преследовании даже не приходила ему в голову.

Он что-то спросил по-латышски. Сиверов отрицательно покачал головой и, послав хозяину самую обезоруживающую из своих улыбок, сказал:

– Простите, я не знаю латышского.

Даже после этого заявления Круминьш не проявил признаков волнения. Он едва заметно усмехнулся и, чуть помедлив, с сильным латышским акцентом произнес по-русски:

– Значит, полноправным гражданином Латвии вам не стать. Чем я могу быть полезен?

По-русски он говорил, с видимым трудом подбирая слова. Примерно так же звучал искаженный автоответчиком голос, записанный на пленку в квартире убитого Телешева. \"Отдай энклапион и сдохни\", – захотелось сказать Глебу, но он снова улыбнулся, на этот раз немного смущенно, и спросил:

– Вы ведь Ивар Круминьш, верно?

– С утра был им, – не стал отрицать хозяин.

– Видите ли, я приехал издалека специально для того, чтобы переговорить с вами.

– О, это большая честь, – хозяин даже не пытался скрыть иронию, которая, впрочем, не показалась Сиверову злой. – Что ж, прошу. Держать гостя на пороге не в моих правилах.

В прихожей, которую очень хотелось назвать холлом, где опирающиеся на мечи чучела в сверкающих латах отражались в натертом до блеска паркете, а витраж под потолком бросал разноцветные блики на украшенную старинным гобеленом противоположную стену, Глебу почудился тонкий аромат знакомых духов. Так пахло в самолете от Анны, и было непонятно: то ли одежда Сиверова насквозь пропиталась этим запахом, то ли попутчица так поразила его воображение, что у него начались обонятельные галлюцинации.

– Вы, наверное, проголодались с дороги? – обернувшись через плечо, вежливо осведомился Круминьш.

– Благодарю вас, я сыт, – солгал Глеб. – А вот от кофе, если предложите, не откажусь.

– Тогда пойдемте на кухню, – предложил хозяин. – Вообще-то, я не принимаю там гостей. Просто боюсь, что кофе остынет, пока я его оттуда донесу.

– Ничего не имею против, – заявил Сиверов. – Я, как всякий советский человек, вырос между улицей и кухней.

– Советский человек, да... – задумчиво повторил Круминьш. – Я могу сказать то же самое о себе. Но это было так давно! Прошу вас, присаживайтесь. Что бы вас ко мне ни привело, я рад, что за этим столом хоть раз посидит кто-то, кроме меня и прислуги.

Глеб отодвинул тяжелый дубовый стул и уселся за стол, по которому, владея кое-какими навыками, можно было неплохо покататься на велосипеде. Хозяин уже орудовал у плиты. Кофе он заваривал по старинке, в медной турке.

– Я делаю крепко, – сообщил он, не оборачиваясь.

– Превосходно, – сказал Глеб, с любопытством озираясь по сторонам.

Кухня производила впечатление места, посещаемого крайне редко, и даже от огромного очага, призванного, по идее, создавать атмосферу тепла и домашнего уюта, веяло могильным холодком заброшенного склепа.

– Так я вас слушаю, – сказал Круминьш. – Это ничего, что я стою к вам спиной?

– Ничего, – сказал Слепой. – Так даже проще начать. Видите ли, я приехал из Волгограда...

– Ого, – вставил хозяин.

– Да. У нас там организовалось что-то вроде рыцарского клуба... Собственно, мы пока находимся в стадии формирования и, откровенно говоря, остро нуждаемся в поддержке.

– Материальной?

– Ну, зачем вы так? Разумеется, и в материальной тоже, но с чего вы взяли, что я стал бы искать ее у вас?

– Да, действительно. Простите. Пожалуй, шутка не удалась. Так какая поддержка вам нужна от меня?

– Любой совет. Ведь у вас же огромный опыт! Понимаете, мы решили... э... как бы это поточнее выразиться? Словом, мы решили называть себя тамплиерами, а вы...

– Тамплиеры в Волгограде – это звучит! – повернувшись к Глебу лицом, весело воскликнул хозяин.

Похоже было на то, что сообщение гостя его от души позабавило. Сиверов и сам находил его смешным, но, идя сюда, даже не мог предположить, что Круминьш найдет в себе силы веселиться. После всего, что он натворил в Пскове и Москве, увидеть на пороге незнакомого русского, несущего явную чушь о каких-то волгоградских тамплиерах, – это, как ни крути, должно было показаться ему очень подозрительным. А его это забавляет!

– Можно подумать, рижские тамплиеры звучат лучше, – сказал Глеб.

– Звучит это действительно лучше, – возразил Круминьш, – но с чисто исторической точки зрения вы правы: в этом отношении что Рига, что Волгоград, что Владивосток – все едино. Так что же все-таки... А, дьявол!

Кофе с шипением потек на плиту. Неожиданная при столь крупном телосложении стремительная грация, с которой Круминьш обернулся и сдернул с плиты похожую на жерло извергающегося вулкана турку, еще раз напомнила Глебу, что перед ним серьезный противник.

– Спас, – с удовлетворением сообщил хозяин, разливая кофе по чашкам. – Убежало совсем немного. Странный сегодня день. Никогда у меня кофе не убегал, а сегодня, представьте, уже второй раз... Так каким образом вы вышли на меня?

– Ну, это совсем просто, – заявил Глеб. – Ваше имя очень широко известно, Гроссмейстер. Вот я и решил: если уж просить поделиться опытом, так такого человека, у кого этот опыт действительно есть!

– Могли бы позвонить или связаться по Интернету, – заметил Круминьш, ставя пред ним чашку и сахарницу.

Глеб моментально надулся.

– Если вы не хотели меня видеть, зачем впустили в дом? – обиженно поинтересовался он. – Могли бы просто не открывать дверь...

Из этого заявления, помимо всего прочего, можно было сделать вывод, что пользоваться Интернетом он, провинциал из российской глубинки, просто-напросто не умеет. Хозяин, несомненно, пришел именно к такому выводу, о чем свидетельствовала проскользнувшая по его губам тень легкой снисходительной улыбки.

– Я вовсе не это имел в виду, – присаживаясь напротив, проговорил Круминьш. – Просто, если вам нужна информация, незачем было идти на хлопоты и расходы, связанные со столь далеким путешествием.

– А посмотреть? – быстро возразил Глеб. – Поговорить, пропитаться, так сказать, духом... О чем вы говорите! Да я, в конце концов, просто никогда не бывал в Риге. Вот и решил совместить приятное с полезным.

– Ну-ну, – сказал Круминьш. – Только я все равно не совсем понимаю... Ваша специфика должна сильно отличаться от нашей, и наш опыт может оказаться для вас совершенно бесполезным. А что до истории ордена, так эту информацию проще добыть в библиотеке или том же Интернете. Нет? Вы ведь наверняка читали литературу соответствующего содержания...

Конец предложения повис в воздухе; это был не совсем вопрос, но и не утверждение.

– Совсем немного, – честно признался Глеб, чтобы избежать экзамена, который, похоже, ему вознамерились учинить.

– Со временем прочтете больше, – утешил его Круминьш. – Не могу поверить, что вы приехали сюда, чтобы выслушать от меня лекцию по истории Средних веков. А что до чисто технических моментов – изготовление оружия, снаряжения, кольчуг, – то говорить вам надо не со мной. У нас есть люди, которые этим очень успешно занимаются, и, думаю, они не откажутся поделиться с вами некоторыми секретами...

– Хотите честно? – задушевным тоном сказал Глеб. – Меня действительно интересуют некоторые секреты, но связаны они вовсе не с технологией плетения кольчуг. По правде говоря, меня интересует только один секрет, и открыть его мне не может никто, кроме вас.

– Где находится чаша Святого Грааля? – пряча улыбку за кофейной чашкой, предположил Круминьш.

Глебу захотелось выйти на минутку из дома, забрать из машины револьвер и отстрелить этому наглецу башку. Он еще и издевается!

– Ну, этого-то вы мне все равно не скажете, даже если знаете, верно? – напрягшись, с улыбкой ответил шуткой на шутку Сиверов.

– Знал бы – не сказал, – с неожиданной серьезностью подтвердил Гроссмейстер. – Судя по тому, что о ней известно, данный предмет нельзя доверять... э, простите... словом, первому встречному. Даже если он решил назваться тамплиером. Простите еще раз. Как вам кофе?

Глеб неопределенно почмокал губами. Сам по себе кофе был превосходным, но вот заваривать его хозяин, увы, не умел.

– Можете не отвечать, – верно оценил эту пантомиму проницательный Круминьш. – Секрет приготовления хорошего кофе выше моего понимания. Поэтому возьму на себя смелость предположить, что явились вы не за ним...

– Не за ним, это точно, – признался Глеб. – Если хотите, я вас после научу.

– Взаимовыгодный обмен, да? – опять развеселился Круминьш. – Что ж, пожалуй. Хотя я столько лет пью бурду, которая у меня получается, что уже привык. Ну, так какова же цена, которую я должен заплатить за этот рецепт?

– Прямо скажем, несоразмерная. – Слепой залпом допил кофе, который, хоть и напоминал по вкусу отвар древесного угля, был ему в данный момент жизненно необходим. – Хотя это тоже в некотором роде рецепт.

– Я не совсем твердо помню русский, – сообщил Круминьш, – а вы говорите загадками. Если вам не трудно...

– Трудно, – сказал Глеб. – Но я скажу. Мне говорили о вас как о признанном мастере меча. Так вот, Мастер, я бы очень просил вас научить меня удару Готтенкнехта.

– Кого?

– Ульриха фон Готтенкнехта, одного из магистров ордена. По слухам, он лично изобрел этот удар и описал его в своих мемуарах, а вы – единственный, кому удалось этот удар освоить.

Это было рискованное заявление; сделав его, Глеб фактически открыл карты. И реакции на свои слова он ожидал соответствующей – от полного отрицания до покушения на убийство. Любой реакции он ожидал, но только не той, которая последовала.

– Ах, Готтенкнехта... Ха!

Это короткое, отрывистое \"ха\" прозвучало как-то так, что Сиверов сразу понял: только прибалтийская сдержанность вкупе с приличным воспитанием помешали Круминьшу разразиться громким хохотом. Собственно это самое \"ха\" и служило у него, по всей видимости, эквивалентом упомянутого бурного проявления эмоций. Ивар Круминьш явно развеселился, хотя Глеб, хоть убей, не видел в своих словах ничего смешного.

– Значит, говорите, удар Готтенкнехта? Что ж, никакого особенного секрета здесь нет. Пойдемте, я вам все покажу. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, верно?

Начиная мало-помалу осознавать, какую выкопал себе яму, остро сожалея об оставленном в машине револьвере, но не видя никакого выхода из создавшейся ситуации, Сиверов медленно поднялся из-за стола.

– Простите, – сказал он, – я, кажется, забыл закрыть машину.

Это была чистая правда, но она не произвела на Круминьша ровным счетом никакого впечатления.

– Не беспокойтесь, – сказал он. – Здесь очень приличный район. Можно бросить на дорогу кошелек с деньгами и назавтра найти его на том же самом месте.

– Отличный район, – стараясь, чтобы это прозвучало не слишком кисло, произнес Глеб. – Вот бы здесь пожить...

– На самом деле это совсем не так сложно, как может показаться, если смотреть по телевизору ваши выпуски новостей, – заявил Круминьш. – Были бы деньги.

Это говорилось уже на ходу.

– М-да, – сказал Глеб, вслед за хозяином покидая кухню и, за неимением более подходящего объекта наблюдения, разглядывая роскошный хвост длинных, русых с проседью волос Круминьша.

Глава 19

Гроссмейстер дисциплинированно защелкнул на животе исцарапанную оловянную пряжку привязного ремня и посмотрел в иллюминатор, за которым пока что не было ничего, кроме сплошной пелены облаков, сверкающих, как снежная равнина под солнцем в погожий январский денек. Стюардесса между тем сообщила, что в Риге облачности нет, добавив пару слов о температуре воздуха и воды на взморье. Вода была холодновата; Гроссмейстер задумался, окунуться ему хотя бы разочек или все-таки не стоит, и решил, что с купанием лучше повременить. Надо сделать дело и уехать раньше, чем местная полиция поднимет тревогу и перекроет все щели, а купание подождет. Искупаться можно когда и где угодно – в ванне, в Москве-реке, в Клязьме, в Черном, Азовском или даже Средиземном море; в конце концов, когда дело будет сделано, никто не помешает ему окунуться в любой из нанесенных на карту планеты Земля океанов. В Северный Ледовитый и Южный океаны лезть, пожалуй, не стоит, а вот остальные три вполне сойдут...

Настрой у него был спокойный и даже немного лирический. Этот полет в Ригу напоминал путешествие в прошлое на машине времени. Конечно, там теперь многое изменилось, но что с того? Чего не узнают глаза, узнает память. И потом, такие города, как Рига, меняются только по окраинам. Центр, старый город, который пережил и меченосцев Ливонского ордена, и фашистов, и коммунистов, оставшись практически неизменным, вряд ли сильно изменился с приходом на эту землю очередного \"нойе орднунг\" – нового порядка. Разве что стал еще чище и богаче, да чужая речь теперь звучит там чаще...

Он вспомнил, зачем летит в Ригу, и подавил вздох: свидание со старым городом, как и купание в Балтике, придется отложить до лучших времен. Он летит в Латвию по делу, а вовсе не для того, чтобы глазеть на достопримечательности и вздыхать о том, чего не вернешь. Да и надо ли это – возвращать хоть что-то? Гроссмейстер никогда не сожалел о том, что уже сделано, – такой у него был принцип, помогавший сберечь массу нервных клеток. Впустую потраченные деньги, сказанные сгоряча или спьяну слова, разбитая посуда, сломанные кости, шрамы на шкуре, никем не оплаканные покойники – к чему обо всем этом жалеть? Сожалениями ничего не изменишь в этом паршивом мире. Нужно смотреть вперед, прогибать судьбу под себя, и тогда рано или поздно над тобой засияет небо в алмазах. Конечно, очень может быть, что вместо неба в алмазах ты до срока увидишь над собой сосновую крышку дешевого гроба, но от смерти ведь все равно не убежишь. И что это значит – до срока? Кто его определяет, этот срок? Ясно, что не ты, не твой сосед по лестничной площадке и даже не господин президент. Никто не знает, какой срок ему отмерен, а потому говорить о преждевременности той или иной смерти по меньшей мере глупо и самонадеянно. Невозможно жить вечно. Вечно будет жить тот, кому посчастливится испить из чаши Святого Грааля. Это шанс, за который стоит бороться, даже если ты не уверен, что он на самом деле существует.

В сущности, то, что он намеревался сделать в Риге, как раз и было борьбой за этот эфемерный шанс. Частью борьбы, так будет вернее. Но не местью и, уж конечно, не попыткой свести старые счеты. Что было – быльем поросло, и рядом с тайной золотого энклапиона все эти давние драмы и бытовые дрязги – чушь собачья, чепуха на постном масле, о которой и думать-то лень. Фу-ты, ну-ты, лапки гнуты – девушку у него увели! На деньги его кинули! Трагедия.

Уши вдруг заложило, в них возник монотонный комариный писк, – Гроссмейстер понял, что самолет начал снижаться. Он сглотнул, как учила его еще в детстве покойная мама, и в барабанные перепонки снова толкнулся тугой, басистый гул турбореактивных двигателей.

Он летел в Ригу с пустыми руками, поскольку осложнения с таможней были ему нужны, как прострел в пояснице. На месте обязательно что-нибудь подвернется. Да и тот напыщенный индюк, к которому у Гроссмейстера было небольшое дельце, до сих пор, по слухам, придерживался о своей особе такого высокого мнения, что не дрался с женщинами и безоружными мужчинами. Как пить дать, предложит дуэль на мечах. Ну, это мы еще поглядим... Как бы то ни было, а старый фокус с фирменным ударом фон Готтенкнехта у него больше не пройдет. Он постарел, а сам Гроссмейстер за эти годы неплохо продвинулся вперед в старинном искусстве боя на мечах. Да, поглядим... В конце концов, схватка двух Гроссмейстеров – это как раз то действо, которое достойно увенчает их соперничество. Соперничество не из-за женщины и не из-за денег, а из-за права обладать величайшей тайной ордена... В Средние века эту процедуру называли божьим судом. Что ж, пусть будет божий суд!

Самолет коснулся колесами земли и с гулом побежал по рубчатому сухому бетону. Глухо взревели заработавшие в режиме торможения двигатели, бег замедлился, а вскоре самолет остановился окончательно. Гроссмейстер прибыл в Ригу, чтобы встретиться с другим Гроссмейстером и отправить его туда, где его давно уже заждались – на тот свет, к его разбившейся в лепешку жене-парашютистке.

Он взял такси, с помощью купюры достоинством в пятьдесят евро преодолел возникший было языковой барьер, и машина повезла его по указанному адресу – в небольшой, очень фешенебельный и уютный пригородный поселок на побережье. По дороге Гроссмейстер велел заехать в охотничий магазин, что и было сделано. Из магазина он вышел, поправляя за поясом под выпущенной поверх брюк рубашкой тяжелый охотничий нож в ножнах из толстой свиной кожи.

Потому что божий суд – это хорошо, но с лишним тузом в рукаве Гроссмейстеру было как-то спокойнее.

* * *

– Не понимаю, что вам так дался этот удар, – говорил Круминьш, ведя Глеба довольно длинным и узким коридором. – Для того чтобы его по-настоящему нанести, нужна огромная сила, техника тут имеет второстепенное значение...

\"Вот сволочь, – подумал Глеб. – Ведь каждое его слово – почти чистосердечное признание. Что это он так разоткровенничался? \"

– Знаете, Мастер, – сказал Сиверов задушевно, – я недавно где-то прочел, что сила зависит не столько от размеров мышечной массы, сколько от скорости сокращения мышц. У кого она выше, тот и сильнее. Недавно по телевизору показывали девочку четырнадцати лет, вполне обыкновенного телосложения. Так видели бы вы, какие штанги она поднимает!

– По телевизору чего только не покажут, – неопределенно ответил Круминьш и толкнул тяжелую дубовую дверь.

В лицо ударил солнечный свет, после царившего в коридоре полумрака показавшийся особенно ярким. Глеб зажмурил глаза, давая им привыкнуть к новому освещению, подумав при этом, что они с Круминьшем оба ведут себя довольно странно – так, словно полностью друг другу доверяют. Хозяин то и дело чуть ли не демонстративно поворачивается к Глебу спиной, а Сиверов, в свою очередь, стоит в шаге от этого хладнокровного мясника, зажмурившись, как пятилетний малыш перед новогодней елкой в ожидании подарков. \"Давай-давай, – подумал он, – жди. Этот тип поднесет тебе подарочек\"\"

Он поспешно открыл глаза.

Помещение оказалось просторное, сильно вытянутое в длину, с земляным полом, засыпанным толстым слоем опилок. Это был внутренний дворик, накрытый двускатной стеклянной крышей. Вдоль сложенных из грубо отесанного камня стен тянулись простые деревянные скамьи, на вбитых в заполненные известковым раствором швы металлических крюках висело оружие и части доспехов. Глеб почти не сомневался, что все это так называемые новоделы, имитации настоящего старинного оружия, но даже они наверняка стоили хозяину немалых денег. Он сообразил, что перед ним что-то вроде домашнего ристалища – уютное местечко, где Круминьш и его единомышленники могли вдоволь лупить друг друга своими железками, не собирая при этом всякий раз толпы зевак.

Вдоль дальней торцовой стены, где в данный момент возился Круминьш, были выстроены в ряд несколько грубо выполненных чучел, одетых то в рваные, изрубленные кольчуги, а то и в обычную, хотя и весьма потрепанную современную одежду. Подойдя ближе, Глеб увидел, что они выполнены из не совсем обычного материала, который был, во-первых, очень недешев, а во-вторых, не слишком широко распространен.

– Знаете, что это такое? – спросил Круминьш, тыча пальцем в голую грудь одного из чучел.

Материал прогнулся и сразу же восстановил форму, как только Круминьш ослабил нажим. Глеб решил просто для разнообразия временно перестать прикидываться дурачком.

– Похоже на анатомическую резину, – сказал он. – Имитирует человеческую плоть, имеет такую же плотность. Применяется при испытаниях на безопасность различных механизмов, а также при прочих экспериментах, устанавливающих степень разрушений, наносимых человеческому организму тем или иным механическим воздействием.

– Ого, – с насмешливым уважением произнес Круминьш. – Завидная эрудиция. – Он откинул крышку стоявшего у стены деревянного, окованного темным железом ларя и вынул оттуда какой-то завернутый в мешковину продолговатый предмет. – Вот именно, механические воздействия... Это очень удобно во время тренировок. Увечья, нанесенные этим болванам, – он постучал пальцем по испещренному продолговатыми вмятинами, местами прорванному насквозь жестяному ведру, которое заменяло одному из \"болванов\" рыцарский шлем, – это реальные и порой очень серьезные травмы, которых удалось избежать на турнире. Удовольствие не дешевое, конечно. Вы даже можете назвать его роскошью, и я не стану с вами спорить. Но это очень удобно, поверьте.

– Верю, – сказал Глеб. – Если дополнительное удобство по карману, какой смысл себе в нем отказывать?

– Хорошо сказано, – похвалил Круминьш и, захлопнув крышку ларя, стал неторопливо развязывать шнурки, которыми была в двух местах перетянута мешковина.

Глеб окинул еще одним быстрым взглядом увешанные мечами стены и снова сосредоточил внимание на свертке. Он уже догадался, что находится внутри. Гроссмейстер решил тряхнуть стариной, блеснуть мастерством перед новичком, а знаменитый удар Готтенкнехта, естественно, выглядит не так эффектно, если его нанести тупым оружием. Следовательно, сейчас на свет божий будет извлечен тот самый, выкованный неизвестным московским умельцем клинок, кровавый след которого привел Сиверова сюда.

Проникавшие сквозь стеклянную крышу солнечные лучи золотили пыль, которая густыми облачками поднималась над мешковиной при каждом движении Круминьша. Чтобы так основательно пропылиться, эта тряпка должна была пролежать нетронутой не один год. А впрочем, точно такого же эффекта можно очень легко достичь, завернув вынутый из гитарного чехла клинок в первый попавшийся мешок из-под картошки, валяющийся в углу кладовой.

Мешковина почти беззвучно сползла вниз, обнажив сверкающую зеркальным блеском сталь. Меч был прямой, с заостренным концом и простой, надежной крестовиной. Рукоятку тугой спиралью обвивал потертый, потемневший сыромятный ремешок; тусклое стальное навершие в форме рыбьего хвоста даже на вид было тяжелым, напоминая о своем исконном назначении – служить противовесом клинку.

– Это вещь, – сказал Сиверов с восхищением, которое процентов на семьдесят было искренним.

– Да, – просто согласился Круминьш. – Настоящих кузнецов теперь осталось мало, но они есть. Надо только уметь искать. Станьте подальше, эта штука довольно острая.

Глеб с удовольствием подчинился, поскольку ему совсем не хотелось, чтобы \"эта штука\" ненароком срезала с него пару лишних килограммов.

– Кстати, Мастер, – сказал он, удалившись на безопасную дистанцию, – а вы в курсе этой нашумевшей истории с псковским тамплиером?

– О да, – довольно равнодушно ответил Круминьш, для разминки вращая кистью с зажатым в ней мечом. Тяжелый клинок крутился, как тросточка в руке солиста мюзик-холла, дробя отраженный солнечный свет. – Очень занятный казус.

– Мне не раз приходилось слышать, как этот казус называли открытием, – заметил Глеб.

– Разумеется, это открытие. Но оно, увы, ничего не меняет в общей картине тогдашней истории. Мало ли кого куда могло занести! Это же просто частный случай.

– А энклапион?

– Энклапиона жаль. Жаль именно как уникальной находки, доставшейся какому-то прохвосту. А вся эта шумиха вокруг шифрованной надписи... Не знаю. Вы, может быть, во все это верите?

– Как вам сказать... Хотелось бы верить. Но на самом деле, наверное, все-таки не верю.

– Хотелось бы? – Круминьш сделал пару свистящих взмахов мечом в горизонтальной плоскости. Рука его не останавливалась ни на секунду, с завидной ловкостью выделывая сложные фигуры тяжелым клинком, но он ни капельки не запыхался и говорил так непринужденно, словно они продолжали сидеть за столом. – А вот мне, наверное, даже и не хотелось бы.

– Почему же?

– Возраст, молодой человек! С возрастом начинаешь меньше увлекаться романтикой и больше думать о последствиях. Допустим, энклапион действительно содержит некое сообщение, указывающее, где искать известный вам предмет. Смотрите, что тогда получается. Энклапион украден, так? Следовательно, сейчас он находится в руках человека, моральные устои которого, мягко говоря, расшатаны. Боюсь, они у него вообще отсутствуют, эти устои... И вот такой человек, расшифровав надпись, открывает для себя путь к бессмертию и почти божественному могуществу. Вообразите, что он может натворить...

Замолчав, Круминьш сделал шаг вперед. Меч со свистом ринулся вниз и, описав в воздухе уже знакомую Глебу фигуру, отдаленно напоминающую незамкнутую восьмерку, устремился вверх. Раздался скребущий по нервам шелестящий лязг; одетое в рваную кольчугу чучело покачнулось на подставке, но не упало. Вырвавшийся на свободу клинок описал над головой Круминьша сверкающую окружность и легко, как кочан капусты, снес накрытую пустым ведром резиновую безликую башку. Проделано это было прямо-таки молниеносно, и Глеб понял, что произошло, только потому, что был готов к этому зрелищу.

– Пардон, – сказал Круминьш, опуская меч, – я, кажется, немного увлекся. Голова – это уже лишнее.

– Да, – сказал Сиверов, разглядывая \"механические повреждения\", о которых они беседовали пару минут назад, – после такого удара рубить голову уже необязательно.

Кольчуга была распорота наискосок, от бедра до плеча, а тугая анатомическая резина под ней взрезана, как скальпелем, до самого деревянного каркаса. Сиверов ткнул пальцем в разрубленную грудь, и чучело неожиданно распалось по линии разреза. Верхняя половина откинулась, как крышка диковинного чемодана, и закачалась на уцелевшей резине \"спины\", демонстрируя чисто, без единого скола, перерубленный \"позвоночник\", представлявший собой дубовую палку толщиной с черенок от лопаты.

– Фантастика, – сказал Глеб, которому все стало окончательно ясно. – Жутковатое зрелище.

– И вы по-прежнему хотите этому научиться? – с легкой насмешкой спросил Круминьш, аккуратно заворачивая меч в мешковину.

– По-моему, научиться этому невозможно. Но надо хотя бы попытаться. Не зря же я ехал в такую даль!

На самом деле Глеб был уже по горло сыт этой рыцарской забавой. Но отказаться от участия в ней, не вызвав подозрений хозяина, он не мог и потому продолжал играть свою роль, прикидывая, как бы вернуть разговор в нужное русло.

– Что ж, воля ваша. Выбирайте меч.

– Меч? – изумился Сиверов. – Право, Мастер, я не чувствую себя достаточно подготовленным для схватки с таким виртуозом, как вы.

– Никто и не говорит о схватке, – немного раздраженно объяснил Круминьш. – Вы просили показать удар? Извольте, я готов. Но я не могу поднять меч на безоружного человека. Можете, если хотите, считать это старческой причудой.

– Старческой? – подчеркнуто изумился Глеб.

– Благодарю за комплимент... Хорошо, пусть просто причудой. Капризом, если хотите. Но я уже не в том возрасте, когда легко менять привычки. Тем более если речь идет о замене хороших привычек дурными.

– Я бы поспорил, но против такого аргумента возразить трудно, – проворчал Слепой, снимая со стены первый попавшийся меч – тупой, с закругленным концом и исцарапанным от частого употребления лезвием.

Он пару раз взмахнул этой штуковиной в воздухе. Меч неплохо лежал в ладони, но был непривычно тяжелым. Мешал не столько его вес, вполне посильный для взрослого, здорового мужчины, сколько инерция, которую все время приходилось преодолевать.

Круминьш покосился на его довольно неуклюжие манипуляции и снял со стены точно такой же по длине и весу клинок. Это обстоятельство Глебу не очень понравилось, но он решил, что выбор одинакового оружия является частью личного кодекса чести Ивара Круминьша, выработанного так давно и настолько закостеневшего, что его требования выполняются даже тогда, когда идут вразрез со здравым смыслом. Наличие кодекса чести у этого мясника, спокойно потрошившего безоружных людей, выглядело чудовищным парадоксом, но Глеб Сиверов видывал и не такое. С самим собой человек всегда договорится; покойник не расскажет о допущенном тобой грубом нарушении дуэльного кодекса, а сам ты и подавно не станешь об этом болтать. А нарушения, о котором никто не знает, как будто и вовсе не было. Значит, можно и дальше блюсти свой драгоценный кодекс, выходя на посыпанную опилками арену с куском старательно затупленного железа в правой руке – точно таким же, как тот, которым размахивает кретин, стоящий напротив. Все по-честному, разве нет?..

– Значит, говорите, удар фон Готтенкнехта? – зачем-то переспросил Круминьш, легким пружинистым шагом подходя к Глебу. – Что ж, наблюдайте.

Он пустил свой меч по точно рассчитанной траектории, сделав это намного быстрее, чем Каманин, когда впервые демонстрировал Сиверову знаменитый удар. Закругленный кончик лезвия легонько чиркнул по одежде, вызвав знакомое желание зажмуриться и отпрыгнуть.

– Поняли? – спросил Круминьш. – Показываю медленнее. Смотрите. Плечо идет сюда, затем поворачиваете кисть... Видите? Очень важно не пропустить момент, поймать точку поворота, тогда инерция удара будет работать на вас – не мешать, а помогать. Это самое сложное – не пропустить момент. Вот так примерно. Смотрите, показываю еще раз.

Он занес клинок, и в этот момент, за долю секунды до того, как меч рванулся вниз, Глеб уловил в глазах Круминьша какой-то короткий, как вспышка молнии, холодный блеск. Эта мимолетная вспышка, которой, вполне возможно, на самом деле и не было, подсказала ему, что произойдет дальше, и он каким-то чудом ухитрился выставить перед собой меч, который принял на себя чудовищный удар – скорее по счастливой случайности, чем благодаря искусству Сиверова.

Раздался короткий тупой лязг, Глебу почудилось, что он увидел отлетевшую в сторону бледную красноватую искру. Меч ему удалось удержать только потому, что он успел схватиться за рукоять обеими руками. Кисти и запястья у него онемели, и он даже не сразу сообразил, что удар Гроссмейстера отшвырнул его на пару шагов назад.

– Неплохая реакция, – похвалил Круминьш, одним плавным, стремительным движением покрывая разделявшее их расстояние. Меч опять порхал в его руке с такой скоростью, что за ним было трудно уследить. – А так?

За вопросом немедленно последовал новый удар, нанесенный без затей, сверху вниз, словно Гроссмейстер собирался разрубить Глеба надвое, как полено. Тупой или нет, меч в его руке обладал достаточными весом и инерцией, чтобы развалить череп пополам до самого подбородка. Сиверов успел только вскинуть свой меч над собой, схватившись левой рукой за лезвие, и, когда металл ударился о металл, упал на одно колено, почти раздавленный нечеловеческой силой этого удара.

Ему тут же пришлось нырнуть вбок и перекатиться через плечо, уходя от нового свистящего взмаха, грозившего снести ему голову. Снова приподнявшись на колено, Глеб наугад махнул мечом, и Круминьш отпрыгнул назад, потирая чувствительно ушибленную голень.

Воспользовавшись добытой с риском для жизни паузой, Слепой поднялся на ноги.

– У вас странные педагогические приемы, Гроссмейстер, – сказал он. – Скажите, сколько ваших учеников зарыто в саду? Или вы хороните их прямо тут, под этими опилками?

– Я не убиваю своих учеников, – сообщил Круминьш, выпрямляясь и опять начиная вертеть мечом, как клоунской тросточкой.

– В самом деле, зачем это вам? – сказал Глеб. – Кандидатов в покойники и без них хватает.

– И один из них в данный момент передо мной, – закончил Круминьш и бросился в атаку.

Сиверов сопротивлялся как мог, но это было безнадежно. Два или три удара он отбил и даже один раз ударил противника по плечу – правда, плашмя и довольно слабо, – но потом что-то произошло, и, когда звон в ушах стал не таким оглушительным, Глеб обнаружил себя распростертым на земле, с запорошенным опилками лицом, без меча, с разламывающейся головой и тупо ноющей кистью правой руки. Круминьш возвышался над ним, широко расставив ноги, и они с Глебом смотрели друг на друга поверх лезвия меча, скругленный конец которого легонько упирался Сиверову в глотку. Меч был тупой, но Глеб, как никто, знал, что при желании прикончить человека можно даже пальцем. Что уж говорить об этой тяжеленной железяке, особенно когда она в руках у такого умельца!..

– Дурачина ты, простофиля, – с горечью процитировал он, имея в виду самого себя, – не садися не в свои сани...

– Да, – поняв, как ни странно, о чем идет речь, откликнулся Круминьш, – вы совершили большую ошибку, придя сюда безоружным. Такую же большую, как тот пугач, что вы оставили в машине.

– Бинокль, – с горечью сказал Сиверов. – Не стыдно подглядывать из-за занавески?

– Нет, не стыдно. Кто предупрежден, тот вооружен – слыхали? Или ваши познания ограничиваются \"Сказкой о рыбаке и рыбке?\"

– Вы проиграли, Гроссмейстер, – заявил Глеб, лежа на спине, распластанный, как лягушка на предметном стекле микроскопа. – Рассчитывать вам не на что. За мной придут другие.

– Сомневаюсь, – возразил Круминьш. – Ваш хозяин – трус без малейшего понятия не только о чести, но даже и об элементарных приличиях. Потерпев неудачу один раз, он будет еще очень долго собираться с духом... если вообще когда-нибудь соберется.

Несмотря на свое отчаянное положение, Слепой нашел в себе силы удивиться. Ему доводилось слышать разные отзывы о Федоре Филипповиче, но трусом генерала Потапчука до сих пор не называл никто. Откуда Круминьш узнал, что на него готовится покушение и кто его готовит, гадать не приходилось. Видимо, обтерханный \"Валдис\" не упустил случая срубить лишнюю копейку... Иуда засаленный.

– Странно слышать рассуждения о чести и приличиях от такого мясника, как вы, маэстро, – заявил Глеб. Он мог поддерживать эту бредовую беседу часами, поскольку в данный момент только она продлевала ему жизнь.

Круминьш, похоже, тоже это понял:

– Будем считать это бессмысленное оскорбление предсмертной молитвой. Ступай с миром.

Он немного приподнял меч с явным намерением хорошенько ткнуть Сиверова этой железкой в гортань, но его остановил неожиданно раздавшийся крик:

– Ивар, стой! Что ты делаешь? Это же не тот!

Круминьш машинально повернул голову на крик. Кончик меча при этом немного отклонился в сторону, и Глеб, решив больше не испытывать судьбу, принялся действовать.

Он отбил предплечьем продолжавшее угрожать его горлу лезвие и изо всех сил ударил ногой – раз, а потом, когда меч, кувыркаясь, отлетел в сторону и зарылся в опилки, еще раз, продолжая то, что было так удачно начато. Вообще-то, кому-нибудь другому хватило бы и этого, но Круминьш оказался по-настоящему крепким орешком, и Глебу пришлось нанести ему еще пару-тройку точно рассчитанных ударов. С мечом в руке Гроссмейстер был бог, но с голыми руками ему против Слепого было не устоять, хотя удар он держал неплохо и сбить его с ног оказалось нелегко. Однако теперь, когда они поменялись ролями, это стало делом времени. Каждый нанесенный Сиверовым удар сопровождался сдавленным женским криком, но Глеб до поры не обращал на свою спасительницу внимания, следя только, чтобы она не подкралась со спины и не огрела его чем-нибудь по затылку. В этом помещении, пропади оно пропадом, было сколько угодно предметов, представлявших реальную угрозу для здоровья и жизни даже в хрупких женских ручках...

Круминьш был силен, но прошло не больше полутора минут, прежде чем он, в свою очередь, распластался на спине, а Глеб с удобством разместился на его широченной груди, придавив коленями раскинутые в стороны руки. Слепой замахнулся, намереваясь хорошим ударом в челюсть обеспечить себе хотя бы несколько минут передышки, в которой остро нуждался, и сказал:

– Спокойной ночи, маэстро.

– Так, по-вашему, это я – мясник? – На разбитых губах Круминьша появилась улыбка, смотревшаяся жутковато из-за того, что зубы у него были густо перепачканы кровью. – Кто бы говорил...

– Как аукнется, так и откликнется, – сообщил ему Глеб, и в этот момент его дернули за шиворот, причем с такой силой, что ему едва удалось сохранить с таким трудом отвоеванную позицию.

– Прекратите немедленно, идиот! – выкрикнул прямо ему в ухо смутно знакомый женский голос с прибалтийским акцентом, который теперь, когда его обладательница была взволнована, звучал намного явственнее, чем раньше. – Это совсем не тот, кто вам нужен!

Глава 20

Такси укатило, оставив ЕГО на вымощенном гладкими цементными плитками тротуаре. Воздух пах морем и соснами, ветерок приятно обдувал пропотевшую за время поездки спину – в такси не было кондиционера, а солнце, хоть и прибалтийское, светило вовсю, словно стремилось зарядить землю энергией, которой хватит на неизбежно долгие месяцы ненастья и слякоти.

Гроссмейстер огляделся. Сюда он попал впервые и вынужден был признать, что местечко Круминьш себе выбрал, что называется, штатное – тишина, покой, море, сосны, дюны... Словом, все как положено. Да, ничего не скажешь, раньше дружище Ивар жил скромнее. И как это он ухитрился так подняться? Ну, да ничего удивительного, он всегда умел падать, как кошка, на все четыре лапы...

Сориентировавшись по номерам, он двинулся вдоль улицы и очень скоро увидел коттедж, который искал. Ха, коттедж! Настоящий замок, и небось внутри полным-полно антикварного барахла. В том числе, между прочим, и энклапион, на который эта латышская морда не имела никакого права. Энклапион, изготовленный в двенадцатом веке, на заре существования ордена – в то самое время, когда крестоносцы, согласно некоторым источникам, вывезли из Палестины чашу Святого Грааля; энклапион, который, как теперь был совершенно уверен Гроссмейстер, служил путеводной нитью для того, кому суждено отыскать утерянное сокровище. Кому это суждено? А вы догадайтесь с трех раз. Ясно кому – ЕМУ!

Он остановился и задумчиво потащил из кармана сигареты, разглядывая стоявшую напротив дома Круминьша \"тойоту\". Судя по номерам, машина была местная, рижская, но принадлежала она не Круминьшу, потому что его \"мерседес\" торчал на дорожке перед запертым гаражом. Если только этот тип не зажрался настолько, что один разъезжает сразу на двух машинах...

Подумав об этом, он немедленно вспомнил другую машину, красный \"порше\", а также человека, который этой машиной управлял, и торопливо зачиркал колесиком зажигалки. Потом, когда все вернется на круги своя, можно будет снова бросить курить. А можно и не бросать. Бессмертному не страшен рак легких.

Табачный дым, как когда-то, помог успокоиться, отбросить посторонние мысли и сосредоточиться на главном. \"Тойота\" была неплохим средством передвижения. Он рассчитывал, покончив с делами, уехать на машине Круминьша, но запасной вариант никогда не помешает. К тому же эти \"мерседесы\", особенно новые, напичканы таким количеством противоугонной электроники, что их порой не могут заставить сдвинуться с места даже хозяева. У нас, в России, девять десятых всей этой транзисторной требухи сразу демонтируют и выкидывают вон, чтоб не мешала нормально ездить, но тут вам не Россия, тут Латвия, Евросоюз. Они тут готовы в себя самих электронных чипов напихать, лишь бы Европа их за это похвалила, посчитала за своих...

Попыхивая сигаретой, Гроссмейстер прогулочным шагом прошелся вдоль левого борта \"тойоты\". Удача сегодня, без сомнения, была на его стороне: в замке зажигания машины торчал забытый хозяином ключ. Наверное, просто оставленный: чего с ним возиться, когда вокруг на двадцать километров ни одной подозрительной русской рожи?

Гроссмейстер ухмыльнулся: ку-ку, ребята, а рожа-то тут как тут! Он огляделся, никого не увидел и, повинуясь внезапному импульсу, открыл дверцу.

Водитель \"тойоты\" явно не отличался крупными габаритами, и за руль Гроссмейстер не скользнул, а втиснулся. \"Что, черт возьми, я делаю? – подумал он, до упора отодвигая назад сиденье, и тут же ответил на свой вопрос: – Испытываю судьбу. Подбрасываю монетку: орел или решка? Вот посижу здесь пару минут, даже дверцу закрывать не стану. Поймают – скажу, что перегрелся на солнце, увидел открытую машину и просто присел, чтобы не грохнуться в обморок. А не обратят внимания – значит, все в порядке, бог на моей стороне, и можно действовать дальше...\"

Привычка подозревать всех, даже себя самого, взяла верх и на этот раз: ему немедленно пришло в голову, что эта дурацкая выходка с проникновением в чужую машину была продиктована тайным, неосознанным стремлением угодить в лапы местной полиции, которая остановила бы его, помещала осуществить задуманное. Он немедленно обозлился на себя за малодушие, которое много лет очень успешно скрывал не только от окружающих, но и от себя самого. Только два человека сумели его раскусить: Круминьш, умевший, казалось, видеть людей насквозь, и эта сука, которая предала его в самый ответственный момент. Ну, да чего еще он мог от нее ожидать? Тот, кто предал однажды, непременно предаст снова...

Рассвирепев от этих мыслей, он совсем уже собрался вылезти из машины, но тут в коттедже, возле которого она стояла, открылась дверь. Спасаться бегством было поздно. Гроссмейстер скорчился на водительском месте, и ничего не произошло: какой-то средних лет латыш в светлой шкиперской бородке, скользнув по нему равнодушным, невидящим взглядом, не спеша зашагал вдоль улицы, одной рукой придерживая за поводок раскормленную до полного безобразия дворнягу, а другой сжимая небольшой совок и черный полиэтиленовый пакет. Ни \"тойота\", ни Гроссмейстер аборигена не заинтересовали; следовательно, машина была не его. Тогда чья?

Гроссмейстер посмотрел на дом Круминьша. Ясно чья. Этой суки. Взяла, наверное, напрокат. Она ведь у нас терпеть не может общественный транспорт, к которому причисляет и такси. Она у нас дама сердца, королева...

Толкнув прикрытую дверцу, он приготовился выходить и вдруг заметил торчащий из-под крышки перчаточного ящика кончик розовой атласной ленты. \"Подарочек, – подумал он с очень неприятным чувством. – Либо везла любимому, да так торопилась к нему в койку, что забыла передать, либо, наоборот, получила от него и забыла в машине – не иначе как по той же причине. Ну-ка, что у нас там?\"

Он откинул крышку и начал вытаскивать из ящика содержимое: розовую ленту, смятую в ком пеструю оберточную бумагу, кусок какого-то драного целлофана, картонную коробку из-под зефира, вместо зефира набитую почему-то медицинской ватой... Рука замерла, нащупав в глубине ящика металлический предмет, а затем медленно, осторожно извлекла наружу огромный серебристый револьверище, на длинном стволе которого красовалась четкая, глубоко выбитая надпись \"Smith&Wesson\".

– Ни хрена себе подарочек, – вслух произнес Гроссмейстер, торопливо пряча револьвер под приборную панель.

Он проверил барабан, оказавшийся полным, и снова запустил руку в перчаточный ящик, уверенный, что это еще далеко не все сюрпризы.

Помимо запасных патронов, он выудил из ящика несколько фотографий Круминьша и схему поселка, на которой жирным крестом был помечен его дом.

– Ага, – сказал Гроссмейстер. Он понял свою ошибку.

Машина принадлежала вовсе не его бывшей любовнице. На ней приехала ищейка, которая тоже охотилась за энклапионом. Значит, этот тип все-таки добрался до места. И поскольку белокурый мясник окончательно сошел с нарезки и отказался выполнить последнее поручение Гроссмейстера, ищейка застала Круминьша живым и здоровым и прямо сейчас, надо полагать, толкует с ним по душам – то есть делает именно то, что Гроссмейстер всеми силами пытался предотвратить. Что ж, значит, так тому и быть. Трупом больше, трупом меньше – какая разница?

Засовывать длинноствольный револьвер за пояс брюк сзади, не вылезая из машины, было дьявольски неудобно, но он с этим справился. Выбравшись наружу, одернул рубашку, захлопнул дверцу и, расправив плечи, неторопливо зашагал через дорогу к дому Ивара Круминьша.

* * *

Второй раз за истекшие две минуты услышав из уст своей недавней попутчицы утверждение, что \"это не тот\", Глеб, несмотря на овладевшее им недоумение, совершенно не к месту развеселился.

– Какая встреча! – сказал он. – А вам самой не кажется, что вы немножко повторяетесь?

– Что делать, если вы оба такие болваны? – сдувая со лба упавшую прядь волос, которые теперь были светло-русыми, сердито сказала Анна.

– Не знаю, как это объяснить, но чувствую, что она права, – сказал Круминьш, на котором Сиверов до сих пор сидел верхом. Вид у Гроссмейстера был совершенно обалделый, и Глебу оставалось только надеяться, что сам он выглядит не так глупо.

– У меня такое же чувство, – признался он, – и я, как и вы, не могу его объяснить. Может, не будем обращать внимания на эту мелочь и продолжим наши игры?

– Может, вы все-таки с меня слезете? – раздраженно осведомился латыш. – Не надоело играть в лошадки?

– Представьте себе, ни капельки, – сообщил Глеб. – Да и стоит ли слезать? – добавил он с сомнением. – А вдруг вы не поверили, что я \"не тот\", и опять начнете тыкать в меня вашими вертелами?

– Думаю, мы уже достаточно помахали конечностями и теперь можем для разнообразия просто поговорить, – сказал Круминьш.

– Наконец-то хоть кто-то сказал что-то умное, – заметила Анна, поднимаясь с колен и озабоченно рассматривая пальцы. – Ну вот, я из-за вас ноготь сломала.

– Да, – задумчиво произнес Глеб, – кому-кому, а вам, Мастер, пожалуй, уже и впрямь достаточно.

– Слезайте с меня, хвастун, – проворчал Круминьш, и, когда Слепой подчинился, с кряхтением поднялся на ноги. Он попытался выпрямиться и тут же, охнув, согнулся опять, прижимая обе ладони к ушибленному боку. – Надо признать, вы тоже мастер. Впервые вижу человека, который так дерется голыми руками.

Глеб как мог отряхнул одежду, гадая, что все это может означать. Что это значит – \"тот, не тот\"? И почему Круминьш, таинственный и кровожадный ОН, минуту назад так рвавшийся убить гостя, вдруг сделался таким спокойным, чуть ли не дружелюбным? \"Не тот\"... Может быть, дело именно в этом? Или его просто водят за нос, а потом, улучив момент, постараются все-таки отправить к праотцам? Предложат кофейку с цианидом, и всего делов...

Круминьш, кряхтя, добрел до ближайшей скамейки и сел.

– Какого черта вам от меня надо? – раздраженно спросил он.

– Для начала верните энклапион, – напрямик заявил Глеб. – А о вашей выдаче российским властям пусть договариваются дипломаты. Если не договорятся, я вернусь, и на этот раз пистолет будет при мне.

– Что? Какой энклапион?! Что вы несете, молодой человек?! Я что, так сильно вас контузил? – Круминьш либо был великим актером, либо действительно ничего не понимал. – Ты понимаешь, что он несет? – беспомощно спросил он, повернувшись к Анне.

– Да, – просто ответила она. – Видишь ли, он из ФСБ.

На ней было простое белое платье почти до пят, безо всяких интригующих разрезов, а волосы, как только теперь разглядел Глеб, были влажными. Видимо, пока мужчины выясняли отношения, она плескалась в душе, а то и нежилась в ванне после утомительного перелета в компании болвана из ФСБ...

– Я слышал, что в эту организацию нарочно берут одних идиотов, – вторя его мыслям, проворчал Круминьш, – но, признаться, не верил в это. Кажется, я ошибался.

– Ну вот, начинается, – сказал Глеб. – Кажется, я зря вас отпустил.

– Это я напрасно сразу не снес вашу дурную башку, – не остался в долгу Круминьш.

– Какой слог! – восхитился Сиверов. – А еще Гроссмейстер!

– Лучшего вы не заслужили, – послышалось в ответ.

– Хватит! – прикрикнула на них Анна. – Что вы выпендриваетесь, как два подростка перед молоденькой учительницей? Вы хотели поговорить, так говорите!

– На кухне, – немного смущенно предложил Круминьш.

– Только, чур, кофе варю я, – сказал Глеб, который умел скрывать смущение, но тоже чувствовал, что в словах Анны есть большая доля горькой правды. \"Потому что нельзя быть красивой такой\", – подумал он себе в оправдание и, вспомнив Гену Быкова, немного повеселел.

На кухне Круминьш сразу же уселся за стол, а женщина захлопотала вокруг него с перекисью, йодом и пластырем. Этих хлопот ей должно было хватить надолго, но Глеб, возясь с приготовлением кофе, все-таки старался не поворачиваться к этой парочке спиной. Просто на всякий случай; странно, но эти двое, являвшиеся, по всем имевшимся у него сведениям, жестокими и хладнокровными убийцами, вызывали у него не ненависть, а какую-то безотчетную симпатию.

– Так я вас слушаю, – сквозь зубы сказал Круминьш и все-таки, не выдержав, зашипел.

– Терпи, – строго сказала Анна. – Мужчина называется...

– А если щиплет!..

– Вы слушаете? – неподдельно изумился Глеб. – Вы – меня?!

– А вы знаете что-нибудь о презумпции невиновности? Человек невиновен, пока era вина не доказана. Валяйте, доказывайте. Объясните хотя бы, на каком основании явились сюда, ко мне. Только больше не врите.

Он опять зашипел, дернулся и получил легкий дисциплинирующий подзатыльник.

– Хорошо, – сказал Глеб, одним глазом следя за кофе, а другим на всякий случай высматривая хоть что-нибудь, что могло бы сойти за оружие. – Попробую.

Он начал рассказывать все с самого начала, стараясь ничего не упустить – про журналистку Антонину Корсак, про исчезновение энклапиона, про вспоротые наискосок тела, про газетные статьи и незавидную судьбу их автора, про блондина в мотоциклетной кожанке, про гитарный чехол и \"Шерон Стоун\", а также про двух подростков, застреленных из старенького парабеллума просто за то, что оказались в неудачном месте в очень неподходящее время. Дойдя до своего знакомства с Каманиным, он немного замялся, но все-таки выложил все, что узнал во время того разговора: про меч, способный резать людей, как масло, про рижский клуб, про старую дружбу, про отбитую невесту и украденный бизнес. Про коронный удар Ульриха фон Готтенкнехта он, разумеется, тоже упомянул, а закончил свой рассказ демонстрацией корешков авиа– и железнодорожного билетов, выписанных на имя гражданина Латвии Ивара Круминьша.

За время этого рассказа раны хозяина были обработаны и перевязаны по всем правилам медицинской науки, а приготовленный Сиверовым кофе продегустирован, признан превосходным и выпит до последней капли. К концу повествования Круминьш помрачнел, как грозовая туча, но вопрос, который он задал после продолжительной тягостной паузы, был обращен не к Глебу, а к Анне:

– Ты об этом знала?

Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Нет. Об убийствах я узнала только после смерти журналиста, а обо всем остальном еще позже. Гораздо позже. В самом конце. И сразу полетела к тебе. Я... Просто я больше не могла. Все ушло, осталась только мерзость. И прогрессирующее безумие.

Глеб курил, деликатно глядя в сторонку.

– Хорошо, – тяжело вздохнув, сказал Круминьш. – Теперь послушайте, как все это было на самом деле.

– Если вы позволите, я не хотела бы присутствовать при этом... этом разговоре, – сказала Анна. – Я действительно очень устала, и у меня зверски болит голова.

– Конечно, – почти в один голос сказали мужчины и встали, когда она поднялась из-за стола.

– Так вот, – проводив ее долгим взглядом, снова заговорил Круминьш, – вышла ошибка, и виноваты в ней вы сами. Нечего было трясти передо мной своим Готтенкнехтом. Тоже мне, агент под прикрытием! Хотя бы в книжку заглянуть потрудились... В ордене храма никогда не было такого магистра, а раз не было, то и мемуаров никаких написать он, соответственно, не мог...

Минут через пять Глеб начал осознавать, что его безбожно надули. Через десять он уже все понял и ждал, когда Круминьш, наконец, закончит говорить, чтобы сразу же позвонить Федору Филипповичу. Ложь была беспардонной, а надувательство – таким наглым, что мысль о нем просто никому не приходила в голову. Самое смешное, что все это могло увенчаться успехом, но, как это часто происходит, недурно задуманная операция сорвалась из-за пустяка: убийца почему-то не приехал, а Глебу, которого Круминьш по ошибке принял за него, посчастливилось уцелеть. И теперь правда вылезла наружу, как шило из мешка, ветхая дерюга вранья расползалась прямо на глазах, готовясь похоронить ЕГО под невообразимой грудой кровавых мерзостей, которую ОН наворотил за последние несколько недель... а может быть, и лет.

– Извините, что я вас немного того... помял, – сказал Глеб, когда Круминьш умолк.

– Шрамы украшают мужчину, – невесело усмехнулся Гроссмейстер. – Главное, что все остались живы.

– Да, это главное, – согласился Сиверов, промолчав о том, что живы остались далеко не все.

Круминьш опять прочел его мысли.

– А что будет с ней? – спросил он, одними глазами указав на дверь, за которой четверть часа назад скрылась Анна.

Глеб пожал плечами.

– Это решать не мне. Она – одна из ключевых фигур в этом деле, без ее показаний суд превратится в пустую трату времени. Я хотел бы пообещать, что она пройдет по делу свидетелем, но вы же понимаете...

– Да, – сказал Круминьш, – понимаю. Решать не вам. И с точки зрения любого закона она никакой не свидетель, а прямой соучастник... Так? Только имейте в виду, я ее больше от себя не отпущу.

Слепой снова пожал плечами. Правое плечо сильно болело.

– Тогда бегите. Что я еще могу вам сказать? Превратите все свое барахло в деньги, а лучше просто бросьте, забирайте ее и бегите на край света – туда, где даже я не смогу вас достать. Потому что приказы себе отдаю тоже не я.

– Зря вы на себя клевещете, – сказал Круминьш.

– Да я уже и не знаю, клевета ли это на самом деле, – в приливе внезапной откровенности признался Сиверов.

– Вряд ли мне по силам вас утешить, – заметил Круминьш.

– А мне – вас, – огрызнулся Глеб. – Хотите еще кофе?

– Пожалуй, – оживился латыш. – И не забудьте, вы мне обещали ре...

Он не договорил, потому что в это мгновение откуда-то сверху послышался приглушенный женский крик, а вслед за ним раздался гулкий, как из ружья, оглушительно громкий выстрел.

Мужчины одновременно бросились к дверям и столкнулись в чересчур узком для них двоих проеме. Все-таки Гроссмейстер был ненормально силен и тяжел – налетев на него, Глеб отскочил, как резиновый мячик от кирпичной стены, и обрушился в угол, увлекая за собой, как ему показалось, целый миллион надраенных до блеска медных сковородок, тазов, кастрюль и ковшиков. При этом он опять чувствительно приложился затылком, и, пока перед глазами у него порхали разноцветные искры, а медный инвентарь, мелко дребезжа, успокаивался на каменном полу, события развивались. Сквозь звон в ушах Сиверов слышал тяжелый топот сначала на лестнице, а затем в коридоре второго этажа. Потом наверху распахнулась, с грохотом ударившись о стену, какая-то дверь, послышался густой нечленораздельный рев – как показалось Глебу, на два голоса, – один за другим ударили еще два выстрела, а потом затрещало дерево, с громом опрокинулась какая-то мебель, зазвенело разбитое стекло, и стало тихо.

С трудом, опираясь о стену, Слепой поднялся на ноги и, пьяно поматывая гудящей, раскалывающейся от боли головой, побрел наверх. Похоже было на сотрясение мозга, как минимум легкое. Здоровенный кухонный нож неведомо когда и как очутился у него в ладони, а ощущение, что эта история наконец-то закончилась, крепло с каждым шагом. Как и уверенность, что хеппи-энда не будет.

Он вскарабкался на второй этаж. Дверь одной из комнат была распахнута настежь, и из нее в длинный неосвещенный коридор падал толстый сноп солнечного света, в котором мирно танцевали пылинки. Глеб уловил знакомый кисловатый запах пороховой гари.